Полынок. Книга 1

Старик поклонился, проговорил:

- Уговор дороже денег, спаси Христос и на этом! Ужотко моя старуха возрадуется, уж больно полотно ей надобно, к смерти готовится.

Ефросиня приложила руки к груди, воскликнула:

- Али баушка Павла заболела?

- Что ты! Бог с тобою! Она, почитай, годов десять помирает. - старик заулыбался хитро. – Оно, вона, как суседка наша Маланья, сколь на вид здорова была, а уж за стол сядет дак за семерых ела! А туточки покосы зачались, так она сенцо пошла поворошить, её удар и хватил! А моя старуха всю жисть немошна, одно травки пьёт. Скрипуче древо до старости скрипит, так и моя бабка завсегда больна.

Дед перекрестился:

- Господи, дай ей бох здоровья! Ну и мне радость от её ворчанья, а то как один останешься, и слова сговорить не с кем будет.

Ефросиня захлюпала носом:

- Ой, не говори, дедка, я сама ночью проснусь, тишь такая в избе, мой-то покойничек спал шумно, я привыкла, а таперь, вота, одна!

Савелий моршился:

- Ну, пошто опять развела сырость, реви не реви, а уж назад не возвернешь!

Старик сел на телегу, покачал головой, словно соглашаясь с Савелием:

- Хороший был мужик Степан, с измальства его помню. Царствие ему небесно,- и перекрестился.

Гордей обратился к Платону:

- Слышь, пойдём-ка за ворота, об деле надо потолковать!

Ефросинья забеспокоилась:

- А что за дело, братка?- спросила она с тревогой.

- Поди в избу, поди, вона, слышь, малец-то орёт, как заполошенный!

– Ой, и вправду, я-то не слышу,- удивилась она и побежала в избу.

Они вышли за ворота, Гордей вцепился взглядом в глаза Платона:

- Слышь, ну-ко, ты мне скажи по правде: ты туточки надолго пристроился или так, побаловаться с бабенкой решил, глянулась тебе Фрося, а?

Платон растерялся, потёр затылок, глянул исподлобья на Гордея, зло ответил:

- Ну, ежели такой разговор зачался - я той ногой со двора айда пошёл, только меня и видели!

Гордей положил свою руку на его плечо:

- Да ты не серчай, я ведь про што: смотрю на сестру - глаз у неё горит, вся как молодуха зацвела. Взамуж-то выдали, не спросясь её, матери да отцу глянулся, и спровадили, она полгода всё в слезах была, ей-то шестнадцати годков не было. Платон, войди в наше понятие: родная сестра, кто таперь за нее постоит, ежели осталась вдовой. Ты мужик видный, хушь и с робёнком, а на вдову с дитями не всяк позарится, ежели токмо на хозяйство справное.

Платон приложил руку к груди и сказал запальчиво:

- Низкий вам поклон за то, что приютили, и ничего такого баловства и в мыслях нет. Женщина она добрая, и я со всем моим уважением к ней. И промеж нас ничего худого нет!

Гордей похлопал его по спине:

- Не серчай, войди в наше понятие, еще постель после мужа не остыла, всего ничего прошло после похорон. Вдова она, время ей надо себя соблюсти, хоть и живет на отшибе. Худая молва завсегда впереди бежит! И одной ей никак нельзя, а мы подсобить не можем, у самих работы завсегда много. Семьи не бросишь, да она, вишь, не хочет зорить гнездо своё!

Платон молча кивал головой, соглашаясь с его словами.

- Да ты уважь нас, не балуй тута! Вижу, непростой ты, что-то в тебе есть непонятное. Но, слухами земля полнится, кто-нибудь и даст о тебе знать! Ежели правду сказал, что из Кедрачей ты.

Платон снова вспылил:

– Да что ты меня все пытаешь, как несмышлёныша? Ежели неудобен, взашей меня гоните!

Гордей начал успокаивать его:

- Ну что ты осерчал, не серчай! Сам пойми: ежели бы мы в одной деревне жили, тамотко кажный на виду. Пойми, кто ты, откель ты, вота и боязно! Ну ладненько, обговорили, я уж успокою матушку и баб наших.

Крикнул в открытые ворота:

- Савушка, давай поехали!

Застоявшийся коник резко выкатил телегу за ворота, Гордей сел рядом с дедком, Савелий легонько стеганул вожжи мерина, и они тронулись в путь. Следом вышла Ефросинья с сыновьями, стали махать им вслед. Она крикнула им:

– На Покрова ждать буду!

Глава 7

Боже Святый, Предвечный Боже! Тебе молюся о чаде моём..

(Молитва к Богу Отцу)

Прошла еще неделя. В субботу к вечеру Ефросинья попросила Платона:

- В баньку наноси воды. Сам-то разумеешь баньку затопить? Ужо каменка-то просохла. Будем сегодня пробную топить.

Платон быстро наносил воды в котёл и бочку, растопил печку, сел на порожке баньки. Ефросинья вышла во двор вывесить мокрые перематки. Пошла в избу за Васяткой, подошла с ребёнком к Платону, произнесла:

- Поглянь-ка, глазенки таращит, щёчки как два яблочка наливных. Ух ты, ладненький какой!

Платон, усмехаясь, игриво тряхнул кудрями:

- Так я тоже ничего! А как в баню схожу, так совсем похорошею!

Ефросинья расхохоталась:

- Ну ты, ровно девка, хвалишь себя!

- Да нее, я так, к слову,– пробурчал Платон.

Тёплый, тихий вечер посеял звёзды на синем небе. Платон зашёл в баню: протопилась хорошо, угара нет. Позвал Ефросинью. Та пришла с большим кувшином кваса и охапкой разнотравья. Кинула травы на нагретые камни. Сверху плеснула кваску. Пар кинулся со всей силой к потолку, наполняя баню духом лета.

- Ну, пусть ещё с полчаса постоит, — сказала Ефросинья, - а там уж и можно мыться.

Через некоторое время она пошла с сыновьями и Васяткой в баню. Через полчаса выглянула, раскрасневшаяся, в мокрой рубахе, крикнула:

- Платоша, забери Васятку!

Тот подскочил с лавочки, взял ребёнка, завёрнутого в одеяло.

- Напарила парняка, сонный, уснёт - поди, положи в зыбку! Щас, вот, детей ополосну да сама обмоюсь. А может, ты сейчас пойдёшь с мальчишками намоешься? Или в последнюю баню пойдёшь? - спросила она его.

- Нет уж, ты иди, иди, - замахал он руками, - а я уж потом, опосля всех.

Ефросинья, смеясь, с искоркой в глазах, сказала ему:

- А то смотри, нашоркаю спину-то тебе!

Платон сделал вид, что не услышал её слов. Пошёл в избу, положил Васятку в зыбку, решил самовар вскипятить. Вынес его во двор, залил водой и разжёг. Из баньки выбежали розовощёкие Мишка и Яшка, с визгом побежали в избу. Следом вышла Ефросинья, закутанная в большую шаль, с мокрыми распущенными волосами:

- Ох и натопил ты жарко баньку! Аж сердцу худо! Поди, парься!

Платон взял с лавки приготовленное Ефросиньей чистое исподнее, утирушник, пошёл в предбанник, разделся. Наклонился, вошёл через низкие двери в темноватое нутро баньки. Жёлтый фитилёк толстой свечи еле тлел от горячего воздуха. Всё тело покрылось мурашками, стоял, привыкал к жару. Присел на лавку, пряный воздух баньки начал греть его. Свежие брёвна смолили воздух. Перебрался на полог, там посидел немножко. Забрался повыше, когда тело нагрелось, спустился вниз, взял берёзовый веник, замоченный в ушате, полегоньку начал помахивать возле ног: “Ох, хорошо!” Затем, прижимая веник к себе, прошёлся по всему телу. Потом плеснул на камни кваску, разведённого водой. Плотный пар взметнулся к потолку низенькой баньки, ожигая ему уши и щёки. Он присел, привыкая к горячему пару. Затем поднялся и начал охаживать себя веником, хлестал себя так, что заломило руку, окатился холодной водой, прилёг на полку. Сердце гулко стучало, тело разомлело. «Ну, чем не жизнь? - думалось ему. - Так хорошо! Самое главное - приняла она Васятку, нянчит днём и ночью. Видно, мы к душе ей». Поднялся с полки, поддал ещё парку, снова обхаживал себя веником, напарился до потемнения в глазах. Пыхтя, вывалился в предбанник, сунул башку в кадушку с холодной водой. Сел на лавочку. Сердце бухало в груди, отошёл немного, снова вошёл в баньку, тело отяжелело, натёр себя всего до красноты лыковой мочалкой, снимая катышки грязи. Намылся до скрипа, поддал ещё парку, полежал на полке. Затем окатился холодной водой и вышел в предбанник остывать. Долго сидел, смотрел, как крупные капли стекают с лица, падают на чистый жёлтый пол. На влажное тело натянул исподнее, сунул ноги в ступни, вышел во двор. Тело невесомое, словно он помолодел. Вошёл в избу. Ефросинья проговорила:

- С легким паром!

- Спасибочки! - ответил Платон.

- Ну, давай почаевничаем, ребят сон сморил.

Сидели целый час, хлебали горячий чай. Ефросинья прислушалась: корова мычит уж какой раз. Надо бы проведать. Накинула полушалок, вышла из избы. Платон посидел немного, что-то не возвращается она: "Что там приключилось?"

Вышел на крыльцо, потоптался, слышно, как ворчит хозяйка. Пошёл к хлеву, заглянул внутрь, спросил:

- Что случилось?

- Да что-то куры переполошились, на спину корове насели. Не иначе хорёк, либо крысы пришли. Не пойму, в чём дело? - бурчала Ефросинья.

- Надо капканы поставить, - проговорил Платон, - может, поймаем.

- Сейчас я сенца подкину, пусть пожуёт, успокоится, держи фонарь, – сказала Ефросинья.

- Не надо сенца: я сегодня свежей травы накосил, в загородке рядом с козлухами охапки четыре лежит.

Платон решил помочь, пошёл следом за Ефросиньей. Она стояла, нагнувшись, жёлтый, тусклый свет фонаря просвечивал тонкую рубаху, легкая льняная ткань облегала её округлые бедра. Он, стесняясь, отвёл глаза на кучку свежей накошенной травы. Подошёл близко к Фросе:

- Ну, давай подмогну!

- Что я, охапку травы не подниму?– ответила она Платону.

Он тоже наклонился, загребая себе кучу травы. Руки их соприкоснулись и сразу отдёрнулись. Волнение стыдливой пугливостью охватило их тела. Ноздри Платона округлились, ловя аромат женского тела. Он заглянул ей в глаза. Они увлажнились от стыда и потемнели. Ефросинья отступила два шага назад, заслоняясь рукой, словно от удара, веснушки на щеках стали ещё ярче. Платон подошёл к ней, ткнулся копной кудрявых волос в её грудь. Обхватил руками бёдра и. как щенок, потёрся своей щекой об её лицо. Руки его скользнули на её грудь, стал целовать её в губы, наполняя своё тело желанием, сдерживая участившееся дыхание, прошептал ей в ухо:

- Не бойся, я сам чё-то боюсь, как будто и бабу в руках не держал!

Губами провёл по её щеке, ткнулся в глазную впадину и ощутил трепет её ресниц. Они привели его в бурный порыв страсти. Уронил себя и Ефросинью в свежескошенную траву. Она прошептала с жаром:

- Ой, стыдобушка!

Отвернулась лицом и телом в разнотравье. Платон одёрнул на спине её рубаху, просунул руки под прохладные груди, слегка согнул её тело, с наслаждением вошёл в неё, толкая всего себя в округлые ягодицы. Жарко открыл рот, блаженствуя, постанывая и приговаривая:

- Ах ты, сладенькая, ах ты, ласонька!

Тело Ефросиньи мягко покачивалось ему в такт, дрожа кожей спины. В раз покрылись вдвоём любовным потом и откинулись на духовитые травы. Платон прикрыл глаза, хотелось студёной воды. Но было неловко беспокоить Ефросинью. Повернул голову, посмотрел на неё. Она лежала, прикрыв глаза ладошкой. Плечи её тихонько сотрясались в плаче.

- Ну что ты, что? – проговорил он, поглаживая её по волосам.

Она заплакала ещё громче, навзрыд, так горько, как маленький ребенок. Платон расстроился, не зная, что делать и какие слова нужно сказать. Крепко прижал её к себе, успокаивая, поглаживая по спине.

- Ну хочешь, я вот сейчас уйду! Ежели я тебе противен!

Она, закусив губу, помотала головой, протянула:

- Да нее... Я от стыдобушки плачу! Ешо постель мужнина не остыла, сорок дней не прошло - я себя ужо утешила, сраму-то, сраму!

- Да не срами ты себя, твоей вины тута нет! Все от мужиков напасти. Моя вина, и мне ответ держать!

Она заплакала ещё громче. Платон испугался, замахал на неё руками:

- Не реви ты, ровно девка обманутая! Хочешь, повенчаемся, а хоть бы по осени!

Ефросинья замолчала, оторопела, глаза ее округлились:

- Да что ты, Платон! Что люди скажут, а?

- А что люди: одни мы здесь, никто не прознает! Окромя меня да тебя!

Помолчали. Ефросинья игриво выпрямилась, подняла руки вверх, начала прибирать растрёпанные волосы. В тусклом свете фонаря её зеленоватые крапчатые глаза светились женской красотой и страстью.

- Господи, грешница я великая, – проговорила нараспев. - В воскресенье пойду в село, в церкву на службу, - опустила голову тихо продолжила: - Ты мне сразу глянулся! Не было промеж нас с мужем любви, никто нас не спрашивал. Посватали, повенчали, вот и вся любовь! А ты, Платоша, тронул моё сердечко. Разве любовь спрашивает, когда её черед придёт. Значит, на все воля божья, - проговорила она, словно себя оправдывая. Платон игриво схватил её за плечи, притянул к себе. Она выскользнула из его рук:

- Отстань, ишо ребятишки увидят! - выбежала, играя бедрами. Платон растянулся на траве, мысли заполнили голову: «А что, бабёнка сладкая! Чудной какой-то травкой пахнет, хмельная баба. Чего бродить? Вона, какое хозяйство справное, да и детёнок чуток подрастёт». Сел, хлопнул себя ладонями по коленям, твердым голосом произнёс:

- Вона как бывает! - встал, вышел из хлева, твёрдой хозяйской походкой пошёл в избу.

Закончился Успенский пост, Платон со своим семейством отстояли обедню в храме, причастились. Повстречались с Фросиной роднёй после службы, она позвала их к себе на именины. Поехали домой, на хозяйстве оставался Мишаня. Гнедой лениво тащил телегу. Платон щёлкнул вожжами по толстому заду коня, приказал:

– Но! Совсем обленился, тока овёс жрёшь без меры!

Яшка, зарывшись в сене, похрапывал, байбак ленивый! Еле два года высидел в церковно - приходской школе. Сбежал домой, к матери под юбку.

Васятка уткнулся в бок Ефросиньи. Она тихонько пела ему потешки.

- Куша, куша, кушечка,

где моя кукушечка?

У кукушно горюшко,

потеряла перышко.

Серое и белое,

и вы крапинку....

Платон усмехнулся: "Уж пять годочков мальчонке, а она ему всё потешки поёт! Когда вырос? Вот недавно в зыбке качали. А вон, поглянь, каков гриб - боровичок. Глаза у Васьки синие, такие же у покойницы Василисы были. Волосья шапкой вьются. Неслух и бедокур, просто спасу нет от его проделок!"

Телега качалась на ухабах, морило в сон. Последнее время Платон стал злой и неразговорчивый. На сердце тоска, руки ни к чему не лежат. Надоел ему этот хутор, живут как медведи в берлоге. Людей раз в полгода видишь. За эти годы он не смог полюбить Ефросинью. Звал её переехать в село. Она ни в какую! Да и Мишаня стал косо посматривать на Платона. Всё наровит сам хозяйновать. То матери жалиться на отчима, то вроде ненароком место его займет за столом.

За деревьями показалась изба. Мишка уже распахнул ворота. Васятка соскочил с телеги, побежал во двор. Ефросинья растолкала Яшку, попросила:

- Беги сынок, скорееча самовар ставь, посидим после дороги, чайкой побалуемся!

Ранним утром следующего дня Ефросинья затеяла уборку в избе и большую стирку, готовясь к приезду родни. Мишаня с Яшкой пошли чистить хлев. Платон отвёл на выпас всех животных, конь был не в настроении, пытался укусить Платона. Он съездил Гнедого по морде, ругаясь: "Вот шалый, жеребец стоялый! Вона, кобылку всю уработали, а ты на кой нам сдался!" Пошёл в баньку, где Фрося стирала бельё, обратился к ней:

- Слышь, мать! Я пойду на поветь, надобно ступени посмотреть, заменить бы парочку.

Ефросинья повернулась к нему, вытерла ладонью пот со лба, промолвила: - А поди, я тамочки недавно споткнулась об худую на всходе. А где пострелёныш наш?

Платон пожал плечами, вышел из бани. Васька, сидевший за поленницей дров, приподнялся, посмотрел куда пошёл отец. Крадучись, зашёл в предбанник. Мать в исподней рубахе стирала, тихонько напевала:

- Прилетали к соловью соколы,

они взяли соловья с собою.

Посадили в клеточку,

за серебрену решоточку....

Осторожно, на цыпочках, Васька, подкрался к лавке, на которой лежала одежда Ефросиньи. Аккуратно вытащил из юбки кишень с ключами. Развязал узелок, снял небольшой ключик и шмыганул с ним из баньки, накрай огорода, в заросли крапивы. Отсидевшись в кустах, пошёл в избу, тихонько, как мышь, подобрался к небольшому ларю, открыл замок, схватил мешочек с сахаром. Закрыл замок, ключ положил под лавку. Выглянул в сени, убедился, что никого нет, и дал стрекача со двора. Мелькая грязными пятками из-под рубашонки, Васятка бежал к реке с открытым ртом, держа в руках серенький мешочек. Добежал до берега, сиганул в кусты ивняка, присел. Сердечко колотилось, как у загнанного зайца. Затаил дыхание. Осторожно поставил около себя льняной мешочек, аккуратно, не дыша, развязал тесёмку на нём, раскрыл его и выдохнул через открытый рот. Грязными руками схватил из мешочка два куска сахара, приложил их ко рту, пытаясь грызть два сразу. Но рот засох от быстрого бега. Он сделал два шага к речке, сунул ручонки с кусками сахара в речную воду. Они стали темнеть, набирая влагу. Осторожно вытащил из реки, присосался сначала к одному куску, затем к другому.

- Ух ты, сласть-то какая!

Липкие крупинки размягчённого сахара продирали горло, он крякал, но сглатывал нежёваную приторную сладость. Снова торопливо мочил сахар в реке, вгрызался и причмокивал от удовольствия. Слопал три куска сахара с речной водой. Замутило Васятку, и счастье сладости исчезло. Теперь он смотрел на мешочек с сахаром безразличными, осоловелыми глазами. Его мечта была: как бы от пуза поесть сахарку - ну вот он, сахарок! Теперь совсем уже не хочется. От этого Васька начал волноваться: "А ежели в реку высыпать, станет река сладкая? Мамка придет белье полоскать, а река сладкая - в раз догадается! Спрячу я его в схроне своём, под банькой! И буду каждый день при сладкой жизни. Ежели его сразу никак съесть нельзя. Ох, что будет, ежели дознаются, что он спёр сахар?"

Но жаркое солнце и сладость сделали своё дело. Ваську морило в сон, он тут же, в кустах ивняка, прилёг, не выпуская заветный мешочек из рук.

Ефросинья с корзинами на коромысле, покачиваясь телом, спустилась к речке, расположилась на мостках, начала полоскать бельё. Солнечные блики слепили глаза, она выпрямилась, потянулась спиной.

- Ох, теплынь - то какая стоит, даром, что конец августа, а водица уж прохладная. - оглядела реку и бережок. - Чё это белеет в кустиках? - вслух проговорила.

Взяла в руки порты, чтоб полоскать их, но передумала, пошла по мелководью к кустам ивняка. В кустах увидала Васятку спящего, вскрикнула:

- Вот беглянка ты где! Славно устроился, я его обыскалась всего! - широко улыбаясь, ворчала Ефросинья, но, увидев заветный мешочек в руках у Васьки, запричитала. - Ах ты, лихоманец! Что ж ты опять бедокуришь?

Мальчишка спал сладким сном, не слыша мать. Очнулся от холодных шлепков и её крика:

- Ах ты, разоритель! Да чтоб твоё брюхо лопнуло! Что ж ты всю семью без чаёв оставил!

Нахлёстывая и приговаривая, она наступила босой ногой на корягу, присела и завопила:

- Ой! Ноженьку повредила!

Васька очнулся от крика матери, подскочил и кинулся бежать, крепко зажав в руке заветный мешочек с сахаром. Летел, не разбирая кустов, весь ободрался, добежал до баньки, засунул в свой схрон мешочек. Присел на корточки, опёрся спиной о стену, чтоб отдышаться. Пока обдумывал, что делать, во дворе уже голосила Ефросинья:

- Платон, а Платон, а ну, подь сюды! Отец, где ты? Иди сюда, чё расскажу, - завывала она.

С молотком и гвоздём во рту из сеней вышел Платон, промычал:

– Ну, что голосишь?

Ефросинья вопила:

- Разбойник у нас в избе завёлся!

- Что придумала сызнова? Какой разбойник? - удивился Платон.

- А вот такой разбойник, - вопила она, - ключики от сундука украл и сахарок прибрал!

- Да толком говори, что случилось?

- Я и говорю: зови сыночка да поспрошай, где ключик от ларчика, а?

Платон сделал грозное лицо и крикнул:

- Васька, а Васька, а ну подь сюды! Я с тобой в прятки, что ль, играть буду? Ежели сейчас не появишься, - рявкнул Платон, - я тебе жопень надеру - две недели не сядешь на неё! Мое слово – закон! Слышал, али нет! Подь сюды!

Васька за банькой успокоился совсем, сделал лицо как можно поглупее и вышел. Стал поодаль, ковыряя землю ногой, спросил:

- Чё звал меня? Или мне попритчилось?

- Ага – попритчилось, - ответил Платон, - иди-иди, сынок, я что поспрошаю тебя!

Васька, жмуря синющие глаза, подошёл ближе к отцу. Тот грозно спросил:

- Где ключ от ларчика?

- Какой ключ? - играя синевой глаз, спросил Васька.

Платон схватил его за кудрявый чуб, приподнял голову выше.

- Ежели ты, поганец, сейчас не отдашь ключи, я тебя высеку!

Васька часто заморгал глазами, начал гундосить:

- Не брал я ключ! Да как их возьмешь, кады мамка их на поясе в кишине носит!

- Ага, носит, - воскликнула Ефросинья, - поглянь, Платон, он поясок развязал! И кады успел? Настоящий разбойник! У мамки ключик - то и спёр, а она и не слыхала!

- Говори, пороёенок, где ключ, иначе в чулан закрою, – повысила голос Ефросинья.

Платон тряхнул Васятку за шиворот. Мальчишка заорал в голос.

- Что ревишь, когда ещё не пороли? А ну-ка, мать, неси хворостинку, сейчас он всё расскажет!

Ефросинья поддакнула:

- Да-да! Сейчас-то я хворостину выломаю добрую! Это что ж он над матерью-то все измывается? А по зиме чего наделал, чума ходячая! Ведь чуть со свету меня не сжил!

Васька заскулил:

- Чево я ещё зимой делал?

Ефросинья воскликнула:

- Глянь-ка, отец, он ужо забыл! А кто в баньке трубу навозом заложил да двери подпёр? Ежели бы не старшенькие, не было б у тебя мамки! А кто лошади хвост надысь отстриг? – от злости её лицо побелело , загибая пальцы, продолжала она перечислять его баловство. – Ах ты, сморчок сопливый! Кто козе под хвост головешку сунул? Така коза была хорошая, так и сдохла! Тоже скажешь - не ты? Опять на братьев наговаривать будешь? – прокричала Ефросинья. Схватила с кучи приготовленного ивняка хворостину и со всего размаху стеганула Ваську. От хлёсткого удара конец вицы ожёг не только спину, но и пол-лица. Васька заголосил, схватился руками за лицо, ощущая под пальцами рубец.

- А ну, становись на колени, проси прощение у мамки! - злым голосом приказала Ефросинья.

Платон поддакнул:

- Проси прощения, иначе сейчас драть буду!

Платон толкнул Ваську в спину, тот упал на землю. Положив голову на руки, начал горестно завывать, замолчал, поднял голову с шапкой каштановых кудрей, опёрся руками о землю, сощурив глаза, прокричал в лицо Ефросинье:

- Да ты мне вовсе не мамка! А настоящая моя мамка кажную ночь ко мне приходит!

Уронил голову на руки и снова горько заплакал. Платон оторопел, посмотрел на Ефросинью. Она стояла, замерев, только лицо ее заливалось бордовым румянцем, словно её в чём-то устыдили. Она заплакала беззвучно, глаза ее наполнились слезами, и они долго не выкатывались. Смотрела на плачущего Ваську, руки её мелко заперебирали край запоны. Слёзы разом вывалились из её глаз, прокладывая мокрые дорожки, по щекам скатились на грудь. Развернувшись, подрагивая плечами, тихонько пошла в избу. Платон стоял, не зная, что делать. Наконец, наклонился, приподнял сына на руки, сел с ним на крыльцо и стал покачивать, как маленького, пришлёпывая по спине ладонью.

Ефросинья растерянно стояла посередь избы. Всё её счастье обрушилось. Она попыталась себя убедить, что это просто маленький ребенок, он не мог знать , что она ему не родная. Она так сильно любила Васятку, что у неё никогда не возникала мысль, что он не её сын. За эти годы, что прожили с Платоном, Бог детей не дал им. А ей так хотелось родить от сильного и красивого Платона ребёнка. Вона, Васятка, какой, ровно ангел! Личико писаное, глазоньки - как небушко весеннее. Ежели б девкой уродился, все бы парни порожки поотбили. И было в этой красоте что-то жестокое: когда она с ним бывала у родни в селе, старые бабки как-то нехорошо оглядывали мальца, торопливо крестились, качая головами. Порой и ей хотелось зажмурить глаза от его недетского синего взгляда. Любила она Платона и Ваську любила, но как-то беспокойно, словно чужое, украденное счастье жило с ней рядом. Мысли её прервал басовитый говорок старшенького сына:

- Мамка, кто шило брал? Хомут надорвался, надо починить. Мам, а мам! - окликнул снова он и заглянул в лицо матери. - Да ты что, мамка, плачешь, али что приключилось? Умер али кто?

- Господь с тобой, — вытирая слёзы, проговорила Ефросинья. – Это я так, Васятку стеганула, вот и сама жалкую.

- Ничего, маманя, - пробурчал Мишаня, - енто ему не помешает. Он ведь как чертёнок, спасу нет от него!

- Да что ты, что ты! - закрестилась она, – Христос с тобой, что ты брата чёртом кличешь?

Старшенький криво усмехнулся, вышел из избы.

Во дворе Платон перебирал сеть. Мишаня спросил:

- Что, батяня, на вечерней зорьке сетку ставить будем?

Платон, тряся сеть, ответил:

- Да, надо рыбки к завтрашнему дню. У матери - то именины, чай, родня нагрянет. Хочет пирогов напечь, рыбник тоже в самый раз.

Мишка засмеялся:

- С рыбой я люблю!А где пострелёнок?

- Да вона, - кивнул головой Платон, - сидит за банькой. Матерь ему берёзовой каши дала.