Полынок. Книга 1

Мальчонка шустро выскочил из хлева, побежал в избу, тут же вернулся, подал щипцы матери. Она взяла их, примерилась, зацепилась щипчиками за кончик щепы, потянула на себя. Деревяшка даже не шевельнулась.

- Что-то никак! - сказала растерянно.

- Мамка, отойди! - отстранил Мишаня Ефросинью. Взял из её рук щипцы , зацепился за край щепки, с усилием потащил на её себя, из раны густо потекла чёрная кровь, и показался толстый кусок деревяшки.

- Ох, и здоровенная она! - прошептал Мишка, бросил щипцы и отпрянул назад.

- Тянул бы уж всю, - Ефросинья скривилась, - ох, чёт мне тошно стало!

Мишаня отвернулся, прошептал:

- Ты, маманя, может, сама спробуешь?

Фрося долго не решалась взять щипцы в руки. Затем, осмелев, подняла их, обмыла в миске, обтёрла запоной, присела около Платона. Прислонила щипчики к деревяшке, крепко её прихватила, зажмурив глаза, резко дёрнула в сторону. Из раны ключом хлынула кровь, запузырилась, сбегая по шее.

- Ой! Что делать, а как помрёт, - завыла она.

Мишаня подскочил к отцу, крикнул матери:

- Ты что как неживая, тряпку подай! - выхватил у неё из рук холстинку, плотно прижал к ране, она сразу намокла от крови.

- Господи, господи, - завыла Ефросинья в голос, - глянь, как хлещет кровя!

На вой прибежал Яшка, прошептал:

- Что тут с тятькой? Он что, помер?

По Яшкиным пухлым щекам покатились слезы.

- Да иди ты отсель! - Мишаня вытолкнул Яшку в двери.

Ефросинья встала, махнула рукой, позвала сына:

- Яша, Яша, ты погодь! Выводи коника да скачи на деревню знахарке Палашихе. Проси её, чтоб срочно шла, что, мол, помирает отец. А ты, Мишаня, неси ещё с сундука холстину чистую.

Мишка быстро сгонял в избу, принёс чистых тряпок. Развязали Платону ноги, приподняли его тяжёлое тело, прислонили к стене. Ефросинья начала рвать холстинку, туго обматывать голову. Руки у нё тряслись, повязка ложилась плохо, рана была в неудобном месте.

- Глянь, мамка, навроде кровь не так шибко хлещет!

- Так ведь подняли, можа, от этого приостановилась чуток. Васятка, а Васятка, воды неси холодной. Ой, Миша, что это я Васятку заставляю: нырнет ещё, поди, в колодец с ведром вместе, поди-ка сам!

Мишаня быстрехонькоумчался, прибежал с тяжёлым ведром воды, плеская себе на ноги. Ефросинья намочила сухую холстину в ведре, начала обтирать лицо и шею Платона. Ополоснула тряпку, приложила несколько раз к груди. Прислонилась к нему ухом, послушала, обрадовалась:

- Жив, сердечко-то стучит!

- А ну, маманя, дай-ка мне послухать, - Мишка приложился к мокрой груди Платона.

Отчетливо услышал стук сердца. Выдохнул воздух, проговорил:

- Живой! Ох и страшно мне!

Мать махнула на него рукой:

- Что ты, Миша! Чего он помрёт, здоровый мужик! Глянь, вроде глаза открыл!

Платон как в тяжёлом сне пытался открыть глаза, голоса были слышны где-то далеко. И свет тусклый. Что-то давило в голове, тело своё не чувствовал. Затем через несколько секунд пропал свет и голоса, где-то далеко в голове уплывала последней нитью мысль: «Помираю, что ли, я?»

Часа через два прискакал Яшка. Ефросинья подошла к лошади, огладила у неё мокрые бока, сказала:

- Ну! Говори!

Яшка соскользнул с лошади, подбежал к колодцу, наклонил ведро, стоявшее на срубе, начал жадно глотать воду, отпрянул, задыхаясь, проговорил:

- Палашиху не застал, цельный час прождал, сын её сказал, что ушла за травками. Велел ему передать баушке, мол, с тятей совсем плохо, чтоб той ногой к нам шла!

Ефросинья вытерла запоной вспотевшее и озабоченное лицо:

– Ну, робяты, давайте потащим отца в избу.

Втащили Платона в избу, положили на кровать. Он стал метаться и постанывать. Ефросинья принесла холодной воды в корчаге, намочила утирушник, положила его мужу на грудь. Оставшиеся полдня ждала бабку Палашиху. Часто выходила на крылечно, вглядывалась через заборчик на дорогу. Ночью Платон бредил, кричал и ругался, впадал в беспамятство. Под утро затих, Ефросинья задремала около него.

Чуть забрезжил рассвет, петух начал драть горло аж до хрипоты.

- Фу, лешак! - очнувшись ото сна, проворчала Ефросинья. – Что это его так раздирает?

Во дворе затявкала Чернушка. За ней густым басом рявкнул кобель Гром.

- Ах, - всполошилась Ефросинья, - это ж бабушка Палашиха!

Схватила шалку, накинула на плечи, выбежала в сени. Распахнув широко двери, крикнула собакам:

- Шуть, проклятущие, отседова!

Собаки, лениво огрызаясь, ушли на задний двор. Побежала на цыпочках по влажной земле к воротам. Поднатужившись, Ефросинья откинула огромную задвижку, запиравшую на ночь притвор. В проёме серенького утра показался черный куль. Голос из него спросил:

- Что, милая, не дала понежить бока?

- Что ты, баушка, я уж и не спала, чуток под утро сон меня сморил!

- Ну-ну, - проговорила старуха, - ох, уморила дороженька! Всё с горушки да с горушки - ноги сами бегут. Кады в деревню жить приедешь?

- Баушка, не спрашивайте, мы привычные.

- Ну, конечно, - промямлила бабка, – вы - то обвыклись. Нелюдимо у вас, тихо, на деревне повеселей.

– А пошто мне веселье, аль я девка молодая? Проходи, проходи, баушка, в избу, - придержала старуху за локоть.

В полумраке избы бабка Палашиха стянула с себя большую черную шаль. Под ней оказалась сухонькая старушка в беленьком платочке и коричневой кофте с синими огурцами на ней, в домотканой непонятного цвета юбке. Бабка вздохнула, сказала:

- Фу, упрела вся! Когда возвернулась, уж сумерки упали. Сын не пустил в ночь, а кобыла чёт захромала, Ну, вот чуток приснула, с первыми петухами направилась к вам,- присела на лавку. – ну, обсказывай!

Ефосинья смутилась:

- А что обсказывать?

- Ты не боись, не понесу по деревне, слушок сам идёт по деревне. Что, мол, как вроде драка у вас случилась!

Ефросинья густо вспыхнула румянцем. Бабка сделала вид, что не заметила её замешательства. Спросила:

- И где он?

- Да за занавеской, - все ещё смушаясь, ответила Фрося.

Бабка резко встала со скамьи, вместе с Ефросиньей зашла за ситцевую перегородку. Палашиха прошептала:

- Темнотища!

Подошла к Платону, наклонилась над ним. Потрогала ладошкой лоб у него:

- Где ударено - то?

Ефросинья, отодвинув занавеску на окне:

- Да вот за ухом, – показала пальцем, - щепа в башке торчала, так я её вынула, он и обмер. А кровищи сколь было!

Бабка присела на край кровати, осведомилась:

- А сколько ден лежит?

Ефросинья призадумалась:

- Уж две ночи, да денёк. Иной раз стонет, да бередит, а то покричит, руками всё машет, то замолчит, лежит недвижимый. Я всю ноченьку тряпицу мокрую на грудь прикладывала.

- От тряпки мокрой кака польза? – пробурчала бабка.

Вышла из-за перегородки, подошла к скамье, взяла свой узелок, подошла к столу, положила его и развязала. Собрала из узелка пучок травы, подошла к образам, перекрестилась троекратно, шепча молитву. От лампады прижгла пучок, когда яркое пламя охватило траву, затушила огонь голой рукой, и пряный дым закурился по избе, окрашивая воздух духовитым туманом. Зашла за перегородку, начала окуривать больного, шепча молитву:

- Заря, заряница, красна девица...- закончив одну молитву, зашептала другую, при этом крестила Платона.

Через некоторое время тело Платона начало содрогаться мелкой дрожью, бледное лицо потемнело, он заскрежетал зубами, со лба тяжелыми каплями начал скатываться пот. Бабка положила руку на влажную грудь Платона, с силой надавила, вскрикнула:

- Отступись, огневица!

Платон дернулся и затих. Палашиха вышла из-за занавески, подошла к образам, встала на колени, стала читать молитву, низко наклоняясь, бумкаясь лбом в пол. Дочитав молитву, несколько минут еще сидела, согнувшись, прижавшись лбом к полу. Затем, кряхтя, встала, приказала:

- Хоть самовар согрей!.

- Так ужо поставила, - забрякала посудой Ефросинья.

Бабка села на лавку за стол:

- А что, Фрося, медок-то у тебя есть?

- А как же, есть в запасе, сейчас несу.

Выскочила в сени, принесла глиняный горшок, обвязанный тряпицей.

- Поставь на стол, - попросила старуха, перебирая травки. - Это всё не то, - бурчала бабка, - ну, погодь, выйду до опушки

- А что хотела? – спросила Ефросинья,– можа, у меня что есть?

- Нее, - старуха покачала головой из стороны в сторону, - это ты знать не моги!

Вышла во двор, осмотрелась. В знак одобрения покивала головой. Собаки выскочили с лаем на неё. Бабка обернулась, крикнула:

- Пошли отседова!

Псины захлебнулись лаем, сели покорно на задние лапы. Палашиха вышла за калитку, по тропке пошла вниз к реке, проходя мимо нескольких могилок, перекрестилась, прошептала: “Царствие небесное усопшим!” Побрела дальше. Подойдя к реке, раскинула широко руки и молодым голосом выкрикнула:

- Ну, здравствуй, матушка! Бежишь себе, красавишна! Ну беги, беги, делов много у тебя. Полной воды тебе да рыбьего добра!

Поклонилась в пояс речке. Направилась вдоль берега, затем поднялась на не большой пригорок. Кусты дикого малинника образовали непроходимые заросли. Возле них долго топталась, оглядывалась. Взглядом нашла отцветший невысокий кустик, шагнула к нему, оторвала головку сухого цвета, помяла, понюхала. Присела, подняла ветку, обломала, начала подрывать корни. Земля поддалась быстро, показался корень с двумя круглыми наростами, бабка с трудом отломила их, отряхнула от земли, прошептала:

- Добрые корешки, хороший знак! – обратилась к растению, – ты, милушка, прости, что потревожила тебя, на доброе дело взяла!

Вернулась к реке, всходящее солнышко розовело воду. Небольшие серебряные рыбки выскакивали на поверхность реки, ловя отражение дня. Бабка присела к воде, обмыла корешки, цепким взглядом оглядела реку, пошла наверх к избе.

В избе было уже шумно. Мишаня с Яшкой сидели на лавке в исподнем, собираясь по хозяйству, Васятка на лавочке играл с деревянным коником, покрикивая ему: «Ну, квёлый, пошевеливайся!»

На столе стоял самовар, сопя песенку, топилась печь, в чугунке вкусно кипела картошка.

- Ну, матерь моя, сколь быстра! - сказала Палашиха, плюхаясь на лавку.

Ефросинья ухватом передвинула чугунок ближе к краю с огня:

- А что мне: сызмальства приучена по хозяйству. Давай, баушка, чаёк попьём!

Парни оделись, вышли из избы. Ефросинья достала из сундука кусок сахара, нащипала щипцами в блюдечко. Крупно нарезала подсохший ягодник, поставила плошку с желтоватым творогом, из небольшого горшочка вывалила в чашку паренки из репы.

- Не ставь паренухи, не люблю их: весь живот убурчится у меня от них, - возмутилась бабка.

