Полынок. Книга 1

Платон поднял голову на голос - на воротах, как на лошади, верхом сидел мальчонка лет шести.

- Мамка, - крикнул он,- здеся мужик чой-то спрашивает!

– Слезь, паршивец окаянный, с ворот, покель голову не сломал! - послышался женский голос.

– Что ты, мамка, всё беду накликаешь!

- Ах ты чумовой! Ищо вздумал меня учить, счас получишь берёзовой каши!

В отворённую калитку выглянула босая баба в домотканой юбке, с подотканным передником, в ситцевой линялой кофтенке. Сама кругленькая, ладненькая, лицо засеяно оспинками, живот торчком, бока подпёрты кулачками.

- Хто тута ищо?

Платон, прижимая к себе младенца, чуть наклонился вперед, сказал:

– Доброго вечеру, хозяйка! С Кедрачей мы идём. Не дозволите ли переночевать?

Баба оглядела его с ног до головы, остановила взгляд на ребёнке, поблымала глазами:

- Ну, дак чё не пустить, ежели люди добрые? Робёнка и матерь в избу пущу, а тебя, вона, - на сенник.

– Да мы вдвоём с мальцом, померла мать его, ему - то ещё и недели нет. Баба вышла за калитку, оглядела их, перекрестилась:

- Царствие ей небесно! Как звали - то жену?

– Василисой, - тихо ответил Платон.

Женщина положила ещё несколько мелких крестов на себя:

- Царствие небесно рабе Василисе, да успокой, Господь, её душеньку! Да спаси и сохрани невинную душу дитя неразумного! Заходи во двор, хозяина сейчас покличу, навоз убирает. Ерофей, а Ерофей, поди сюды!

- Да чё ты, подождь, туточки работы осталось на три вилы, -откликнулся мужской голос.

- Присядьте на крылечко, снимайте берестень и котомку, - помогла Платону стащить их с плеч. Из избы вышли две тёмноволосые девчушки в небелёных рубахах и домотканых сарафанах, с плетёными поясками, присели на крылечко и, смотря на Платона, заковырялись в носу. Из амбара послышалось пыхтение и сопение, начали раздаваться глухие удары. Девочки вскочили, побежали к амбару, заглянули в открытую дверь, закричали в два голоса:

- Мамка, а мальчишки снова бьются!

Баба схватила метлу и пошла в амбар, оттуда раздался её голос:

- На тебе, на тебе, разбойники, неслухи, не дети, а супостаты! Отец, а отец, неси-ка вожжи!

Из амбара выкатились клубком мальчишки, продолжая награждать друг друга тумаками, к этой куче подбежал крепкий бородатый мужичок в одних портах, с блестящей от пота спиной и вожжами в руках. Он стал нахлёстывать пацанов, те кинулись врассыпную, почёсывая ожжённые вожжами бока, зашмыгали носами. Отец погрозил им:

– А ну, марш на реку за гусями, да возьмите мешок, лебеды нарвите утяткам.

Мать крикнула:

- Сами ополоснитесь на реке, а то оставлю чумазых без паужинки.

Четверо мальчишек, подталкивая друг друга в спины, выкатились за калитку.

- Ить, пострелята, - незло сказал мужик и улыбнулся.

- Ерофей, - обратилась баба к мужу,- тута просятся на ночёвку с Кедрачей: жонка померла, один он с мальцом! Ну чё, пустить али как?

Хозяин осмотрел с прищуром Платона, махнул рукой:

- Пусть ночует, тока одну ночь!

И снова пошёл к коровнику, по пути пошлёпал чёрно-белую корову с округлыми боками, которая задумчиво и сонно гоняла хвостом мух. Хозяин принёс огромную охапку сена, закинул в коровник, ещё принёс свежескошенной травы и, пришлепывая корову по холке, сказал ей:

- Ну, поди на место.

Ребёнок запищал и заворочался на руках Платона, он засуетился. Баба подошла к нему и протяжно проговорила:

- Ну, айдате в избу, - протянула руки, чтобы взять младенца. Зашли в тёмноватую избу, в ней желтели воском намытые полы, домотканные половички нарядом полосок светлили сумерки. Перекрестившись, Платон присел на лавку у двери. Баба с ребёнком обтёрла у порога босые ноги об мокрую тряпку, прошла от двери к другой лавке, положила ребёнка. Развернула одеялко, перематки, запричитала:

- О, да тут мужичок, да махонький, ещё пуповина не отсохла. Ох, упрел весь, ишь как посыпало! Ох, милок ты мой, - приговаривала она над ребёнком, - младенца надо обихаживать, куды ты с ним? Далече?

Платон, глядя в пол, соврал:

- В Берёзовое иду, там родня у меня.

- Ежели к родне, так это хорошо. Ему уход и кормилица нужны, пропадёт он с тобой, купать его надо!

Младенец с удовольствием потягивался, кряхтел, чмокал, выражая своё удовольствие от свободы тела.

- Приглянь, - сказала хозяйка. – Сейчас ему баньку сготовим небольшую.

Она вышла, брякая чем-то в сенях. Скоро вернулась, принесла молока.

- А рожок-то есть? - спросила Платона.

- Есть, есть, - суетливо зарылся тот в котомке. Подал женщине рожок. Она взяла, налила в миску воды с самовара, обмыла его. В небольшую чаплашку плеснула молока, долила чуток горячей воды, пристроилась к ребёнку и начала кормить его. Платон проговорил:

- Выйду я на двор покурить.

Она ответила:

- Ну поди-поди.

Платон вышел из избы, присел на крылечко, в голове билась мысль: «Уйти бы незаметно, но никак это невозможно».

Во дворе были дети: двое старательно мели двор, двое постарше поливали капусту, носили воду из бочек на огород. Девки в ведре мяли вареную картошку с лебедой, собираясь кормить уток и гусей в загоне.

" Да, уйти никак нельзя, - думалось Платону. – Может, на рассвете, когда все будут спать?"

Синим уютным дымком закурилась банька. Пришёл, хмурясь, хозяин.

- Как кликают-то тебя? Я-то Ерофей.

- Платон, – не поднимая головы, ответил тот.

- Ты тут шибко не балуй с куревом-то. Не дай Бог погорим!– пробурчал хозяин. – Я-то не курящий, ни к чему это баловство. Пойду сведу мерина к воде, – пошёл на конюшню, вывел под уздцы каурого мерина с поникшей головой. Тот мотал башкой, тянулся мордой к хозяину.

- Ноо, не балуй, - ворчал мужик, трепля коня по шее.

Из избы вышла хозяйка с младенцем. Крикнула девкам:

- Лушка, Фенька, айда-те в баньку мальца намоём. Да сами ополоснёмся.

Девки кинулись за матерью в баньку. Через некоторое время, женщина выглянула из баньки, крикнула Платону:

- Слышь-те, несите мокрые перематки – ополосну!

Платон вошёл в избу, из котомки достал мокрые перематки, закисшие от мочи, постучался в предбанник. Баба выглянула из-за двери в исподней рубахе, взяла тряпье. Платон начал осматривать двор.

«Да, - подумал он, - крепкое хозяйство, - чёрной завистью налились его глаза. Но через мгновенье это все его отпустило, - что злиться, и у него всё это было - проклятущая пьянка!" Мысли прервал голос хозяйки:

- Ну вот, накупали мальца-то. Всего упарили, спит. А как зовёте-то его?

- А никак, - ответил Платон, - не окрещён ещё.

- О, Господи, свят-свят, - закрестилась женщина. – Надо срочно крестить. А-то погибнет душа невинная. Имечко надо дать.

Платон, смотря себе под ноги, тихо проговорил:

- Да вот, как придём на место, так и окрестим. Всё как положено сделаем, – сам не зная, правду ли говорит, или так, для успокоения женщины.

Вернулся хозяин с мерином, скомандовал:

- Ну, ребятишки, мыть ноги да в избу айда! – Посмотрел на небо, где тонким серпом месяц повис над лесом, - Это к вёдру!

Вечерний воздух был наполнен мятой, которая, слегка подвявшая, лежала на крыльце, звенели комары, спускалась ночь. Вышла хозяйка, неся на пузе самовар. Ерофей крикнул:

- Не таскай тяжёлого! - улыбнулся в усы, - в тяжести она седьмым.

- Ваньша, запали самовар! Ды, веди ужо баушку в дом, небось уснула, сидючи за воротами.

- Сейчас, батя, сделаем!

Парень быстро наладил самовар, подошла хозяйка с заварником. С крыльца взяла мяту, положила в чайник:

- Ох, духмянно! – втянула воздух из чайника. – Вань, закипит – зальёшь кипяточком!

Обратилась к Платону:

- Ну, подите умойтесь с кадушечки сзади избы.

Платон пошёл за избу, на кадушке посередь её была дощечка. На ней стоял ковшик. Он взял его, зачерпнул воды, полил себе на руки, плеснул на лицо, положил ковш, вышел из-за избы, не обращаясь ни к кому, сказал:

- Пойду лучше на реку ополоснусь!

Хозяин с хозяйкой переглянулись. Мужик крикнул детям:

- А пойдите с пришлым ещё поботькаться в воде!

- Ура,- закричала ребятня и с шумом и гиком выбежала за ворота.

Платон вышел со двора за детьми. С дороги свернули в придорожный бурьян. Шумно спустились к реке. Легкие сумерки притемнили воду в реке. Тягучим течением вода облизывала огромные камни. Несколько деревенских ребятишек плюхали реку, визжа эхом над рекой. Платон снял рубаху, порты, поршни. Остался в исподних подштанниках. Подошёл к мелководью, быстро раздвигая коленями воду, вошёл в реку. Нырнул в темноту воды, вынырнул, хлебая воздух. Поплыл размашисто против течения, лапая воду, фыркая, наслаждаясь прохладой. Доплыл до середину реки, развернулся на спину, течение плавно понесло его, подгрёб ближе к берегу, несколько раз с удовольствием нырнул, выскакивая из-под воды, радостно смеялся. Застеснялся ребятишек, поплыл к берегу. Вышел, оттягивая исподнее, прилипшее к телу, зашёл в кусты, снял их, одел порты на голое тело. Кустами прошёл к реке, суетливо сполоснул исподнее, отжал, повесил на плечо, подошёл к детям, взял поршни и рубаху, пошёл в горушку к дому. Ребятишки хозяйские словно сторожили его - стайкой побежали за ним. Зашли во двор, Платон кинул на забор подштаники, хозяйка, сидящая на крыльце, сказала:

- Хлеб да соль, проходите в избу!

Сели все чинно по местам. Баба достала чугунок с кашей. Гречишный дух поплыл по избе. Хозяин крупными ломтями нарезал хлеба, женщина плеснула детям в кружки молока. Торопливо вытащила из печи сковородку с запечённой рыбой, залитой поверх яйцом Подошла к лавке, затормошила бабку:

- Мама, вставайте, заморите червячка!

Помогла сесть ойкающей старухи за стол, подвинула ей поближе кашу, подала ложку, бабка перекрестилась;

- Отец небесный, благодарствую за хлеб, соль! А что, дочушка, чаёк будет? Больно пить хочу.

Хозяйка ответила:

– Всё бы вам чай хлебать, вот кашу ешьте, а то совсем силов не будет.

Старуха махнула рукой:

- Кака еда, вота смертушки не дождусь, совсем зажилась я туточки!

Хозяин сморщился:

- Мать, ты совсем ополоумела, денно и ношно смерти ждёшь! Не боись, не заживёшься на энтом свете, придёт и твой час!

Платон протянул ложку к чугунку с кашей, проговорил:

- Ну, добра и здоровья хозяйке!

Все молча принялись за еду. После ужина мужики сидели на крылечке. Хозяйка вышла на крыльцо, сказала:

- Идите, милый человек, спать. Наладила я вам в избе на лавке. Рядом с робёнком своим ложитесь. Мы-то за целый день уработались, так сами управляйтесь с мальцом.

Платон ещ немного посидел, затем вошёл в избу. При тусклом свете лампы увидел расстеленную на лавке дерюжку. Брякнулся на неё, заснул мгновенно.

Очнулся от тихого плача ребёнка, который спал в большом плетённом коробе рядом с ним на лавке в изголовье, зашикал на него.

Раздался голос хозяйки:

- Уже светает, пусть ревит себе.

Она подошла к ребёнку, взяла его, сменила мокрые перематки на сухие. Наладила рожок, покормила, подала в руки Платона:

- Ну, не обессудьте, мил человек, не до вас нам! Сами понимаете, лето в разгаре, некогда нам тут. Вы уж подите с Богом, всё я сложила: и ребёночку молоко, и тебе пополдничать, подите-подите с Богом!

Подтолкнула Платона в спину к выходу. Вышли на крыльцо, тот аккуратно положил младенца на крылечко, обул старательно поршни, взгромоздил на себя берестень, набросил на плечи котомку, взял на руки ребёнка, вышел с пустого двора, хозяева не провожали. Прошёл с десяток изб по кривой пустынной улице. "Вот проводили ни свет ни заря, подремать бы ещё пару часиков!" Спустился к реке на большак, ёжась от прохлады, тронулся в путь. Шёл чуть больше часа. На светлое небо ветерок кинул кучерявость облаков, солнце слегка пошарило рыжими утренними лучами и закрылось пышнотой туч, стало тихо, затем резко поднялась рябь на реке от набежавшего ветра. Первые тяжёлые капли липко падали на пыльную дорогу. Мрачно загудели шмели, хлёсткой стеной пошёл дождь. Платон забежал под дерево, присел на корточки. Младенец заворочался, попискивая. Расположившись под густой кроной дерева, достал рожок, пытался покормить младенца. Но тот кряхтел, не брал рожок. Он поменял ему перематки, ребёнок снова уснул. Непогода понемногу уняла свой пыл, тучи припали ближе к земле, цепляясь за верхушки ельника, начали сыпать мелкий бисер дождя. Порывы ветра сносили иногда его в сторону веером. Мелкий дождь волновался и сыпал густо туманную влагу.

" Да, - подумал Платон, - надо идти не по большаку, а по краю соснового бора". Быстро собрал пожитки ребёнка, резво перебежал слякоть, скользя на дороге, вошёл в духмяный сосновый бор, остановился у его края, посмотрел в глубь леса. Стройные сосны стояли густо. Верхушки качались от ветра, словно живая крыша. Внизу стелился серебром мох. Бор был влажен и прозрачен. Платон глубоко вздохнул несколько раз пряный воздух, тягучей рекой он наполнил его легкие, сказал вслух: «Божья благодать!». Пошёл по краю леса, не теряя из виду дорогу. Ноги мягко утопали во мхе, нагоняя на них сон, шаг убавился. По дороге было идти сподручней. В течение дня делал несколько привалов. Кормил ребенка, перематывал, приспособил рогатину на берестень, на неё набросал перематки, чтоб обсохли. Два раза сам поел, ноги гудели от усталости. Решил еще раз отдохнуть, держа ребенка на руках, присел под сосной, привалившись спиной к дереву. Не знамо, сколько спал, очнулся, как будто его кто-то толкнул. Сумерки большой серой птицей легли на лес. Платон заволновался, закричал малец, быстро развернул его, руки его заметно дрожали. Обтёр испачканного ребёнка, закинул испорченную перематку за дерево, покормил его, собрал пожитки, быстрыми шагами пошёл, прижимая к себе младенца, тулясь ближе к краю леса. В лесу становилось всё темнее и темнее, власть ночи ворвалась в бор. Платон всматривался в темноту, дороги не стало видно Лес с ночью вцепились в свою жертву, окружая чёрнотой и корявыми ветвями. "Где этот проклятущий большак?"

Шагал осторожно, боясь наткнуться на деревья. Платон волновался, тревога томила сердце: "Конца и края нет этому лесу! А, батюшки, светы мои, неужто заплутал? - говорил вслух Платон, продолжая идти, вытянув вперёд руку. – Куда тебя несёт, трусливая душа? - прошептал он, усмиряя дрожь в теле. Остановился, глубоко вздохнул, - что шоркаться по темноте, надо на ночлег устраиваться!" Бор начинал свою ночную жизнь. Сосны, почуяв непрошенного гостя, дружно зашумели макушками, роняя с треском сушняк. Кряхтя и вздыхая, могучими лапами освежали себя от дневной мороси, роняя капли воды вниз, на лицо и руки Платона. Темнота обняла его так сильно, что он затаил дыхание, боясь себя выдать ночи. Младенец почуял беспокойство и страх отца, начал плакать. Платон, совсем не сознавая, что делает, боясь, что плач ребёнка потревожит и лес, и зверьё, рванул рубаху на себе и приложил ребёнка к груди. Младенец заелозил ртом по телу, цепко поймав сосок Платона, потянул живую ткань в рот, зачмокал, засопел. Тот поморщился от этого неприятного ощущения, но через несколько секунд успокоился. Ребёнок чмокал и чмокал теплую плоть соска. Платон тихонько засмеялся, было щекотно и не очень приятно, подумал: « Как это бабы терпят?» Его кинуло в сон. Проснулся в жуткой испарине, широко открыв глаза и не видя ничего вокруг, всем нутром ощущая неладное. Казалось, что кто-то рядом тяжело дышит. Давила чернота покрова ночи. Поднял вверх глаза, ища небо, читая про себя молитву. Не увидел ни одной звезды, таинство ночи проникло в его сознание, давя и давя его страхом. Платон очумело клал на себя кресты, лесной дух ночи мял и мял всё его, добираясь до каждой его клеточки. Ярким пламенем обожгло голову, он вспомнил, как в молодости ночевал в лесу. Потерялся от друзей, ходили по осени на охоту. Да ведь костер надо, вся нечисть лесная и отступит. Тихонько положил на мох ребенка, начал руками шарить вокруг себя. Нащупал несколько веток, боясь глубоко протягивать в темноту руки. Достал кисет, из него кремень, долго высекал на трутень искры, но от волнения ничего не получалось. Из кисета достал клочок бумажки и снова начал высекать искры, наконец, бумажка вспыхнула жёлтым язычком пламени. Огонь потихоньку начал полизывать её. Платон подсунул сухой мох, тот с треском вспыхнул клубком дыма. Стал, торопясь, рвать мох и подкидывать в огонь, в страхе, чтоб костерок не погас. Темнота, сопротивляясь, начала отступать. Платон, как в беспамятстве, подкидывал и подкидывал в костёр валежник. Остановился от жара огня: “Ну хватит покуда”. Душа отмерла и перестала бояться. Разложил аккуратно все свои пожитки, взял на руки ребенка, приоткрыл одеяльце: «Что это с ним? Комарьё, видимо». Лицо ребенка всё распухло от укусов. Провёл по своему, пальцами ощутил, что его лицо тоже искусано. Младенец не спал, моргал глазками, смотрел на Платона.

- Спи, - сказал ему Платон, - а то наберёшься страху, как я! И чего я костерок сразу не развел?

До рассвета собирал сухие ветки, подкладывал в огонь, не отпуская с рук ребёнка. Лес нехотя отдавался хозяину утра, но постепенно чернота покинула бор, пропуская сквозь верхушки сосен серость неба и скромно впуская проплешины голубизны неба. Скоро солнце обагрило верхушки деревьев, звонко шлепая лучами по стволам, золотя рыжую кору, подсвечивая зелень мха на деревьях. Платон перестал подкладывать в костёр, спать не хотелось, очень хотелось есть. Достал кусок хлеба, очистил луковицу, доел остатки сала и картошку, ел смачно, наелся до отрыжки, хотелось пить, подумал: «Надо реку искать, либо родничок». Достал баклажку с молоком, оно окисло, с трудом лилось в кружку. Почесал пятерней немытую бороду: “Эх-ма, - проговорил Платон, глянул на спящего ребенка, при свете его лицо выглядело еще хуже. – Чем кормить тебя? Окисла твоя провизия! Вот так дела!”

Посидел ещё с полчаса, дожидаясь, когда проснётся мальчонка. Развернул его, перемотал в сухое, начал кормить, молоко не лилось через рожок, лежало тяжёлым пластом. Взял ветку, начал пропихивать простоквашу. Ребёнок мотал головой, кривился, захлёбывался плачем. Платон намучился с кормёжкой и орущим ребёнком, оторвал кусок тряпицы от чистой перематки, нажевал хлеба, завернул узелком и сунул в рот ребенку. Тот зачмокал, прислушиваясь к странному вкусу.

- Ну вот, - проговорил Платон, - хлеб он завсегда пользительный!

Завернул ребёнка в слегка сырое одеяльце, собрал все свои пожитки, взял младенца на руки, пошёл искать большак. Через час ходьбы начал понимать, что заблудился. Человек он был не лесной, понятия не имел, как выбираться. Донимало комарьё, где-то высоко шумели птицы, устал, упрел, спустился в овражек, где была вода, хотел попить, вода была затхлая, отдавала болотиной, не лезла в рот. Выбрался из овражка, вышел наверх, лес поредел, перед ним была большая поляна выгоревшего леса, среди молодого ельничка торчали черные пеньки. Остановился, огляделся, пошёл прямиком, под поршнями стало мокреть, Всё больше и больше утопая в воде, он вдруг резко провалился до колен, жаром обдало спину: "Неужто болотина?" На большую кочку приложил ребёнка, испуганно стал вытаскивать ногу, оглядываясь вокруг, жижа жадно чавкнула. Встал на место посуше, взял ребёнка на руки. По ельнику стрекотали две сороки, словно приглашая ещё кого-нибудь посмотреть, что будет дальше. Комарьё истошным звоном лепило лицо, присел вместе с ребёнком, закурил, зло выбросил окурок, притоптал ногой, облепленной чёрной жижей. Снова отступил назад к густому лесу, пошёл вниз на солнечный диск. Встретился с молодым березняком, травы в нём стали гуще, блестя земляничными каплями. Птицы, не пуганные, с удовольствием вспархивали с ветки на ветку, тряся с любопытством хвостами, шумными стайками провожая Платона. Приостановился, было душно, рубаха на спине была вся мокрая. Уловил еле слышный шум: то ли вода, то ли ещё что-то, а может, это большак. Продолжая идти по редкому пролеску, вышел к небольшой речонке. Обрадовался, перекрестился:

- Ну вот, где-то теперь и дорога будет, слава тебе Господи!

Около реки положил ребёнка на траву, снял вещи, достал из котомки кружку, подошёл к воде, выполоскал, выпил одну и ещё одну:

- Ух, хорошо!

Зашёл поглубже, смыл болотную грязь с поршней. Наклонился ниже, загребая ладонями воду, стал плескать на голову и вспотевшее лицо. Сквозь журчание реки, услышал звериный рёв. Поднял голову и остолбенел: к воде шла огромная медведица. Линялая шерсть свисала с неё старыми тряпками. Рядом с ней бежали медвежата. Подошла к воде, наклонилась, но, услышав странный запах, уставила свой взгляд через реку на Платона. Истошно зарычав, обнажая желтые клыки, закачалась из стороны в сторону, забила лапой по воде, кинулась через мелкую речонку к Платону. Тот, не чувствуя ног, подбежал к ребёнку, схватил его, кинул на плечо пестерь, ринулся от реки в лес. Бежал долго, задыхаясь, солёный пот заливал лицо, остановил его плач ребенка.

- Фу! – выдохнул, от долгого бега закололо в подреберье. Пошёл медленно, тешкая младенца, но он не умолкал, надрывно плакал и плакал. Доорался до хрипоты, опухшее лицо было натужно красным, Платон ему всё приговаривал: “Никши-никши,” Остановился на отдых, развернул его, сухих перематок не было, достал из котомки свою рубаху, завернул опревшего ребенка, сверху накрутил свои запасные порты. Получилось плохо, зато сухо. Привязал себе на поясницу мокрое одеяльце, может, обсохнет. Кормить было нечем, котомка осталась на берегу. Подумал со страхом: «Вот так и погибнем с ним в лесу, ежели к вечеру не дойдем до деревеньки». Взял ребёнка на руки, пошёл, не теряя взглядом речонку. Младенец уже не плакал, а тихо постанывал, Платон прислонился губами ко лбу, сын полыхал жаром. Выругался вслух:

- Етить твою мать! Приболел малец, эх, жизнь проклятущая!

Напало безразличие, шагал как в беспамятстве, небо снова обложило, пошел нудный мелкий дождь.

Платон насквозь промок, но поддёвка, накинутая сверху на ребёнка, не давала ему промокнуть. Дождь зачастил, переходя в ливень, тучи опустились ниже, наливаясь темнотой и злобой. Издалека послышался раскат грома, потом ещё и ещё, тучи били друг друга в грудь, угрожая и ощеряясь молниями. Сумерки быстро опускались над речкой и лесом, напоминая Платону о приближении ночи. Больно сжалось сердце: «Что делать?» Остановился под дождём на поляне. Дальше лес был гуще, идти в его темноту не хотелось. Решил обойти по низу вдоль реки. Заторопился, но силы оставляли его. Ребёнок опять сипло начал плакать. Уже не успокаивая его, Платон спустился ещё ближе к реке: «А, батюшки, светы, да вот и дорога! - прошептал он. – Но что-то она не очень укатанная». Быстрехонько перебирая её ногами, пошёл, торопясь, ему казалось, что он идёт быстро. На самом деле он еле плелся. Ноздри уловили – пахнет, вроде, дымом, или почудилось. Жутко разболелась голова, ломило поясницу. Ребёнок всё плакал и плакал. Темнота ночи, блистая зигзагами молний, гудела громом, складывая песню непогоды. Приходящая ночь положила темноту перед лицом Платона. Чернота озарялась всполохами, тоскливо заухала ночная птица, зашуршали кусты: то ли зверь, то ли ветер. Морозом страха сыпало спину Платона. Ноги налились свинцом: “Куда идти?” Боясь ступить дальше, присел на корточки. Ребёнок, казалось, никогда не замолчит: это был не надрывный плач, а тихие, мучительные стоны. Не было у него никаких сил слушать плач дитя, понимая свою беспомощность, он как в бреду повторял: “Господи, спаси и сохрани! Не губи невинную душу, погуби меня, ему спаси жизнь, Отче наш, Отче наш, во век не забуду спасение твоё! Господи, буду служить тебе верой и правдой до конца дней своих, помоги!”

Все слова молитв путались в голове. Уставшими ногами осторожно в темноте сошёл с дороги, присел под первое попавшееся дерево, спиной облокотился о ствол, вслух проговорил, пугаясь своего голоса в темноте: “Господи! Пошли смерть мне! Или забери жизнь у невинной души” От бесконечной темноты прикрыл глаза. Гром и молнии ушли в сторону, но дождь продолжал моросить. Слух его прорезал звук “дзинь-дзинь-дзинь”, затем побасистее “дум-дум-дум” и третий звук “дон-дон-дон”.

- Господи, что это?! – он вглядывался в темноту и думал, - Видения начинаются.

Усталыми глазами давил черноту леса. Увидел огоньки, в ужасе прижал к себе ребёнка. Через некоторое время послышалось благостное пение, ладонями начал растирать себе уши, голову, лицо, но звуки не утихали. Может, ведьмы заманивают на болота или ещё какая нечисть. Достал из-за пазухи крест, поцеловал его и перекрестился. Осторожно поднялся, ребёнок на руках молчал. Аккуратно вышел снова на дорогу и пошёл по ней на звук пения. Впереди была темная стена, ткнулся рукой в её преграду. Пощупал забор из неошкуренных бревен. Пение лилось из-за забора. Ощупывая рукой, стал двигаться вдоль.

– Господи Исусе, - проговорил, ему показалось, что он нащупал ворота.

Начал отчаянно стучать, наклонился вниз, ища что-нибудь, подобрал небольшой камень, поднял его и начал охаживать ворота, приговаривая: