Полынок. Книга 1

- А за чё? Опять каких делов наделал? - выспрашивал Мишаня.

- Ключ утащил от ларя, сахар упёр да убёг с ним на реку. А мать - то пошла бельё полоскать да увидала его сонного в кустах, так получил вицы. Жалко, конечно, но ведь за дело!

- Жалко сахару или Ваську? - переспросил Мишаня.

Платон ничего не ответил, продолжая перебирать сетку. Слова Васьки никак не выходили у него из головы: "Никогда разговора в семье не было про то, что Ефросинья Васятке не родная мать. Может, Яшка с Мишкой ему брякнули, надо сёдни поспрошать".

Сеть запуталась, в сердцах Платон плюнул, бросил её и пошёл в избу. Зашёл, сел на лавку, позвал:

- Фрось, а Фрось!

Она вышла из-за ситцевой перегородки в мелкий цветочек, глазами в пол смотрит.

- Ну, подь ты сюды, - ласково он позвал. - Не убивайся, вся уревелась, обнял её за бедра, – ну мало ли что ему в голову стукнуло. Может, что братья сказали, ведь они уже не махонькие. Ешо и своего отца помнят, вот и сказали Васятке. А уж остальное детский ум додумал!

Ефросинья утерла лицо передником. Махнула рукой:

- Я вот что тебе расскажу. Помнишь, Платоша, когда ты у нас остался, да я тебе ужо говорила про энто, только ночи три ночевали вы у нас. Васятка ночью заплакал, я-то сквозь сон вроде как услыхала, а так уработалась за день, что сил не было голову от подушки оторвать. Занавеску отдёрнула рукой - ты, как вроде, стоишь у зыбки. А будто и не ты! Померещилось мне: вроде, женщина стоит у зыбки и Васятку на руках держит. Ну, меня-то снова в сон сморило. А утрец я тебя спрашивала, вставал ли ты к мальцу. Ты сказал, что нет. И было удивление моё, всё это я как сон приняла.

- Ну, - ответил Платон, - что-то припоминаю.

- А на втором году, - продолжала она, - когда он залез на сруб колодца, крышку-то ребятня не прикрыли, а уж смеркало. Я в сенях была, молоко цедила, вроде меня кто-то в спину толкнул, глянула я через плечо на улицу, вижу, баба сквозанула через двор, я так и обомлела. Ой, думаю, что за гостья поздняя, выбежала из сеней, а во дворе никогошеньки, акромя Васятки. Стоит он на срубе колодца да вниз глядит. Я его подхватила. Вот часто вспоминаю и думаю, кто это был? Наверное, ангел хранитель его.

Платон покачал головой:

- Да я и сам иногда призадумываюсь! Как он в эту зиму упал в прорубь, да кто его вытащил? Сам он твердил всё, мол, мамка да мамка! И как это маленький робёнок мог вылезти из проруби, отползти по льду саженей на три, весь мокрющий! По тот год морозы стояли сильные, а ведь не заболел! Что за сила его бережёт? - задумчиво сказал Платон, – Добрая ли это сила? От Бога все энто или.....О, Господи! – и мелко закрестился.

Ефросинья поправила платок на голове:

- В воскресенье Васятку с собой возьму в церкву, постоим службу, да батюшка причастит его. Пойду позову его, может, узнать у сынка, что за мамка у него по ночам приходит? - обратилась она к Платону.

Тот почесал затылок, ответил:

- Да уж, наверное, успокоилось дитё, не трогай ты его!

На что Ефросинья ответила:

- Нет, пойду-ка я к нёму, выйду!

На лавке возле крыльца сидел Мишаня, снова заговорил с ней о хомуте:

- Надо, мамка, хомут бы новый покупать, надоело чинить.

-Аааа, - протянула она и махнула на него рукой, – ды что ты всё мне талдычешь про хомут! Вота пристал, как банный лист!

Мишаня насупился, забасил:

– Ды, кубышка с деньгой у тя! Рублёв семь, думаю, на хороший надобно!

Мать развела руки по сторонам, ответила:

- Эт мы с батькой разберёмся без сопливых, где кубышка с деньгой, и как, и за скока купить, пропади пропадом энтот хомут! Вота, ярманка через две недели. Сахарку прикупите, ты ещё просил рубаху красную сшить. Так александрийки купите. А где Яков-то?"

- Да вона, сетку перебирает, батя бросил. Чего вы опять с Васькой воюете?

- А не воевали бы, ежели бы вы языки держали за зубами! Уже, почитай, мужики почти, а всё равно, как дети малые!

Мишаня удивлённо посмотрел на мать.

- Мы ведь ничего, мы ладно с ним! Как никак он наш, родной. Сами нянчили его до седьмого пота.

– Может, сказали ему про меня? - спросила Ефросинья

- А что про тебя? - удивился Мишаня.

Она заволновалась, поправила руками платок на голове. И, стесняясь, проговорила тихо:

- Ну, что вот мол, не родная я ему!

- Да что ты, мамка! Я про энто не думаю даже, нечто мы маленькие! Мы с Яшкой всё понимаем, зачем мы его душу будем бередить, ды не поймёт он, всего пять годков ему. Ежели надобно вам - когда вырастет, сами скажете!

- Ну, ладно, ладно, - Ефросинья потрепала Мишку по волосам, пошла за баньку и позвала, - сынок, а сынок!

Васютка даже головы на поднял.

- Да ты нешто на мамку серчаешь, а?

Он продолжал тюкать молоточком по брёвнышку.

- Васятка, ну ты что, глухой? Поговори с мамкой. Пойдём в избу, я тебе молочка с ягодками намну - вкусно будет!

Он поднял на неё своё серьёзное лицо, сказал хмуро:

- Ты видишь: работы у меня много, папка приказал гвозди надо выпрямить. Не мешай, покель светло - дело надо успеть сделать!

Она засмеялась:

- Ух ты, мой работничек! Ну, выпрямляй гвоздочки! Что ж ты долбишь по баньке без дела?

Ефросинья наклонилась, чтоб его погладить по кудрям. Васька отпрянул, глянул на неё синей ненавистью своих глаз:

- Отойди, а то зашибу молотком!

Ефросинья ойкнула, отдёрнула руку, приложила к груди и сказала шёпотом:

- Васенька, ты бы простил свою мамку: я уж не со зла стеганула тебя, а так, в сердцах, сахарочек мне не жалко вовсе!

Не дождавшись ответа, вытерла глаза запоной, ушла в огород, присела подле капустного ряда, заплакала тяжело в голос с причитаниями:

- Да что ж такое деится, вот так тебе и надо! Своё дитё оно и есть своё, хоть что оно скажет! Сердцу, кажись, не так больно будет!

Снизу из-за баньки вышел Платон, присел рядом с Фросей:

- Ну, что опять голосишь, что душу рвёшь на части?

Обнял её за спину, прижал к себе, погладил:

- Не реви, ребятёнок он ишо, сейчас чуток побегает, и всё забудется, придёт к тебе, будет кликать “мамка да мамка”! Мы сейчас с ребятишками сети пойдём ставить. Я с Васяткой поговорил, чтоб не забижался на тебя.

Ефросинья глубоко вздохнула, обтёрла лицо ладошками:

- Ну подите, подите, порыбачьте, я в избу пойду!

Поднялась, тихонько вздыхая и охая, сама себе сказала:

- Реви - не реви: надо печку топить, квашню месить, а то завтра родственнички нагрянут, а у меня никаких разносолов нет. Да и сама в печали!

Васька уже сидел на лестнице, приставленной к амбарушке, в руке у него был большой кусок ржаного хлеба. Она окликнула:

- Васятка, а Васятка, что ж опять куски таскаешь? Дай-ка картошек наложу горячих. А хочешь, яишенки с молочком наботькаю, ой, скусно будет!

Поглядывая наверх, она прикрывала лицо ладошкой и всматривалась в лицо сына. Лицо его было спокойным и приветливым. Он отмахнулся от неё куском хлеба и проговорил:

- Да я, мамка, уже наелся хлебушка, а сахарок обратно в ларь положил.

- Ну-ну, - проговорила она довольным голосом, вошла в избу, засуетилась по хозяйству.

Платон с Мишаней, Яшкой и Васькой пришли на реку.

- Ты покури, батя, – пробасил Мишка, - мы с Яшей сейчас быстро сети поставим.

Скинули рубахи, порты, ежась от вечернего прохладного воздуха, крякая и повизгивая, вошли в воду.

- Ох, холодна водичка, ещё надысь была ничего, - ёжился Мишаня.

- Да, почитай, осень, - подрагивал и ойкал Яшка.

Васятка бегал по берегу, швыряя небольшие камушки в речку. Платон сел на большой валун, погрузился в свои мысли. Сердито цедил дым из трубочки. "Вот, получается, шило в мешке не утаишь! Годом позже, годом раньше - всё равно бы Васятка узнал, что Ефросинья ему мать не родная". Его душа все годы словно что-то ждала, он жил, как во сне, ожидая, когда проснётся. А что хотел, сам не понимал.

Мысли тяжелым комом крутились в голове: "Ефросинья баба ловкая. Что в хозяйстве, что в постели, да с любой стороны подступись - нет зацепу! Всё в ней ладно! Родня её приняла меня, пришлого. В кармане у меня одна вошь на аркане была, а ещё с мальцом. Чего бога гневить!" Да вот только не было у него в сердце радости. Вот скажи ему Ефросинья, иди отсель, пошёл бы он со двора с большим облегчением на все четыре стороны. А куда идти, венчанный, перед богом слово дал. Сердцем он так и не прикипел к её сыновьям. Только Васятку жальче всего, хотя и не забижает его никто.

- Да что ж тебе надо, чертова башка! Эх, рюмочку бы, да не одну Была бы воля моя, напился бы всласть!– пробурчал тихонько Платон.

Все эти годы к выпивке не тянуло его, как бабка отшептала. А последние дни одна маята, стакан так и стоит перед глазами. Сглотнул слюну, представил, как живительная влага скатывается с языка в горло. Покрылся мурашками и крякнул вслух будто на самом деле выпил добрый стаканчик водочки. Встал, похлопал себя по плечам:

- Эх, не хозяин я себе: живу по указке , а как и не живу, а сплю точно!

Вытрусил из трубочки пепел, положил в кисет, встал, сам себе сказал:

- Ну, ладно размазню разводить!

Братья вышли из реки, поеживаясь:

- Поставили сетку, что-нибудь изловим! - сообщил Яшка. - Рыба она дурная, запутается.

- Да и немного её надо, акромя рыбника ешо что-нибудь мать изготовит. Покуда щец похлебают да крошево из мясца, ну картошки можа запечёт. Хотя под стаканчик хорошо все подъедают, – вяло вставил Платон.

- Ааа, хорошо, – зачмокал толстыми красными губами Яшка, облизываясь и закатывая глаза.

Платон позвал Ваську:

- Айда сынок! Пойдёмте, робяты, матерь, небось, самовар уж запалила, сейчас чайку похлебаем!

Платон поднялся раненько, ещё было темно - через недельку осень пожалует, поздненько светает. Пошёл в конюшню к кобылке, открыл настежь двери, похлопал её по шее.

- Ну что, квелая! Сегодня праздник у тебя тоже, отдыхай до завтрего. Спозаранку поедем сенцо с распадку привезём, копёшек восемь будет, а может, и поболее.

Кобылка замотала головой, словно поняла его. Он потрепал лошади гриву, шлёпнул слегка ладонью по крупу:

- Ну, выходи, чуть-чуть обшаркаю тебя!

Она пожевала тёмными губами, задумчиво вышла из конюшни.

Платон взял в руку небольшой размочаленный пучок ивняка, стал чистить лошадь. Кобыла мелко вздрагивала телом, качала мордой в такт.

- Что млеешь, ровно бабка старая? - спросил Платон лошадь.

Сзади подошла Ефросинья, ткнулась лицом в спину мужа, прошептала:

- Ох, Платоша, сон дурной привиделся.

Он перестал шоркать кобылу, обнял жену за шею, прижался к тёплому женскому телу:

- Пошто встала, рано ешо! Шла бы сон досматривать, может, какое ещё диво приснится!

- А ты послушай, - перебила его Ефросинья, - как вроде я голая по деревне иду, как бы в церковь. А вслед бабы: «Фрось, ты б оделась!» А я им отвечаю: “Нету, бабы, одежи у меня, все погорело!”. А церкву как вроде речкой отгородили, а вода в реке грязная. Батюшка стоит на крыльце и крестом меня крестит. «Ступай, - говорит, - в воду, не бойся, не утонешь». Я в воду ступаю, а туточки и церковь-то гореть зачала. И вороны чёрные летят, крылами машут. Я с реки выйти не могу, поскользнулась, из воды рыбёшка махонькая выскочила и хватает меня за грудь, укусила до крови.

Платон рассмеялся:

- Ну, нагородила!

Ефросинья насупилась:

- Да ничего не нагородила. Вот слушай! Церква – к терпению, вода грязная - к разговорам вроде. Баба голая – к болезни. А уж рыба, а уж рыба не иначе как только брюхатым бабам и снится. А я уж точно не брюхатая, две недели как краски вроде были... Али не были... Запамятовала. Тока, чёт мне тошно, туточки еле срубила башку курочке. Фу ты, куды ночь, туды и сон! – сама себя мелко окрестила. – Пошла я топить печь. Надо уже и хлеба поставить! Да пироги печь. А то окиснет квашня.

Ближе к полудню поставили стол посередь избы. Ефросинья раскинула на нем скатерть, расшитую красным узором по краю. Поставила пирогов, резанных крупными ломтями, запекшей рыбы в сковороде с румяной корочкой, большой чугунок с картошкой и солониной, две миски с солеными грибами и зеленым лучком, три диких небольших уточки, что Мишаня наловил, запечёных в печи с кашей. Платон ругался, что ещё срок не вышел уток ловить, молодняк ещё. Румяный рыбник с красивой оборочкой из теста по краям выставила на середину стола. Сама себе вслух сказала:

- А уж ягодники апосля подам!

Поставила бутылку из зеленковатого стекла водки казенки. Большую бутыль слегка подкрашенной ягодами самогонки, два кувшина кваса, мутноватые стопочки из стекла, две штуки поставила рядом со своим местом. Оглядела стол, осталась довольная. Пошла за ситцевую перегородку, стащила с себя потную кофту и юбку, осталась в исподней рубахе. Из сундука достала узелок с праздничной одеждой, вышла из избы, пошла в баньку, ополоснулась. Начала вытираться, наклонилась к ногам, голова закружилась и подступила тошнота. « Ой, чёт накрыло меня, прям как будто брюхатая, откель оно будет, сколь годов пустая хожу!» Надела тонкую рубашку из мадаполама, затем из беленого льна подъюбник, расшитый по подолу цветами, сверху надела тёмно-синюю юбку из кашемира, обмяла руками новые торчащие ткани. Облачилась в кофту из дешёвого шелка с баской цвета поспевшей рябины, переплела косы, уложила в круг головы. Покрылась тонкой белой кружевной косынкой концами назад. Покрутила в руках запону, расшитую тесьмой, но отложила. Пошла из баньки на носочках, стараясь не испачкать ноги. Вошла в избу, прошла к сундуку, достала завязанные в холщовую тряпку коричневые туфли на каблучке рюмочкой, с трудом натянула их на уработанные ноги, они немного жали. Сказала себе под нос:

- От, мать моя, доберегла! То ли обувка иссохла, то ли ноги растоптала.

Постукивая каблучками, подошла к рукомойнику, глянула в небольшое зеркальце, сама себе понравилась, пригладила румяное лицо ладошками. Подумала немного, подошла к сундуку, достала небольшой берестяной ларчик, из него вытащила малахитовые бусы, надела на себя, они тяжело и прохладно обняли её шею. Плотно захлопнула крышку сундука, снова посмотрела в зеркало, осталась собой довольная. Провела рукой по бусам, хихикнула: «Чисто боярышня!». Вышла из избы. Платон с сыновьями сидели в тени возле телеги:

- Эй, мужики, - обратилась она к ним, - вы бы рубахи поменяли, а то сейчас все нагрянут! Вы как будто из печи вылезли! Все изгваздались!

Вчетвером подняли голову, посмотрели на Ефросинью, заулыбались, Мишка воскликнул:

- Ой, мамка, и нарядна ты какая!

Васька подбежал к Ефросинье ткнулся лицом в юбку:

- Мамка, дай бусики подержать!

- Да ты что, девка? Баловство одно, - сказал Платон, позвал его к себе, что-то шепнул Ваське на ухо, легонько шлепнул по заду сына. - Ну-ка беги, одари-ка мать подарком, беги - беги, - и что-то снова зашептал в ухо.

Васька взвизгнул и убежал в избу. Тотчас выбежал, держа в руках что-то цветное:

- На, мамка, - протянул он Ефросинье, - держи нарядку!

- Что это? - удивлённо спросила она.

Развернула большую тонкую шерстяную шаль с кистями цвета топлёного молока, по ней хороводились алые розы. Ефросинья приложила шаль к груди:

- Ой, красота какая! Это ж где вы её взяли?

Платон перемигнулся с детьми:

- Да где? Сороки принесли на крыльях!

Ефросинья широким взмахом окутала себя шалью, гордо прошлась по двору, подёргивая плечами. Мишка засмеялся, сказал:

- Ну ты, мамка, как королевишна!

Васька подбежал, заглядывая матери в лицо:

- Точно, мамка, ты схожа на королевишну!

Вся семья залилась счастливым смехом.

В ворота постучали, раздался голос:

- Открывайте, уж больно весело у вас! Не иначе уже гуляете именины!

Миша подскочил, распахнул ворота, въехали родственники на двух телегах: братья были с жёнами, с детьми. Стало шумно, весело, раздались чмоканья поцелуев, пожеланья долгих лет. Ефросинья, держа в руках небольшой разнос с графинчиком и рюмочкой, небольшим кругляшом хлеба, низко поклонилась в пояс гостям, улыбаясь, сказала:

- Заходите, заходите, дорогие гости, хлеб да соль вам!

Начала угощать, поднося каждому рюмочку. Когда все выпили по гостевой рюмке, закусили хлебом, солью, она ещё раз низко поклонилась, протянула нараспев:

- Просим в избу ко столу, дорогие гостьюшки!

Платон проснулся от какого-то неудобства. Всё тело одеревенело, глаза как залеплены чем-то, темнотища, слышалось чавканье, шорохи, и какие-то странные звуки. Хотелось пить, голова адски разламывалась на две половинки. Руки и ноги были неподвижны.

- Господи, что это такое, - мелькнула в голове, - помер, что ли, я? Вроде не помер, раз навозом пахнет. А может, заболел? Что-то сил нет телом ворохнуть. Да итить твою мать, - прохрипел спекшимся ртом, - Фрось, а Фрось, едрит тя в корень! - стал дергаться телом. - Что за напасть, что случилось? - завопил Платон. Попытался пошевелить руками. Громко крикнул:

- Что за чертовщина! Я пошто веревками связан?

От шевеления одна кисть заныла, отдаваясь болью в плечо. Чуть-чуть присмотрелся в полумраке. Подумал про себя: «Вот где я, рядом со свиньями, они чавкают. Понятно: это я на скотном дворе!»

Память ничего не подсказывала. Застонал, снова прохрипел:

– Ефросинья, Фрося, ты где? Да что вы, повымерли все?

Слегка приоткрылась дверь, кто-то заглядывал. Он позвал:

- Кто там? Фрось, ты что ли?

Из-за дверей раздался голос Мишаньки:

- Да нет, это я, Мишаня!

- Миш, ну-ка подмогни встать, я тута лежу вроде веревками обвязан.

- А ты драться будешь? – тихо спросил Мишаня

- Что это ты такое говоришь? - удивился Платон.

- Мамка приказала не входить и не разговаривать.

- Да что вы, ей богу, белены объелись? – обидчиво пробурчал Платон.

- Сынок, - раздался голос Ефросиньи, - а ну марш оттудова! Пусть отлёживается - как зверьё с него сойдёт, тады и разговоры будем с ним заводить!

– Фросенька, ну подойди, – попросил он

- Чё те надо?

- Я пошто связанный, какая беда приключилась?

Её голос раздался совсем близко. Она распахнула дверь, и он увидел в светлом проёме жену, но почему-то одним глазом.

- Ох, красавец, хорош!

- Да что ты ругаешься? Не помню я ничего, башка трещыт, спасу нет, тяжко дышать!

Ефросинья хмыкнула, сложила руки на груди и сердитым голосом проговорила:

- Ты уж в беспамятство-то не кидайся! Припоминай, какие ты мне именины устроил. Опозорил на всю родню, вот стыдобушка! Спасибочки скажи, что не валяешься в реке с башкой отбитой! Отстояла тебя у братовьёв, у самой все руки да бока чёрные!" -хлопнула дверью и ушла.

От боли в затылке Платону подташнивало. Хотелось пить и повернуться на бок. Не было сил и возможности освободиться от веревки. Выругался:

- Эх, растуды, мать твою! Чо такое приключилось? – стал напрягать память. Голова была наполнена пламенем боли, где-то над ухом жгло и стреляло. Снова выругался:

- Тьфу ты, сучье вымя! Лукова башка!

Скрипнула дверь, Платон даже не стал открывать глаза. Услышал рядом с собой:

- Папка, давай-ка верёвку распущу.

- А, Васятка! Да ты её не осилишь, ручонки слабоваты!

- Да нечто я не мужик, — обидчиво ответил сын.

- Так пробуй, ножик нужен, я думаю.

Мальчонка тихонько завозился с веревками. Кряхтел, шептал что-то про себя.

Платону хотелось спросить, что случилось, но сил не было. Дышать стало труднее, сердце застучало мелко и колюче в груди, еле слышен был Васяткин голос:

- Ой, тятька, что-то никак у меня не получается!

- Ладно, сынок, ты поди мамку кликни!

Васятка присел перед лицом Платона на корточки, тихо зашептал:

- Страсть какая вчера была! Ты так бился сильно! Я спужался и в анбаре спрятался! А кровищи......Вся изба измазана!. Дядьке Савве ты нос разбил и ишо глаз, а дядьке Гордею дрыном спину изломал. Баба евойная кричала ужасть как громко. А потом тя как повали гуртом и вязать стали верёвками. Мамка тоже кричала и плакала. Ещё все ругали мамку нашу: дядька Гордей говорил на её матерно, тока я не запомнил. Опосля они плевались в нашем дворе и уехали. Мамка уж вся уревелась, ругалась, когда избу мыла от крови.

Платон ничего не говорил и не спрашивал. Только слушал, прикрыв глаза. Огнём пекло голову, ломило тело от верёвок.

- Вась, а Вась, не сказывай мне больше, не рви ты мне душу на части, поди мамку кликни!

Мальчишка шмыгнул носом, утёрся рукавом рубахи, молча вышел, через некоторое время дверь отворилась, зашла Ефросинья. Грубо спросила:

- Ну чё опять надобно?

Платон прохрипел с надрывом в голосе:

- Развяжи, поговорить бы надо!

- А об чём с тобой говорить?

- Да об этом и говорить будем!

Ефросинья отошла к двери и облокотилась о стенку. Платон в сердцах громко высказался:

- Ежели не развяжешь, то, как оклемаюсь, уйду!

Ефросинья развела руки в стороны, засмеялась:

- Ой, спужал! Уйдёт! Иди, иди! Где тебя ждут, кому ты нужон? Ты покель муж мой, венчаны мы, и мне решать, что таперича делать с тобой!

Но голос её уже потерял жёсткость. Она подошла, присела возле него на корточки, завыла в голос:

- Господи, как же всё хорошо было! Кто ж из нас бога прогневил? – шумно сморкнулась в запону. – Я - то что, какая баба не битая? Братья обозлились, шибко дрались вчера. Родня сказали мне: « Так тебе, дура, и надо! Говорили тебе, не иди за пришлого!» Что это на тебя прямо лихоманка напала?

- Фрось, Фрося, - обратился он к жене, - глянь мне голову, мозжит, сил нет, аж сердцу худо!

Она плачущим голосом ему сказала:

- А у меня не мозжит, сердце у самой черно! Всю ноченьку не спала. Вот оно счастье бабье короткое. Я всё жила с тобой, нарадоваться не могла. И хозяин, и люб мне, а таперича чего?

Подошла к двери, распахнула её шире. Обошла Платона, присела к его голове, чуть тронула её руками. Острая боль пронзила всё его тело, стало трудно дышать.

- Ой, Платоша, тут что ли кость торчит, в голове, в кровище весь ты! Погоди, счас приду!

Вернулась с большой миской воды и тряпками. Снова присела около него. Платон тихонько попросил:

- Хоть руки ослабони! Уже сил нет, всю спину и плечи выворачивает! А сколь голове худо!

- Ты меня не жалоби! Хто меня пожалеет?

Намочила тряпочку в миске с теплой водой, начала обтирать шею Платона от густо спекшейся крови. От каждого ее прикасания к ране, тело его содрогалось от боли.

- Фрося, не тронь, - сказал он с придыханием, - сил нет, как железом коленым.

- Терпи! - воскликнула она, наклоняясь ниже над его головой. Провела тряпицей, как ей показалось, по большому куску запекшейся крови. Платон вздрогнул всем телом и замычал от боли. В дверной проём сунулся Васятка.

- А ну, отойди со свету, - крикнула Ефросинья.

Малец шмыганул в угол.

- Да не стой ты там, принеси нож!

Через минуту Васятка прибежал с ножом в руках. Ефросинья вскрикнула:

- Куда ломишься? Чуток на нож не упал - одной беды мне мало!

Взяв у него нож, она начала перерезать веревки на руках Платона.

- Да не дёргайся,– произнесла Ефросинья,- а то ещё порежу, и так кровища кругом! Как после побоища мамаева!

Наконец, веревки ослабли, Платон стал разминать руки, они сразу покрылись мурашками и ломотой. Сил повернуться на спину не было. Ефросинья приказала:

- Не шелохнись!

Снова стала отмывать засохшую кровь, зацепилась тряпочкой за что-то твердое, прихватила и потащила. Платон вскрикнул и ткнулся лицом в присыпанный старым сеном пол. Она потрясла за плечо, позвала:

- Платош, а Платош, ты чё? Что молчишь, ну что пужаешь?

Развернула тело мужа к себе, приподняла его голову. Лицо было белым, глаза - закрыты. Испугалась, отпустила голову и отпрянула. Васька замер у дверей. Ефросинья поднялась с корточек, вышла растерянно во двор, крикнула:

- Миша, а Миша, подь сюды!

Снова вошла в амбар, присела около мужа, поглядывая на его лицо. Аккуратно потрогала выпуклость, что торчала сзади за ухом, ближе к шее. Что-то твердое, на кость не похоже. Вошёл Мишаня, пробурчал:

- Пошто звала?

- Поглянь, Миша, что это у него? - спросила Ефросинья.

- А на лешак он мне сдался со своей башкой!

- Ну, не перечь матери, - дёрнула его за порты Ефросинья.

Тот нехотя присел на корточки около неё.

- Не пойму, что это? - ткнула пальцем в бугорок.

Мишка наклонился поближе:

- Он спит? – спросил он мать.

- Не спит, кажись, обмер, наверное, от боли.

- А ежели помер? – вполголоса спросил Мишаня.

- Что ты, сынок, страху нагоняешь!

- Энто, мать, у него щепа торчит от полена, когда уже мужики зачали биться поленьями.

Ефросинья присмотрелась, с сомнением в голосе произнесла:

– Неужто и вправду щепа? Васятка, беги в избу, неси щипцы сахарные!