Ефросинья махнула на неё рукой:

– Ой, дак не тебе! Ужо ребята поедят, тебе, вона, каши наладила на молочке.

Бабка улыбнулась, причмокнула:

- Щец бы горячих, полюбей было бы, - знахарка хитрющими глазами посмотрела на Ефросинью,– я с курочкой похлебала бы!

- А можно и с курочкой: в этом годе почти всех выходили цыплят! - ответила бабке Ефросинья. - И крысы не потаскали, почитай, сотню выходили молодок. Не жизнь, а праздник!

- Да, да, - закивала бабка, – когда хозяйство справное - жизнь любей!

Старуха с хозяйкой напились чая до седьмого пота.

Бабка встала с лавки, низко поклонилась хозяйке:

- Добра и здоровья тебе, Фросенька, за чаёк, за хлеб, соль!

- Спаси тя Христос, баушка, - ответила Ефросинья.

Бабка обратилась к ней:

– Подай -ка чашку малу!

Фрося поставила перед бабкой на стол чашку. Знахарка настрогала корня, попросила толкушку. Положила чуть-чуть в чашку медку и принялась толочь. Вскоре корень превратился в одну сплошную кашицу красновато-коричневого цвета.

- Милушка, подай холстинку чистую,– обратилась бабка к хозяйке.

Ефросинья выдернула из сундука холстинку, подала Палашихе. Бабка крепкими руками оторвала длинный кусок, на него намазала толчёнки из корня и мёда.

- Ну - кась, пойдём, - позвала бабка.

Подошли к Платону. Палашиха чуть повернула его голову на бок, осторожно начала сматывать тряпицу с головы. Она присохла, бабка не жалея рванула повязку. Кровь тоненько потекла по шее. Знахарка приложила к кровавой полоске руку, подержала, поднесла к лицу, осмотрела. Покачала головой и сказала:

- Ой, бабонька, сурьёзно всё это! Даже не знаю, как это всё наладится. А ну-ка, мать, неси тряпку, оботрём, воды с самовару ещё давай сюды!

Ефросинья вернулась с чаплашкой воды и тряпицей. Бабка обтёрла кровь, выполоскала тряпку и снова приложила её к кровоточащей ране. Убрала и следом приложила тряпку со снадобьем, приказала:

- Ну-ка, мотай, Фрося, башку ему, да сильней, не боись!

Та несколько раз обвязала холстину вкруг головы Платона. Бабка провела рукой по повязке:

- Ну, добро! Поди, хлопочи по хозяйству, милушка! Я побуду с ним, сердешным! Поди, поди!

Знахарка подошла к Платону поближе, наклонилась над его лицом, стала водить руками над его головой, забормотала:

- На море, на океане, стоит Матерь Божия. С ризой святой, с честной пеленой. С Господней славой и красотой. Она за весь мир молилась. Чтобы сошла на больного Божья милость...

Глава 8

Милосердия двери отверзи нам,

Благословенная Богородице, надеющиеся на Тя,

да не погибнем, но избавимся Тобою от бед.

Ты бо еси спасение рода христианского.

(Молитва Богородице об избавлении бед)

Платон очнулся от духоты, хотелось вздохнуть полной грудью - то ли одеяло мешало, то ли ещё что-то давило. Правой рукой потянул его с себя. «Да что-то сил совсем нет,- подумалось. Рядышком тихонько сопела жена.- Что я лежу? Вставать надо, ночь какая долгая!»

Где-то за ухом ныло, тянуло, как зубная боль. «Башка, что ли, болит, свербит всю голову. Да что-то я как полоумный!» Тяжело перевалился набок, спустил на пол босые ноги, приятно ощущая прохладу дерева. Поморгал, привыкая к сероватости утра. Встал, голова закружилась, замутило. «Фу ты, что за напасть, как с пьяну, – мелькнула мысль, - гуляли именины – надо бы водички испить!»

Нетвердо ступая, вышел из-за перегородки, тело тряслось в ознобе, в сумеречном утре нащупал двери. Вышел в сени, припал к ведру с водой: «Ох, хорошо»! Еще раз наклонился, похлебал. Из ведра чуть плеснул себе на лицо и на грудь: «Холодненькая! Да уж осень на пороге». Вышел на крыльцо в серое утро. Тело сразу охладило ветерком. Прибежали собаки, повизгивая, затерлись об ноги Платона

- Пошли на место, – тяжело выдавил из себя слова.

Собаки отступили, легли возле крыльца, виляя хвостами. Ноги тряслись, не держали его, присел на ступеньки, дотронулся до головы: «Тьфу, чёрт, башка обмотана тряпкой!» За ухом, ближе к шее, очень больное место. Стал сдирать тряпицу, смотал, но край не хотел отрываться, приклеился, видимо, к ране, рванул его со злостью. В глазах посыпало мелким блеском. Сразу прояснилось в башке, вспомнил: как гуляли именины жены и как дрались! "И так хорошо, всласть подрались: давно я зуб точил на энтих братьев Фроськиных! А славно Гордею врезал дрыном про меж рёбер, а Савве тоже сопатку набил, - вспомнил, как очнулся в амбаре. - А что ж теперь в избе сплю? Наверное, Фрося простила. - потёр потную грудь.- Лучше б выгнала!.. Одна маята, а не жизнь! До дурмана в голове ненавижу их хозяйство, и всё это подворье. Два раза в год вижу народ. Живу, как медведь в берлоге!»

- О, очнулся бусурман! - услышал за спиной голос жены.

В рубахе на крыльцо вышла Ефросинья:

- Ну, иди, иди в избу, кланяйся Палашихе! Уж сколь баушка посидела возле тебя, да с молитовкой! Знатная она лекарка. Вот уж боженька силушку дал, святая! Дай ей бог здоровья! – Ефросинья перекрестилась. Платон поднялся с крыльца, вместе с женой вошёл в избу. На лавчонке увидел очертания маленькой женской фигуры.

Бабка склонила голову, тихо сказала:

- Доброго здравия вам, Платон Микеичь! Живёхонек? Ну, слава тебе господи!

Платон слегка поклонился в благодарности, ответил:

- Спасибо, баушка, как навроде легче мне, хорошо!

- Ну и славно, таперича на поправку дело пойдёт, рана опасна была,– бабка покачала головой, – ежели сам встал, так худо уж не будет. Ты день-два не хозяйнуй, опосля чуток можно и какие-то работы делать.

Голову у Платона начало ломить, поплыли разноцветные круги перед глазами, он сел на лавку. С полатей слезли Мишаня да Яшка.

Мишаня хмыкнул, пробурчал:

- Оклималси!

Прижимая руками низ живота, выскочили с братом по нужде. Палашиха подала Платону кружку отвара трав.

- Пей, милок! Повязку-то пошто содрал?

Принесла чистую тряпицу, намазала на неё толчёного корня с мёдом, ловко приложила к сочившейся ране, обмотала холстинку вкруг головы. Платона начало тошнить, рвотные позывы начали сотрясать тело, вырвало на пол настоем, сильно заболела голова. Бабка заохала:

- Ох, матерь божия, кабы падучая не приключилась, поди приляжь!Помогла ему встать, повела к кровати за занавеску. Ефросинья начала хлопотать по хозяйству, растопила печь, парни вернулись со двора, неся охапки дров, брякнули их около печки. Ефросинья заругалась:

- Да что гремите, ошалели? Вона отцу худо стало, пушай поспит!

Платона чуть отпустило, тошнота ушла, перестала болеть голова, он уснул и проснулся ближе к вечеру. На душе тоска, в сердце тревога, приподнялся, сел.

Палашиха заглянула за занавеску, осведомилась:

- Ну что, болезный, худо, али отпустило малехо?

Платон отозвался:

– Да вроде полегше.

- Ну, поди за стол, хозяюшка твоя самовар поставила, чайку горяченького испей!

Ефросинья всё больше молчала, если говорила, то с Палашихой. Васятка обрадовался отцу, сел рядом с ним на лавке, зашептал:

- Тятька, испужался я, думал, что помрешь! Страшно ужасть как было!

Платон погладил сына по голове, возразил:

- Ну, что ты, милок, не помру, мы ещё с тобой поживём, хлеб пожуём!

Пришла осень, ярко слепила глаза жёлто – красным нарядом. Небо припало к земле, обвешалось тяжёлыми мокрыми тучами. Дождь тонко лакировал моросью всю осеннюю красу. В лесу пахло прелым листом и грибами. Всё вокруг суетилось, готовясь к зиме. Грачи табунились в голубом небе перед отлётом: то собираясь в плотные стаи, то рассыпаясь горохом в прозрачном воздухе. Шныряли разжиревшие мыши, гуси хлопали шумно крыльями, в волнении собираясь на юг, тревожными гортанными вскриками нарушали тишину окрестностей. Тонкие рябины румянили кисти ягод, стряхивали с себя листву, чтоб лучше виднелся их осенний убор. Осы и шмели, натужно гудя, пытались найти ещё хоть немного нектара. Перелетали с растения на растение, в недоумении взлетали, быстро трепеща крылышками: что же то такое? Где эта сладость? Не найдя, взмывали вверх, зло жужжа.

Платон стоял на опушке леса, думал о своей жизни: «Господи, зачем я живу? Неужели это мой крест? Никто и ничто не радует! Отец Небесный, я слаб душой, не бросай меня, вразуми. Неужели этот крест мне нести до конца дней своих. Опостылело мне всё: хутор, свиньи, коровы. Задушила меня Ефросинья своей любовью. Умру я здесь, закопают меня рядом с Фросиной роднёй. Одна радость у меня – Васятка, сынок! Помоги мне, Господи, дай знак, как мне жить! Для кого моя жизнь? Для тебя, Господи? Для Ефросиньи и её сыновей? Может, для Васятки? А как же я? Где мой душевный покой? Господь, ты слышишь меня? Что я ищу, что жду?»

Платон огляделся вокруг, и как будто впервые увидел красоту земли, где он вырос, где жили его предки, телом и лицом он был красив, но не имел красоты души. Откуда-то изнутри пришла щемящая душу любовь к своей земле, её бесконечной красоте. Платон низко поклонился, выпрямился, посмотрел в холодный синий прогалинок меж туч. Не отрывая глаз от поднебесья, перекрестился, громко произнёс:

- Господи, Отец наш небесный! Это ж каку силу и любовь ты имеешь, чтобы сотворить таку красу на радость людям? А мы, создание твоё, не всякий раз разумеем, что живём в царствии земном и мечтаем о рае небесном! Вот истина где, вот здесь, где я стою, где моя мать вскормила меня молоком. Истинный рай эта земля!

Заплакал с тяжёлыми вздохами, опустился на колени, прислонился лбом к холодной и влажной земле. Распластав руки, лежал долго, перебирая в памяти всю свою жизнь. Просил бога простить за свои грехи. Молился, покуда в жар не кинуло. И солнце, которое выглянуло из-за туч, начало ласково греть затылок. Поднял голову, огляделся вокруг, и стало ему понятно и ясно, как жить дальше. Как тяжелую гирю скинул с груди.

Лошадёнка тихо заржала, беспокойно ища взглядом хозяина. Платон поднялся, подошёл, потрепал кобылу по шее.

- Ну что, старушка, застоялась? Сейчас поедем домой. Вот ужо подкину тебе пару жердин, и тронемся в путь.

Поднатужился, стал грузить тонкие, хлесткие березки.

- Ещё подкинуть, а? - спросил он, засмеялся. - Что моргаешь своими гляделками? Ну ладно, завтра ешо приедем.

Взялся за вожжи, тронул кобылку, произнёс:

- Ну давай, баушка ты наша, поехали, что ль!

Платон тихонько бредя рядом с телегой, почувствовал: что-то изменилось вокруг него. Ноздри его с шумом и натугой потянули воздух. Заметил:

- Однако, дымком тянет! Никак иначе костерок где-то, может, охотники?

Платон чуть заволновался. Щёлкнул вожжами круп лошаденки.

- А ну, милая, шибче, прибавь-ка шажку!

Крутя головой по сторонам, оглядывая окрестности, не увидел дыма. Телега с лошадью, скрипя, покатилась по склону пригорка. Редколесье закончилось. «Ну вот! - подумал Платон. - Сейчас с горушки, а там березнячком сквозонём - и дома!» В звонком воздухе послышались как будто голоса: то ли вой, то ли кричал кто-то. Вглядываясь в даль берёзового лесочка, заметил: вроде дымка за ним. "Али поблазнилось? Точно - дым!" Сердце ворохнулось за грудиной, аж воздуху не хватило! В руках у Платона появилась мелкая дрожь, ноги в коленях ослабли, сердце застучало мелко и противно, дыханье стало частое и прерывистое. Кобылка тоже заволновалась и начала ржать.

- Да что ты, - в сердцах ткнул он кнутовищем ей в бок, буркнул, - раздирает тебя, язви тебя в горло!

Лошадёнка и Платон одновременно прибавили ходу. Вот уже и лесок близко, ещё чуть правее, и должна с горушки показаться изба. Вдруг из-за кустов в ноги лошадёнки выкатился Васятка. Платон дернул вожжи на себя, рвя губы кобыле:

- Тррррр!

Лошадь чуть осела со страху на задние ноги, но телега поддала лошадёнке под зад, и она от испуга захрипела. Платон что есть силы вцепился руками в телегу, стараясь остановить. Кобыла успокоилась, гружёная повозка застыла на месте. Патон завопил:

- Ну что ты, Васька, прямо как лешак выскочил? Чуть было себя не погубил и кобылку, вот бедовый, несёшься, как антихрист! Куды летел, а? Иди сюды! Не зашибся?

Одной рукой потянулся за сухостоем, схватил небольшое деревце, сунул его под колесо телеги. Васька ничком лежал в шаге от лошади. Платон подскочил, схватил мальца на руки. Ваську трясло, как в лихорадке. Платон присел с ним на землю, ноги у самого не держали.

- Ну что ты, сынок, не зашибся?

Васятка, всхлипывая, помотал головой.

- Слава Богу, что не зашибся, спужался, да? - спросил сына.

Васятка схватил отца за шею рукой, заревел в голос навзрыд, пытаясь что-то сказать отцу.

- Ну поплачь, поплачь, - гладя по спине сына, приговаривал Платон, - испуг быстрее отойдёт!

Васька наревелся до икоты. Платон уже разозлился:

- Хватит голосить! Перестань ревить, а то все слёзы выревишь! Поехали домой, мамка нас заждалась!

Поставил Ваську на землю, взглядом зацепил небо.

- Разрази меня гром, - прошептал он. Дым плотными клубами рвался из-за березничка.

- Васька, а Васька, - прокричал Платон, - нешто мы горим?

Васька схватил отца за ноги, стал орать:

- Тятенька, не ходи туда!

- Что ты, сынок, айда бегом, ведь сгорит всё дотла!

Схватил сына за руки, и силком потащил за собой. Но тот упал на землю, продолжая кричать:

- Не пойду, страшно мне! Мишка убьёт меня, ружьё у него!

Платон, не слушая сына, оттолкнул его, со всех ног побежал к березнячку. Влетел в хоровод деревьев, мелькнула мысль: «Сейчас на пригорочек взбегу, а там промеж деревьев изба видна будет как на ладони». В три шага взлетел на взгорушку и замер. Умом и сердцем не мог понять, хотя глаза видели, что пламенем объято пол-избы. Яшка суматошно сгонял скотину со двора, Мишаня отчаянно крутил ручку колодца. Ефросинья металась вдоль избы, истошно завывая. Смотря на всё это, он не мог двинуться с места, словно окаменел. "Как же так? Почему? Зачем?" Ноги его не держали, он сел на землю, склонив голову на колени. За свою жизнь он повидал немало пожаров. Огонь не щадит: дерево смолистое горит как порох!

- Господи, да что это такое? - закричал Платон. – Надо бежать тушить!

Вскочил и побежал всё ближе и ближе к избе. Уже хорошо слышал причитания Ефросиньи. Охрипший голос Мишки вопил: