Полынок. Книга 1

Она засуетилась, крикнула:

- Ребяты, а ну идите сюды, тащите зыбку, да зобеньку картохи с подклети принесите, коровник надо прибрать, воды наносить.

Дети отозвались:

- Мамка, да мы не управимся.

- А я вам на что? Подмогну немного.

Миша притащил зыбку, обшитую старой ситцевой юбкой.

- Айда, Платон, подвесим, - позвола его Ефросинья.

Вошли в избу. Платон встал на лавку, повесил зыбку на крюк под потолком. Хозяйка из-за перегородки принесла спящего ребёнка, положила в зыбку осторожно, перекрестила его и качнула легонько зыбку:

- Спи, милый, спи, набирайся силушки!

Прошло часа два, пришли братья в мокрых рубахах. Ефросинья кинулась в подполье, принесла большой кувшин с квасом. Братья по очереди стали пить. Выпили весь кувшин, отрыгиваясь, исходя потом, утираясь, сели на лавку.

- Ох, и печет, жарко! – сказал старший брат и обратился к Платону. - Ну, так подмогнёшь нам?

- А что ж не подмочь?

Надрываясь, вчетвером потащили домовину на улицу. Поставили, кряхтя, её на телегу.

- Ох и тяжёлый, я прям спину надорвал!- старший брат потёр поясницу.

Ефросинья, утираясь платком проговорила:

- А как же, нехудой был, любил пузро набить!

- Фрося, - спросил один из братьев, - а батюшка-то приезжал? Отпевали?

- А как же, ещё вчера с утра, всё как положено!

- Ну, тады с Богом!

Все перекрестились и осторожно поехали со двора. Мерин недовольно потряхивал спиной и пытался остановиться. Ефросинья чуть похлопала коня по крупу, проговорила:

- Ну давай-давай, милый, поехали, поехали!

Спустились чуть вниз в ложбинку, скрытую от людского глаза. Там было несколько могил с крестами. Стащили гроб с телеги на землю, поставили около вырытой могилы. Один из братьев, спросил:

- Ну что, будем прощаться, а?

Ефросинья обмякла, присела на влажную кучу земли и завыла.

- Ну, ну, не обмирай, - проговорил старший брат. Подошёл к домовине, приоткрыл крышку, заглянул вовнутрь, поморщился:

- Ух, дух тяжёлый! Лицо-то всё черно, голову раздуло!

Старший брат тоже заглянул в приоткрытую крышку и отпрянул:

- Бог простит! - перекрестился и задвинул назад крышку.

– Фрось, не надобно тебе глядеть, заголосишь, ребятишек напугаешь, больно-то уж его разнесло, страшен! Слезами таперь горю не поможешь.

Та сидела на земле, тихонько завывая. Братья дружно застучали по гвоздям, вбивая их в домовину. Ефросинья подошла, обняла домовину, прислонилась лбом, завопила:

- Прости нас, спи спокойно! Прощай, муж мой, отец и кормилец наш!

Мужики зацепили домовину верёвками, начали опускать её в яму. Туда же бросили верёвки, кинули по горсти земли. Платон и мужики стали закидывать могилу землёй. Накидали в яму больше половины, поставили крест, снова стали закапывать, сделали небольшой холмик. Обложили лапами ельника могилу, постояли, помолчали, перекрестились. Старший брат сказал:

- Ну пойдёмте, время не ждёт, делов много! Живое живым, а мёртвое мертвым!

Мерин с недовольством потащил в горочку скрипучую телегу, все пошли следом. Остановились около ворот. Ефросинья вошла во двор, принесла бадью воды, ковшик и полотенце. Полила всем на руки, вытерли руки, полотенце повесили на угол избы. Младший брат сказал:

- Фрося, мы на реку пойдём, ополоснёмся, а ты давай по хозяйству.

Платон вместе с мужиками пошёл к реке. Братовья сели на небольшие камни, стащили сапоги, младший сказал:

- Во парит! Без обувки полегше!

Зашли за кусты, разделись до нага. Бухнулись в реку, как два здоровых медведя, с уханьем начали нырять. Крикнули ему:

- Чего стоишь? Иди ополоснись!

Платон снял порты, не стал снимать исподнее, зашёл в воду, ухнулся в прохладу. Сплавал на середину речки и поплыл к берегу. Братья уже сидели голые на камнях, грелись на солнце. Он тоже вышел на берег. Старший усмехнулся:

- Что это ты в исподнем? Али нешчто показать? Ха-ха-ха! У нас этого добра полно!

И снова заржал, как жеребец. Встал, задрал руки, раскорячил ноги, волосья в подмышках и в паху светились рыжим пламенем. Повихлял белой задницей, тряся мужским достоинством. Младший крикнул:

- Ну, что ты, Гордей, совсем ополоумел! Чужой человек не знамо что подумает!

- А, пусть думает, - ответил Гордей, - на то и башка у него, чтоб думать!

Братья оделись, взяли сапоги в руки, пошли к избе. Платон остался на берегу, снял мокрое исподнее, отжал от воды. Напялил порты, накинул рубаху на влажное тело, подобрал исподнее и поршни, пошёл к избе. Стол в избе был уже накрыт серой льняной скатертью. Посередине стояла чашка с кутьей, бутылочка беленькой, барынькой выставилась пузатенько, четыре зеленоватые стопочки, квашеная капустка вперемешку с лучком. Румяная картошка дымились на большой сковороде. Красовалась с салом яишенка, большие ломти хлеба, щи в чугунке. В глубокой чашке - вверх ногами вареная курица.

- Ты где бродишь? Тут уже все готово, за помин души! - воскликнул Гордей.

- Не прикрывайте дверь-то! Печь протопила, чтоб дух хороший пошёл по избе, – крикнула Ефросинья.

Вышла из-за ситцевой перегородки, держа в руках расправленные новые сатиновые рубахи, шитые по вороту обережными крестиками. Она снова заслезилась:

- Вот и не поносил обновок хозяин мой!

Подала старшему синюю рубаху:

- Носи, Гордеюшка, на здоровье в память. Тебе Савелий, коришневую, она к лицу тебе будет. Ну и Вам, Платон! - подала ему косоворотку из фабричного ситца, серую с тремя оловянными пуговицами. Братья обняли сестру.

– Рукодельница ты наша! - Гордей погладил сестру по голове. - Домовитая! Всё у тебя ладится, а уж рубахи - загляденье!

Ефросинья покраснела и ответила, отстраняясь от брата:

– Рубахи шить - не велико дело! Солнышко ещё не взошло, курочке голову свернула, долго ли её, в чугунок и в печь! Капусточки, картошки кинула, да и готовы щи! Хушь Петров пост закончился, так курочек порубаю, аж три несушки сидели на яйцах. Куды столь кур в зиму, не прокормить их!

Сели чинно за стол. Старший налил в стопочки водки до краёв. На пятую рюмку приложили хлебца, перекрестились:

- Царствие ему небесно, пусь земля будет ему пухом!

Выпили водки за помин души, закусили поминальной кашей. Захрустели капустой, начали швыркать щи. Мальчишки ели отдельно из одной миски. Выпили еще по одной рюмке, поели до седьмого пота. Налили по третьей, Ефросинья разломала курицу, подала всем по куску. За поминальным столом сидели долго, беседа лилась плавно, говорили больше о хозяйстве. Ефросинья пьяненько сверкала зелеными глазами, поглядывая на Платона. Гордей обратился к Платону:

- Ну что, куды тебе надо? Мы сейчас в путь, дорожку. Ты в какую сторону с мальцом направляешься?

Он не успел ответить, Ефросинья затрещала, как сорока:

- Что ты, братушка! Мне ведь работничек нужон, одной-то как?

- Ты поглянь, она ужо и работничка себе сосватала! Тебе зачем он?В глуши этой, что ли, собираешься остаться? Мы с братом думали, что переберёшься к нам поближе!

- Да что ты, братушка? Куды я поеду? Кому я нужна, отрезанный ломоть!

- Оно, конешно, - прокряхтел Гордей, потирая лоб, - в своей избе ты сама себе хозяйка.

- К нам в избу не пойдёшь, хоть и просторно у нас, две хозяйки - это не дело, моя наровистая, - развел руки в стороны Гордей,- ежели тока в отцовскую избу.

Ефросинья выскочила со стола, замахала на него руками.

- Што ты, што ты! Куды там, у мамки тоже избенка - не повернись, а я ведь не одна! Мать лежит уж как год, и я со своим выводком. Да и Дашка осерчает, сидит вековухой при немощной матушке, небось, не сахар ей с ней! Нетушки, никуды я не поеду, изба у нас большая, теплая, хозяйство справное, чево зорить его!

Гордей встал, походил по избе, почесал затылок:

- Прошение надобно писать: пенсия те положена как вдове лесника, эт я про бумаги узнаю. В город тебе будет надобно поехать со мной.

Савелий встал, оправляя рубашку, посмотрел на Ефросинью, покачал неодобрительно головой. Подошел к Платону, хлопнул по плечу:

– Так куды ты идешь? К родне или так, куды глаза глядят?

Платон не хотел отвечать, и не знал что ответить, думал: «Вот привязался, куды да зачем?». Взлохматил волосы, оглядел всех:

- Иду я в Верхотурье, родни, конешно, у меня там нету, но зато работёнку там легше найти. Я с деревни убёг, годов шестнадцать было. Вота, обжанился, ну, поехал в родительскую избу с молодой. Не прижился тамотко, жена померла, теперь мальца самому ростить нужно!

Ефросинья покачала головой:

– Робёнка выходить - эт не горох в землю садить, тута женски руки надобны! Вота, я скажу, чё мыкаться по свету - оставайся в работниках! Изба большая, и пенсия мне положена как вдове лесника. О цене опосля поговорим. Подрастёт дитё чуток, пуповина тока отсохла, без бабы не выходить тебе его!

– Ой, сестра, наровистая ты,– сказал Гордей,- давай-ка, лучше мы те работничков присоветуем. Хотя бы возьми погорельцев Редькиных: оба молодые, дитёв ещё не народили, Ляксашка ох и рукастый!

Ефросинья соскочила с лавки:

- Ну, брательник, насоветовал, бабу-то его я знаю, надысь в храме встренулись. Расфуфыренная, как матрёшка, нарумянилась, как девка гуляща! Ни в жисть эту шлёнду в свою избу не допушу! Вот моё слово: работник мне нужон без всяких тута жонок! И бабье сердце не обманешь: не худой он человек!

- Ты пошто молчишь, Платон? - спросил Савелий. - Тя вона сеструха уж в работнички наняла!

Платон ухмыльнулся:

– Ну оно, конечно, для ребятёнка хорошо! Ну, ежели ненадолго, отчего и не побыть в работничках!

- Ну вот, Фрося, попала те шлея под хвост! Втемяшилось тебе в голову, чужой он человек, кто его знает, что у него на уме! - Гордей развернулся к Платону. - Ежели что, мы с брательником из-под земли тя достанем!

Начали прощаться.

- Ты, сестра, жди через недельку, в воскресенье приедем, на баньке стенку поднять и крышу сложить надо до холодов. Не успеешь оглянуться, как зима в гости пожалует, а там уж занесёт, токмо до весны ждать.

Вышли во двор, наладили коника, открыли ворота. Братья прыгнули в телегу. Хлопнув вожжами по бокам коня, крикнул Гордей: “Ну, пошёл, квёлый.”

Телега тронулась, мальчишки побежали вслед дядьям. Ефросинья крикнула им:

- А ну, не бегайте далече!

Ефросинья и Платон присели на лавку возле ворот, взгляды их встретились. Женщина пристально смотрела тому в глаза, затем спросила его:

- Ну что, не жалкушь, что остался?

Он вяло пожал плечами, после трёх рюмок хотелось еще водки и курить.

Ефросинья встала с лавки, одёрнула на груди кофту, не глядя на него, сказала:

- Сам остался, никто волоком не тащил! Так поди осматривайся, работы полон двор! Вона, навоз надо у коровки прибрать.

И ушла в избу. Платон нехотя зашел в амбар, нашёл вилы, пошёл в хлев, в ноздри духовито шибануло навозом. Постоял немного, привыкая к полумраку, глаза пообвыклись в темноте, начал швырять тяжёлый навоз. Через некоторое время в проём дверей коровника вошла Ефросинья.

- О, Господи! Ты чё делашь? Пошто переделывать одну работу дважды. Вона, возьми тачку да в её скидывай, и на край огорода. А как спреет, весной раскидаем, вот землицу покормим, она уж народит поболее всего.

Тот сходил за баньку, взял тачку, приволок к коровнику. Следом прибежали мальчишки:

– Дядь Платон, дай нам тачку, мы возить будем!

- А ну, брысь отседова, - заругалась Ефросинья, - подите в избу Васятку няньчить!

Мальчишки насупились, старший заныл:

– А чё, мамка, мы чё, няньки, да и он спит, как байбак, ён нам нихто. Пусть его дядька Платон пестует, мы лучше картоху окучивать станем али мокрец пощипем.

- А ну, марш в избу, - крикнула Ефросинья,- матерь они ещё учить станут! Сейчас каши берёзовой дам, так не сядете неделю на мягко место. С утрева вам завтра работ полнёхонько будет!

Ребятишки дернули наперегонки в избу.

- Ох! - вздохнула Фрося, – пока ищо слухаются, а подрастут, не управишься с имя!

Платон молчал, кидал в тачку навоз, наполнил до краёв, потащил в самый край огорода, вывалил. Стоял и думал: « Надо как-то мириться со своей жизнью, куда мне с мальцом. Да и навроде баба ничего, бойкая. Да что, жена она мне что ли, сказано - в работниках. Хоть в зиму в тепле, а тамотко мальчонка подрастёт, и по весне - айда на все четыре стороны! Хозяйство большое, справное, работы невпроворот, не по мне с навозом возиться!»

Вернулся в хлев, дочистил, постелил соломы. Затем убрался возле лошади, около баньки сложил развалившуюся поленницу дров. Сел на чурбак точить колун, пришла Ефросинья с корзиной мокрого белья. Начала развешивать, поднимая высоко руки, закидывая бельё на верёвку, тряся грудью, оглядывалась на Платона, широко улыбалась. Затем подошла с пустой корзиной, присела на козлы для пилки дров, проговорила, щурясь на солнце:

- С утречка по росе покосить бы надо травы - ноне хоть сам ешь, в пояс стоят, а духовитые - сласть одна!

Платон удивленно поднял брови:

- Так ты говорила, что сена на целый год накошено и насушено.

Фрося развела руки в стороны:

- Да мало ли что я говорила! Вона скока травушки, так и прёт, а чёж не взять! Ещё стожков пять изготовить. Зима любит шуткануть: как завьюжит, морозами накроет, гляди, до свежей травушки и всё сенцо подберётся. Запас беды не чинит, а можно лишнее и продать, гляди, копеечка в доме прибавится!

Платон пошевелил плечами, сказал:

- Ну, можно покосить.

Она обрадовалась, вскочила, рукой начала показывать:

– Вон тамотко, в распадке, травушка больно хороша, по пут и сухостоя много, привезти можно будет, ды распилить и порубить. Ты мужичьим умом раскинь-то, делов много, некоды отдыхать.

Как в дурмане прошли три дня, Платон весь в сомнениях работал до изнеможения, к вечеру сил не было понянчить сына, ложился на лавку и мгновенно засыпал. Но приходил новый день, неся все одни и те же думки: уйти бы одному куда глаза глядят. Но где-то внутри зародилось что-то новое и незнакомое ему дотоле чувство, тонкое, щемящее и давящее сердце. Особенно по утрам, когда он заглядывал в зыбку, где спал его сын. Он смотрел на розовое и безмятежное его лицо, и ему становилось стыдно. Как можно уйти, оставить чужим людям свою кровь и плоть.

В субботу хозяйка поднялась очень рано, начала брякать кухонной утварью. Платон тоже поднялся, сел на лавке, потягиваясь, поздоровался:

- Утречка вам добрейшего!

Ефросинья приветливо ответила:

- И вам добра и здоровья! Я ужо коровку подоила и козлух на выпас свела. Лошадь на реку бы надо сводить. А уж жеребчик пусть в стойле побудет, хромат чего-то, ты ужотко погляди его. Уж, почитай, месяц ешо и полгодовалый будет.

Платон ответил ей:

- Надо бы посмотреть, чего это у него, может, сбил ногу на реке о камни.

Она притащила со двора кипящий самовар, поставила на стол, улыбнулась и сказала:

- А посиди в исподнем, в тишине чайку попьём, сёдни с самовара зачнем, всё прилажено по хозяйству, а чё ж не чаёвничать? Братовья уж, думаю, через часок нагрянут.

Васятко подал голос, она засуетилась, кинулась к нему с рожком, приладила, послышалось чмоктанье. Она, согнувшись над зыбкой, повернула голову, прошептала:

- Вота, молочко козье полюбилось ему, вона, как шустро сосёт.

Отошла тихонько со счастливым лицом. Поставила на стол чашки, в блюдце наколола сахарок, налила пахучего чая.

- Вот и летушку конец,- прихлёбывая чай, сказала Ефросинья,- туточки денечёк Мокриды, и следом Ильин день, а уж на Мокриды, ежели задожжило, ох, то уж вся осень мокра будет.

Платон слушал хозяйку, смотрел на её ямочки на конопатеньких щёках, на вишнёвые губы. "Ничё ещё бабенка, сильно не уработанная". Ефросинья искрила глазами, улыбалась, белоснежные зубы озаряли её лицо. Она то и дело облизывала розовым языком верхнюю губу, приглаживала себя ладошкой по шее и груди, приговаривая: “Ох, вся упрела от горяченького!”

Платону надоело хлебать чай, перевернул чашку, поблагодарил хозяйку. Встал, одел порты, напялил рубаху, вышел из избы во двор. Постоял на крыльце, потягиваясь.

Лучи утреннего солнца ярким вздохом уже накрыли округу, доедая последний туман летнего утра. Синева неба поднималась ввысь, обещая жаркий день. Птицы горланили вовсю, захлёбываясь переливчатыми трелями, дразня друг друга. Он пошёл в конюшню, вывел жеребёнка, осмотрел ногу - выше копыта была мокнущая рана. Оставил его во дворе на солнышке. Кобылку повёл к речке на водопой, спустились к воде, лошадь шевелила мордой воду, сонно чмокала, мотала головой, брызгая на Платона. Он похлопал кобылку по холке:

- Ну, пойдём, старушка, пастись.

Недалеко от избы спутал ей ноги, оставил на поляне. Проходя меж деревьев, зацепился спиной об сухую ветку, разодрал рубаху почти до низу. Пришел в избу, вытащил котомку из-под лавки, достал из неё серенькую рубашку, что подавала Ефросинья на помин.

– Эх, жалко-то нову рубаху одевать,- пробурчал,- да уж эта вся износилась!

Ефросинья подошла, улыбаясь, держа руки за спиной:

- Ой, не ворчи, одевай нову рубаху, не жалкуй! Я, вота, тебя другой одарю!

Подала рубаху из голубого сатина, расшитую красным обережным крестиком по вороту. Платон растерялся, ему было неловко.

-Бери, бери, - смеялась она,- да не ношена, не от покойничка. Я всю родню обшила зимой! Мужик ты работящий, вот тебе плата наперёд за труды твои! Серую сейчас носи, а уж энту опосля баньки наденешь. Сегодня, думаю, братья уж последни бревнышки уложат, а крыша уж это дело скорое. И печку Корнеич быстрохонько сложит, мастеровой он, руки его золотые нарасхват. Вота и натопим баньку, намоешься, подстричь тебя надобно, оброс, чисто лешак! -смеялась она над ним, щуря свои крапчатые глаза.

Платон одел рубаху, подошёл к висевшему на стене зеркальцу в резной оправе, заглянул в него:

- И взаправду я - как дед старый, - сказал он, склонил голову, поблагодарил. – Спасибочки, хозяюшка!

Ефросинья расхохаталась:

- Ох ты сурьезный! Хоть бы разок улыбнулся. Пойду я яички посбираю: у меня одна курица така заполошенна, может и поклевать их. Наверно, отверну ей башку, да во щи её.

Платон сел на лавку, призадумался:. "Ох, и хитра бабенка! Что у неё в голове? То строжит, то в глаза ласково смотрит. И не погнала вон с избы, хоть в сенцы ночевать бы отправила. Да что я все в думках об ей, да и не глянулась она мне! Так, паря,- сказал вслух,- не балуй, братовья быстро башку отшибут!"

Платон думал дальше: "Сказано - в работниках, и всё тут, неча сусолить. Манехо надо ждать, как Васятка в силу войдёт, от молочка отойдёт, и тогда - айда, куда глазонки глядят! А что душу бередить: сердце молчит, да оно так и лучше! А то прикипишь к тёплой печке, да к ласковой бабе, считай, пропал! А так, без сердечных дел, пошёл себе да пошёл!"

Вошла Ефросинья, спросила:

- Что с лицом горемыки сидишь? Пойдём-ка жеребёнка обиходим, рану намоем самогоном, обвяжем тряпицей. Ужотко Гордеюшка мне мази привозил для скотины, больна хороша. У коровы на спине така парша была огромна, так три разочка намазала, и куды делась.

Управились с жеребёнком. Ефросинья тараторила:

- Слыхал ведь: покойничек мой лесником числился, вота, и пенсия мне будет. Изба за мной, двадцать десятин землицы. А уж лесничего другого назначат, ему лесу дадут на нову избу, землю отпишут, небось, чуток ниже по реке. А смотреть будет всё эти же места, что мой покойничек доглядывал, царствие ему небесно! - перекрестилась. - С землицей нашей братья мои помогали: что народится, то и делили, нам побольше, не обделяли нас. Ленок сама сею, под речкой здоровуща делянка. А ну, полезь в подпол, почисть его, тамочки картохи гнилые, уже скоро новый урожай будет. Попозжа окурю его травами.

Платон взял висевшую на изгороди старую корзину, пошёл в избу, спустился в погреб. Долго возился, весь упарился, нагрёб полную корзину всяких гнилых остатков от картошки и овощей. Вылез из погреба, вышел с корзиной во двор, а там уже братья Фросины приехали, ребятишки проснулись, во дворе радостно прыгают. Ефросинья нянчит Васютку, припевая прибаутку.

Платон поздоровался, на что Гордей, хлопая кнутовищем по телеге, спросил:

- Ну чё, не балуешь?

Тот обидчиво ответил:

- Нам баловство ни к чему, чай, не малолеток!

- Не серчай, - гудел басом Гордей.

Ефросинья махнула на него рукой:

– Не горлопань, подите, вона, к баньке. Вишь, робёнка держу, спужаешь!

Савелий распряг мерина и повёл за двор на выпас. Платон не сразу заметил, что на лавочке под рябиной сидит дедок с густой, седой, кучерявой, коротко стриженной бородой. Весь чистенький, крепенький, в новых поршнях, с глиняной трубочкой в руках. Вкусно пахло пряным табачным дымком. Платон жадно сглотнул слюну, тоскливо взглядом вцепился в дедову трубочку, не решаясь спросить табаку. Старик заметил, как жадно он смотрит на голубоватый дымок, щурясь, спросил:

– Ну чаво? Ась? Покурить охота?

Взял с лавочки лежащий рядом кисет с чёрной веревочкой-задергушкой, протянул ему:

- Дыми, коль охота, табачок справный! Я, вота, ужо сорок годов балуюсь, приучил паршивец барин молодой, я-то у него прислуживал. И разных-то табаков напробовался: и турецкого, и ищо какого вонючего загранишного.

Платон взял кисет, закружил по двору.

- Эх, бумажки где бы взять,- вслух пробурчал он.

Дедка постучал трубочкой о край скамьи, выбивая пепел:

- Открой кисет, тамотко на запас есть трубокурка, нова, бери, дарствую! Где же её, бумажку, набраться, а тута - трубокурня, набил и все дела, сиди, дыми! Я сам-то насажу табачку да насушу и ишо хитрость малёхо имею, в него добавлю каку-никаку травинку для душистости.

Платон нащупал трубочку в кисете, вытащил, стал неумело напихивать в неё табак, просыпая его на землю. Дед, сердито сопя, забрал трубку:

- Ты, милый мой. не топчи его, а вот ласково приложи да чуток примни.

Подал трубокурню Платону, тот неумело, торопясь, раскурил. Старик, глядя на его суету, в сердцах сказал:

– Эх ты, руки - что грабли, ну научишься: было бы доброе дело, а то так, баловство одно!

Платон затянулся с жадностью, аж поперхнулся.

- Ох ты, крепок,- кашляя проворчал он.

Старик, хитро улыбаясь, спросил:

- Ну чё? Скусен али как?

Тот, хмелея от табачного дыма, проговорил:

- Хорош табачок да и запашист!

Дедка, довольный, сорвал возле изгороди большой лист лопуха, отсыпал в него из кисета табак, подал Платону:

– Бери, балуйся!

Ефросинья ушла с Васяткой в избу. Братья, сидевшие на крыльце, встали:

- Ну, пойдёмте, а то уж солнышко высоко - к вечеру надо управиться!

Пошли вчетвером через огород вниз к реке, где стояла банька. Старик подпоясался старым фартуком, быстро наносил камней, замесил по- хитрому глину, принялся ложить каменку. Платон с мужиками начали подгонять брёвна, застучали топорами. Подняли два венца, плотно переложили мхом, законопатили древесной смолой и занялись крышей. Дедко вышел из баньки и спросил:

– А чё ж, по старинке воду камнями будут греть али котёл есть?

Гордей почесал затылок, крикнул:

- Фрося! Мишаня, кликни мать!

На крыльцо выскочила Ефросинья, приложив руку козырьком ко лбу, крикнула:

– Ну чаво? Занята я, мальца кормлю!

Гордей слез с крыши, подошёл к сестре:

- Степан, царствие ему небесно, котёл-то прикупал, или так уж камнями обойдёшься?

Она взмахнула руками:

- А как же, вона, в амбаре припрятан, ещё той осенью привёз с ярмарки, небольшенький, всего на три ведра, а нам большой не надобно.

Работали до сумерек. Платон почувствовал, что плечи напекло солнышком. Гуртом сходили на реку, смыли пот, мальчишки с удовольствием плескались в прохладной воде. Гордей крикнул им:

- А ну, выходьте на берег, вона, ужо посинели, мать заругает!

Пришли в избу, на столе уже была поставлена паужинка, Фрося угощала щедро. Наелись до отвала, не было сил двинуться, да и от выпитого разморило. Братья ушли спать на сенник, дедко и Платон остались в избе. Платон проснулся от того, что хозяйка толкала его в плечо:

- Вставай, солнушко уж высоко!

Он подскочил:

- Ох, надо же, проспал!

- Да не шебуршись, я ужо раненько встала, скотинка обихожена. Вона, братья и Корнеич уже коника впрягли, даже чайку не хотят, домой собрались.

Хозяйка и Платон вышли во двор, дедко обратился к Ефросинье:

- А ну-ка, милушка, запали печку-то в баньке!

Она махнула рукой:

- Ой, Корнеич, да что я, не знаю ваши печки: вона, в избе кака красавица стоит и не дымит, а сколь тепло долго держит, хороша печка, ровно барынька!

Дедко, посасывая трубочку, поклонился Фросе:

- Спасибочки за доброе слово!

Ефросинья пошла в сени, вернулась с корзиной и туго свернутой трубой небеленого льна:

- Я туточки яичек положила да маслица горшочек, ищо караваешек хлебца, творожку, да вот как и договаривались, полотна небеленого пять аршин, а уж мучки с новово урожая Гордеюшка подаст.