Полынок. Книга 1

- Люди добрые, пустите переночевать, люди добрые, пустите!

И - бух-бух - стучал и стучал, прислушался... Тишина и только еле слышное пение. Он набрал воздух в легкие и закричал что есть силы:

- Добрые люди, помогите! – и снова застучал камнем. Раздался странный шорох, хриплый голос проговорил:

- Если ты честной человек, что хочешь? Если ты разбойник, убирайся подобру-поздорову! Если ты путник ночной, поди с Господом Богом в ночь!

Платон закричал осипшим голосом:

- Спасите, Христа ради, заблудился я!

Где-то в воротах приоткрылось оконце – показался тусклый свет фонаря. Хриплый голос приказал:

– Покажись, странник!

Платон, полный надежды, приблизился к окошку, фонарь осветил ему лицо. Начал сбивчиво объяснять:

- Иду в Березовое с дитём, свернул с большака, не знамо куда. Не дайте погибнуть младенцу.

И снова скрипучий голос:

- Покажи, Божий человек, младенца!

Трясущимися руками подсунул ребёночка к свету. Младенец чуть-чуть запищал.

- А где ж ты сподобился дитём?

- Да где ж сподобился, энто мое дитё, - ответил Платон. – Жена померла, идем к родне. Я не лихой человек, спаси, Христа ради, невинную душу.

- Погодь маленько у ворот, - сказал скрипучий голос. Свет исчез. Платон остался в темноте, время тянулось мучительно долго, слушал заунывное пение и пытался определить мужские это или женские голоса. Наконец, скрипнула небольшая дверца в воротах,

- Ну входи, Божий человек, - раздался всё тот же голос.

Платон наклонил голову, впихнулся в небольшую дверцу, люди в чёрной одежде, с фонарями, обступили его. По очертаниям понял: да это ж бабы - монашки! Облегченно вздохнул. Кто-то поднял фонарь вверх и осветил высокую монахиню , скрипучий голос сказал:

- Вота, матушка, путник ночной, говорит, заблудился.

Платон снова повторил свой рассказ, немного стуча зубами от волнения:

- Матушка, - становясь на колени, обратился он к высокой монахине, - Христа ради, возьми ребёночка, погибнет невинная душа!

Величавая женщина махнула рукой стоящим рядом монахиням. Они взяли младенца из рук Платона, посветили на него фонарем. Одна из монахинь проговорила:

- Плох он, кажись, помирает!

Высокая монахиня нравоучительно пробурчала:

- Это ж мыслимо: в такой путь с малым детём! Это ты по нужде идешь, божий человек? – достала из широкой одежды крест, протянула в лицо Платона. – Покайся! Говори правду, или сейчас выставим за ограду.

- Матушка, матушка, - захлёбываясь слезами, отчаянно начал тот торопливо рассказывать, что было за эти дни. И при этом все кланялся и кланялся в ноги монахиням. Высказав горечь отчаяния, стыда и боли, голова у него прояснилась, как на исповеди. Платон глубоко вздохнул, успокаивая дрожь в своём теле. Все стояли несколько минут молча. Старшая махнула рукой монашкам, которые держали младенца:

- Подите!

Они тихонько удалились.

- Ты, божий человек, попал в обитель женскую. Оставить тут мы тебя не можем, сейчас поглядим на младенчика. Ты поди в сторожку при воротах, сестра там накормит страждущего, жди моего решения.

Маленькая монахиня, сгорбленная, со сморщенным лицом, потянула его за рукав. Он пошёл за ней. Зашли в небольшую сторожку при воротах. Тускло горели две огромные свечи. Вкусно пахло травами, горячей гороховой кашей, или почудилось. Небольшая небеленая печь в углу, колченогий стол, лавка, угол с образами. Монашка поцеловала книгу в ветхом переплете и убрала со стола, кивнула ему:

– Присядь – ко!

Он осенил себя крестным знамением, присел на лавку. Старуха сухой тенью тела подошла к печи, взяла с загнетки небольшой чугунок, поставила его на стол, приоткрыла крышку - духмянно ударило в нос гороховой кашей. Вышла из сторожки, вернулась, прижимая к груди передник, развернула его, положив на стол полкраюхи хлеба. С полки возле печки взяла нож, отрезала два больших куска, крошки собрала, кинула себе в рот. Подала ему тёмную от времени ложку, ломоть хлеба:

- Вкушай, что Бог послал!

Платон, перекрестившись, схватил ложку, стал глотать тёплую гороховую жижу: «Господи, вкуснотища-то какая!»

Монахиня подсунула ещё кусок хлеба. Съел всё без остатка, кусочком хлеба обтёр внутри чугунка. Чинно встал, перекрестился, поклонился, сказал:

- Благодарствую за хлеб-соль, матушка!

Старуха хитро сверкнула глазом из-под чёрного платка:

- Садись, милок, чайку сейчас поднесут, согреешь свою обездоленную душу!

Скрипнула дверь, вошла ещё одна фигура в чёрном, поставила большую кружку духмяного чаю. Обжигаясь, покрякивая от удовольствия, пил пряную жаркую влагу. Весь вспотел. Жевал, причмокивая, когда в рот попадались ягодки и травки. Допил, встал, утираясь рукавом рубахи, поклонился монашкам, перекрестился. Те молча кивали головами, не вступая с ним в разговор.

Вошла высокая статная, и с ней ещё две монахини. Старухи- монашки припали к её руке, целуя, она слегка отпихнула их, обратилась к Платону:

- Дитятко твое совсем плохое. Мальчонка. Не положено нам, чтоб мужчина был в скиту. Ну, да ладно, ребёнок он ишо. И креста на ём нет. Вот тебе моё слово: поди за ворота, окрестим мальца, ежели не помрёт, возьмёшь его и иди восвояси.

Платон начал кланяться, креститься:

- Спаси, матушка, всю жизнь буду молиться!

- Может ты и лихой человек, – ответила женщина, - а может, и нет. Этого нам знать не надобно. Ежели это твое дитё, то какое имечко наречати будем?

Он пробормотал:

- Жена Василисой звалась, Васькой окрестите!

Она сунула ему в лицо руку с крестом, он неловко поцеловал, пытаясь вглядеться в лицо женщины.

Она еще раз повторила:

- Жди три дня. Далече не броди, будь за стенами.

Она кивнула головой монахиням, женщины тихой тенью исчезли в дверях.

Монашка со сморщенным лицом подала узелок с кусочком хлеба и картофелинами, замахала на него руками:

- Поди, поди с Богом! Христос с тобой! - и вытолкнула его из сторожки.

Дверь сразу захлопнулась за ним, он остался в темноте, спиной прижался к воротам, опустился на землю, ему стало спокойно и сонно. Дождь прекратился, пахло сыростью. Снова донеслось тихое пение, оно его убаюкало.

Очнулся от звона комарья, прилипшего к лицу живой пеленой. Стряхнул двумя ладонями. Краешек неба над лесом красился сиренью утра. Птицы начали предрассветный распев, нагоняя утреннюю дрожь на лес. Вся природа чутко ждала восхода солнца. Лёгкий трепет ветра потихоньку начал разгонять комарьё. Яркий свет солнца возвращал природе краски: из серо-чёрного он набирал красоту пёстрого лета. Тонким звоном рассыпал дрему утра малый колокол: “Дзинь-дзинь- дзинь.” Вслед ему начал приговаривать второй: «Дон-дон-дон». Как сердце земли заговорил третий: «Бум-бум-бум». Эхо вторило божеству утра, даря благочестие и умиротворение миру. Душа Платона замерла, весь он растворился в колокольном звоне. Наступила тишина, и чистые голоса монахинь зазвучали тонко, щипая его сердце.

- Благость-то какая! - проговорил он, смахивая слёзы.

Встал, повернулся к скиту, опустился на колени, начал усердно молиться и бить поклоны, шептать слова благодарности за спасение сына. Молился с усердием, давно его душа с таким пристрастием не обращалась к богу. Задыхаясь словами молитвы, шептал и шептал, прося у бога прощения. Тепло прощения согрело пятки и пошло вверх, очищая черноту души.

Скрипнула калитка, вышла худющая монашка с сонными глазами. Склонилась, сказала: “ Христос тебя спаси!”

Подала чашку с горячей кашей и большую кружку чая, ломоть хлеба, густо посыпанный солью.

– Поешь-ка, раб Божий, чем Бог послал!

Платон приложил руку к сердцу, ответил ей:

- Благодарствую! Дак, у меня ещё с ночи осталась провизия.

- Ну, так ешь, пока рот свеж, а как завянет, само отстанет! Матушка, - продолжала монашка, - просила дрова поколоть, да тележка для воды поломалась. Так заодно и навоз перевези на задний двор.

Платон встал с колен, послушно поклонился в пояс в знак послушания. Она тихо ушла, скрипнув дверью. Платон уселся удобней:

- Ох и провианту! Куды столько? - начал есть горячую кашу, чуть сдобренную льняным маслом, прикусывая краюхой хлеба с солью.

Съел ещё две вчерашних картошки, запил горячим настоем. Сытно закурил самокрутку, но испугался, затушил, оглядываясь на ворота. Встал, постучал в дверцу. На стук распахнулось маленькое окошечко, в нём показалось сморщенное лицо монашки. Она кивнула головой, приоткрыла дверцу. Он вошёл, неся чашку и кружку. Монашка пропищала:

- Пестерь возьми, а то зверье расташит!

Он поднял с земли пестерь, склонил голову, вошёл в скит, стараясь не рассматривать обитель со снующими женщинами. Старуха завела его за небольшой амбар, в чурбаке торчали два топора и огромная гора напиленных березовых дров. Схватил топор, с радостью начал ухать по чурбачкам. Через час набил мозоли, без привычки сошло семь потов. К обеду еле управился с кучей дров. Затем долго возился с бочкой и тележкой для воды, не мастеровой он был по бондарскому делу, но приладил, думал, зачем эта тележка с бочкой, когда лошаденки добрые в скиту есть. Глаз его приметил разномастных около пяти штук. «Добро живут, не тужат! Да и коровенка не одна. Конечно, прокормить такую ораву хозяйство нужно крепкое». К вечеру уработался, руки, плечи ныли. Отвык за годы пьяной жизни, ослабился в безделье. Подошла монахиня, дылда, которая подавала еду с утра. Пошёл за ней, она указал на лохань, налитую водой:

- Умывайся!

Платон с удовольствием хлюпал воду на потное лицо. Руки горели, саднили кровавые пузыри. Монахиня дернула его руки к своему лицу. Замычала и покачала головой. Ушла и принесла листья подорожника и какую-то мазь. Наложила листья, обмотала руки чистой холстинкой. Мазь приятно охолодила ладони

Монашка замычала и показала руками на сторожку и зачмокала. “Ага, немая она.”

Платон пошёл к избушке, вошёл, склонив голову, троекратно перекрестился на иконы. На столе дымилась большая миска капустного супа. Пряный запах скрутил живот, захотелось есть. Сел за стол, ещё раз чинно перекрестился, глядя на образа. Начал хлебать: «Вкуснотень какая!» Прикусывая хлебушком, положенным на него толсто нарезанным пожелтевшим солёным салом. Долго сидел после супа, исходя жаром от съеденного. Затем запил кислым молоком: «Ох и резка простоквашка!» Встал, перекрестился:

- Слава тебе, Господи, за хлеб насущный! - сам вышел из сторожки, взяв около дверцы свой пестерь. Пошёл к реке. по тропинке.

Вечер голубым дымком укладывал всё вокруг ко сну, хотя солнцё еще не село. В воздухе, наполненным духом лета, звенели комары Птицы устраивались на ночлег, быстрыми стайками перелетали с места на место, ища ночёвку поудобнее. Любопытная сорока, треща, провожала его, перелетая с дерева на дерево. Спустился с небольшого обрывчика, подошёл к воде. Монашка, полоскавшая белье на мостках, увидев его, дёрнула чёрное одеяние, прикрыв белесые пятки и щиколотки. Сердито дополоскала тряпьё. Также хмурясь, снесла корзины с бельём на берег. Подцепила их на коромысло и пошла по тропинке к скиту, качая бедрами. Платон свернул козью ножку, закурил, оглядывая небольшую речку. Мелодичное бульканье речной воды о камушки морило в сон. Встал, потряс головой, пошёл по бережку. Посмотрел на молодой ельничек. Вернулся к бревнам, из пестеря вытащил небольшой ножичек, пошёл к лесочку, нарезал еловых веток, принёс к реке. Под обрывом полноводьем была выбита небольшая ямка, которая оголила корни могучей старой берёзы. Уютный песок осыпался, сделав углубление, чистое и сухое. Он кинул туда ветки, сел на них примериваясь.

- О, добро, - сказал. - Ежели дождь, то не обмокну.

Пошёл к небольшой копне прошлогоднего серого сена. Надергал большую охапку, понёс к своему лежбищу. Разложил:

- Во как ладно! - сказал вслух. – Надоть костёрок соорудить. Долго кружил по лесочку, покуда глаз не упал на большое поваленное сухое дерево. Рвя живот от напряжения, до пота кувыркался с деревом, но не осилил. В сердцах плюнул: “Тьфу ты, Господи, ослабел что ли?” Поискал взглядом ещё, увидел сухостой, переломленный пополам. Подошёл, взялся за комель, полёгал: “Вот это под силу.”

Приволок полдерева на берег. Наносил ещё сушняку, приготовил всё, чтобы по темноте разжиться добрым огнём. Весь упрел, решил ополоснуться. Разделся в зарослях кустов, которые были у самой воды. Озираясь, плюхнулся в речку, охая от холодной воды, быстро обмылся. Забежал в кусты, одел порты, рубаха сильно воняла потом. На берегу из пестеря достал другую, она была сильно мятая и слегка влажная, и пахла ребёнком. “Да ладно, не на празднике,” - прошептал он, натягивая её. Пошёл к воде, выполоскал рубаху и исподнее, развесил на кустах. С удовольствием потоптался босыми ногами по мелким камешкам.

Солнце красным диском баюкало верхушки леса. Тонким веером колокольный звон наполнил реку. «К нам! К нам! К нам! Дем-дем-дем! Дон-дон-дон!» - басовито закружил вечерний воздух благочестивый колокольный звон, собирая скит на вечернюю молитву. Платон присел на бревно. Через некоторое время раздалось вечернее пение, теребя оголённым нервом душу. Мысли его текли тихо в такт речке: “Остаться бы тут жить в благости, да не допустят,- криво усмехнулся, - эх и мысли-то какие блудные, хозяином бы при монашках, ух ты, аж дух захватило!” Сумерки в одно мгновенье накрыли противоположный берег реки. Только тонкие стволы берёзок белели частоколом, подчёркивая приближение ночи. Платон стал суетливо распалять костерок. Огонь весело забегал по сухим веткам, пламя облизнуло его пальцы. Когда огонь набрал силу, он подвалил сухое бревно, оно задымилось, затем вспыхнуло жаркими объятиями огня. На душе у Платона повеселело. Сморило быстро, уставшее тело встряхивалось во сне, скидывая напряжение дня. Всю ночь большое дерево горело, охраняя покой Платона. Иногда он просыпался, сквозь ресницы ловил пламя и тут же засыпал. Разбудило его яркое солнце и разговор. Он открыл глаза: бревно догорело, серой дорожкой размоталось по земле. Слышалось шлепанье по реке и голоса. Шуть, шуть! Пять монашек, две с бреднем и три с большими палками, били по воде. Хлюпая речку, пугали рыбу, шли друг другу навстречу. Дружно друг друга подбадривали: “Давай, ходи, ходи, ходи, шуть-шуть!”

Платон встал, поворочал слежавшимися плечами, пошёл к женщинам, жестом отстранил одну из монахинь. И потащил бредень вдоль берега с другой монашкой. Вода приятно холодила ступни, сбивая пальцы ног о камни, вытащили бредень на берег. Вывалили из него на берег, согретый солнцем, животрепещущий серебряный ком рыбы. Монашки тут же принесли корзины, раскидали мелочь отдельно, крупную - отдельно. Одна из монахинь, видимо, старшая сказала:

- Вот и славно, давайте, сёстры, ещё по низу пройдём, за извилиной завсегда много рыбы. Ты, мил человек, подмогнёшь нам?

- А что ж не подмочь?

- Ну Господь нам навстречу!

Все перекрестились и стали браться за бредень. Платон сказал:

- Сам приберу, подите вниз.

Монашки ушли. Начал накручивать бредешок на столбцы. Скрутил, приподнял на плечо, согнулся под его мокрой тяжестью, пошёл вслед за ними. Там все вместе его размотали. Встали на мелководье поперёк речонки. С одной стороны Платон, две монашки с другой, и пошли скрести днище речонки, пугая рыбу. Третья встала в середке, воткнула в бредень жердь, чтоб рыба не ушла. Две других отошли подальше, река за излучиной была глубже, женщинам почти по грудь. Хлопать по воде было тяжело. Но как трудолюбивые лошадки, монахини ухали воду, приговаривая: “Шуть-шуть.” Снова сошлись кучей, потащили бредень на берег. Выволокли трепещущиеся тела рыб, они билась о камни, пугаясь яркого солнца. Мокрая одежда монахинь облепила их сильные тела, рисуя выпуклости. Ничуть не смущаясь, ловко раскидали рыбу по корзинам, потащили их к прежнему месту. Прихватив ещё там корзины, пошли к скиту, при этом поклонились Платону, сказали:

– Спаси тя Христос за помощь!

Он посмотрел им вслед, на их сильные тела, корзины качались в такт шагам, мокрая чёрная одежда цеплялась за ноги, открывала белесые щиколотки с красными пятками от долгого брожения по воде.

Платон зашёл в кусты, снял с себя мокрую одежду, отжал, и снова одел на себя, поёживаясь, исподняя рубаха, которую кинул вечером на ветки, ещё не просохла. Сел на камень, согреваясь на солнце. К брёвнам на реку подошли три монашки. Вывалили бельё из корзин, намочив, лихо начали его шлепать. Одна из них повернулась к Платону и сказала:

- Вы бы шли к скиту – звали откушать.

Он посидел еще немного и пошёл вверх по тропинке, дошёл до ворот. Стукнул в дверцу, она распахнулась, его впустили внутрь двора. Обитель была занята своими обыденными делами. Пахло свежеиспечённым хлебом. Все та же маленькая монашка со сморщенным лицом пригласила в сторожку. Он зашёл в темноту, присел скромно на лавке. Старуха так же молча подала блюдо густого овсяного киселя, картофельную золотистую шаньгу, присыпанную серым толокном:

- Вкушай, мил человек, чем Бог послал! – перекрестила его и вышла из сторожки.

Он встал, глядя на мерцающую лампадку перед иконами, положил на себя крест, сел за стол и вкусно начал хлебать липкую жижу, прикусывая шаньгой. Сытно наелся, ждал монашку. Старуха вошла в сторожку, еле волоча за собой огромный мешок:

- Катанки матушка просила подшить! - подала шило, дратву, воск и кусок смолы. - Тока поди за ворота на солнышко, там посветлее.

Он вытащил из сторожки мешок с валенками, притащил их на берег к реке, вывалил из мешка, начал рассматривать, раскладывая по кучам. Совсем старое разрезал на заплаты. Через два часа работы ладони опухли, несколько пальцев порезал, но работал и работал. К вечеру принесли еще два мешка, но руки уже не слушались от непривычной работы. Ныла спина, болезненные ладони несколько раз опускал в реку, охлаждая, но это не помогало. Поверх мозолей, еще не заживших, появились другие раны. Хлебосольство надо было отрабатывать, и он терпеливо работал.

Солнце к вечеру развернулось своим жарким обличием, слепя глаза Платона. Стало припекать до пота, воздух горячим тяжёлым киселем окутал его всего.

- Фу, - проговорил он, - не иначе к дождю парит!

Не хотелось ему, чтобы в ночь задождило. Природа, словно услышав его слова о дожде, пригнала на реку пухлое облако. Ветер в поднебесье растеребил его, как суровая баба перину. Тогда ещё одно облако пришло на реку, смотрясь в бегущее зеркало воды. Ветер вкрадчиво зашелестел деревьями, нагоняя свою силу, начал рвать и это облако. Через полчаса серые и белые пласты пышных туч скрыли синеву неба и повисли низко над землёй. На речку за водой пришли монашки с вёдрами. Начали носить в скитводу, притащили большую бочку, поставленную на тележку, натаскали в неё воды, поволокли по тропинке вверх. Ещё раз пришли к реке, продолжая таскать тяжёлые вёдра, шлёпая из них воду в бочку. Другие спешно спускались к реке, носили вёдра с водой на коромыслах. Молоденькие монашки из - под низко опущенных платков на лоб, крадучись, посматривали на Платона. Лёгкий ветер приносил сильный запах распаренного работой их женского тела, щекоча ноздри Платона. Они переговаривались, что, покуда ихняя очередь дойдёт до бани, уже в сон потянет. Из разговоров он понял, что сегодня суббота – банный день. Ну да, точно - суббота, ведь с утра пахло хлебами, пекли на неделю.

Пришла монашка, что кормила его, и ещё две. Начали осматривать катанки. Ничего не сказали, сложили в мешки, вскинули их на плечи и пошли наверх. Одна из старух остановилась, сказала:

- Ну, дык что сидишь, шёл бы на паужинку!

Платон встал, подошёл к реке, помыл воспалённые руки, обтёр об порты, пошёл к скиту. Дверца была распахнута, он вошёл в нее и зашёл в сторожку. Пришла монашка, распахнула дверь на улицу. Стало светлее, следом зашла другая, держа тряпицей большое блюдо с горячей ухой. Поставила на стол. Прозрачная жидкость искрилась в полумраке белыми кусками рыбы, вызывая слюну. Он схватился за ложку, не перекрестив лба. Застыдился под взглядом женщин, встал, крестясь троекратно на икону. Присел на лавку, начал хлебать горячую ушицу: “Ух, рыбки не пожалели, аж ложка стоит в вареве, - смаковал каждый кусочек, каждую косточку. - Что это за хитрость у баб такая, - думалось в голове. – как это они разумеют вкуснотищу такую варганить?” Всё съел до дна, даже про хлеб забыл. Таясь от взгляда монашки, кинул четверть краюхи хлеба под рубаху. От горячей ухи бросило в пот, утёрся рукавом. Бабка подала кружку пареной брусники с молоком. Она чуть пахла коровой, домом, добрым хозяйством. Брала за душу, напоминая детство. Вкус брусники и молока! Как он давно не едал этого забытого кушанья! Выхлебал ложкой всё до дна. Встал, поклонился монашке, поблагодарил за хлеб и соль, перекрестился. Вышел из избушки, присел на лавочку. Из баньки шумно вышли несколько монахинь. Одна из них прошла рядом с Платоном, зыркнув серыми глазами. Его ноздри вдохнули чистый аромат женского тела, берёзового веника, речной воды, банного духа, и ещё чего-то такого, что у него так и ухнуло в сердце. Мелким бесом кровь прилила сначала к голове, затем ринулась к низу живота, наполняя все члены, и снова ринулась вверх к щекам, окрашивая их малиновым цветом. Он склонил голову ниже к коленям, усмиряя бешеный ритм сердца. Стучало в висках и за грудиной. «Во как забрало,» - подумал он. Встряхнул плечами, сгоняя с себя запах женской плоти. Очумело потёр башку больными кистями рук, взглядом поймал запузыренные порты, застыдился, соскочил с лавки, оправляя рубаху, и выскочил в дверцу в воротах. Пошёл к реке, приговаривая:

- Ууухх! Забрало как меня.

Сел на свое лежбище. Сердце все ещё его стучало, а ноздри держали аромат женского тела.

Сумерки темным туманом окутали лес, речку. Очнувшись, Платон побежал собирать валежник, быстро бегал туда и обратно, ещё натужно корячась, притащил половину сухого дерева, быстро разжёг огонь, который разгораясь отодвигал границу ночи. Сел у костра, вспомнил серые глаза монашки, они напомнили ему давно забытые радости женского тела. Застыдился своих мыслей, вспомнил про икону, которую взял с собой. Порылся в пестере, достал её с самого дна. Вгляделся в тёмный лик Николая Угодника, словно озарение пришло. Вот эта родительская икона спасла ребёнка и его. Перекрестился, бережно поцеловал образ. Стал шептать молитву склонившись над ней.

Глава 6

Господи Иисусе Христе Боже наш,

Боже всякого милосердия и щедрот,

милость Которого безмерна и человеколюбия - неизмеримая пучина!

( Благодарственная молитва Иисусу Христу)

Из-за кустов ракитника домовито рваной ватой вкрадчиво ступал по речонке туман. С темного неба посыпалась нудная морось, сыростью задышала природа, вдыхая влагу срывающегося дождя, от сырости утяжелились кусты вокруг лежбища Платона. Когда он нечаянно коснулся кустов, рубаха его намокла. Время от времени он подкладывал валежник в костёр и снова ложился на своё место, вглядываясь с тоской в пламя. Огонь сухих веток перекинулся на бревно, лениво облизывая его. Платону было неуютно, сыро, он достал из-под лап ельника поддёвку и влез в неё. Она пахла ребёнком. Платон старался не думать о сыне. Хотел расспросить монашек, но не стал. Если бы ребёнок умер, наверное, сказали бы. Вышел из убежища, ногой подвинул к огню прогоревшее наполовину бревно, снова лёг на место, стало теплее.

Мелкий дождь сеял ситом влагу. Платон незаметно уснул. Среди ночи проснулся. Бревно от сырости затухло, только в одном месте мерцало красным дорогим камнем. Тараща глаза на реку, он силился рассмотреть, что это такое. Туманный столб парил посередь речки и медленно двигался к берегу. Платона охватила тревога. Туманный сгусток приближался к берегу. И вроде это не туман, а человек, Платон подумал: «Может, кто из монахинь?»

Вглядываясь с тоской в серость ночи, подумал: “Да что ж она не в черном?" Странное движение туманного столба обрисовало явно женскую фигуру. Он приподнялся на локти, вглядываясь, прошептал: “Да точно баба!”

Высокая, с белесым лицом, и ладошки держит ковшичком. Светятся они добрым теплом, просвечивая тонкие пальцы и розоватость ногтей. Онемевшая рука Платона тянется ко лбу. Но неловко тяжёлым полешком она падает. Не может он совладать с рукой. Образ совсем близко. Платон корячится и пытается встать. Но сил хватает только на то. чтобы подняться на колени.

- Господи, свят-свят! – скованные страхом, онемевшие губы пытаются найти слова молитвы.

Женщина наклоняется, поднося наполненные теплым, неземным светом ладошки. Лицо ее бледно, нежный жёлтый свет освещает её лик. Платон видит знакомые черты. Шепчет:

- Господи, Василиса?

В ответ тихий знакомый голос произносит:

- Здравствуй, Платон, вот пришла к тебе. Принесла тебе твою лампадку!

Он силится спросить: « Какую лампадку?» - но язык не ворочается у него. Она, словно услышав его вопрос, отвечает:

- Да ту лампадку, что каждому при рождении зажигает Боженька. Ты поглянь-ка на свою!