Полынок. Книга 1

Все ближе и ближе протягивает тёплые ладони, озарённые светом. Платон заглядывает в сложенные кисти рук и видит лампадку, стеклянную, с горячим фитильком жёлтого пламени.

- Видишь, сколь масличка осталось, совсем на донышке. Вот догорит масличко, и закончится твой жизненный путь на земле.

- Как это? – шепчет он онемевшими губами.

Василиса смыкает ладошки, они всё так же озарены светом тепла, тоски, любви и печали. Глядя в лицо Платона чёрными глазницами на белесом лице, она промолмила:

- Никудышный ты человек, нет от тебя на земле ни радости, ни добра, ни любви! Одно зло в тебе! Вот Боженька и не добавляет масличка в лампадку!

Отстраняет от его лица живой ковшик ладоней.

Платон набирает силы, встаЁт с колен вровень с Василисой, протягивает руку вперёд, пытаясь дотронуться до плеча жены, но рука не ощущает её тела и проваливается в пустоту. Он снова поднимает руку, тянется к её живым ладоням, прикасается, ощущает плоть руки, теплоту, тянет другую руку, нежно обнимает ладони Василисы. Смотрит только на её руки, боясь поднять глаза на мёртвое лицо жены. Хриплым голосом выговаривает:

- Прости меня, Василисушка!

- Бог простит, - отвечает она ему.

- Что же мне делать?

Тепло её ладоней достаёт до самого сердца. Солёная влага орошает его лицо. Он плачет навзрыд, как ребёнок. Нет сил продохнуть, заходится в плаче.

Василиса тихим голосом произносит:

- Слезами горю не поможешь! Измени свою жизнь. У тебя есть сын, не дай ему погибнуть. Начинай свою жизнь с малых дел. Вот так по капельке и будет наполняться масличком твоя лампада! Дай покой моей душе: будь милостив к сыну, не оставь сиротой его. Иначе смотри, что будет с твоей жизнью!

Убирает ладони из рук Платона, начинает их плотно сжимать. Теплый свет начинает блекнуть. Василиса складывает вместе совсем уже бледные кисти рук, из-под её пальцев выскальзывают маленькие искорки, последние капельки света летят к тёмному небу. Платон взглядом провожает их. Долго стоит и смотрит наверх. Чёрное небо блестит мерцанием звёзд, тихо, темно, словно всё замерло. Оглядывается вокруг, кажется ему, что даже ночь затаила дыхание. Спокойно лялькает себя речка, бурля по камушкам. Не понятно, что это такое было? Сон или видение? Всё его существо ощущает, что он как бы не один на этом берегу. Потихоньку, боясь торкнуть камнем, он идёт и садится на своё место. Обнимает себя за колени, так и сидит до рассвета, выбивая нервную дрожь зубами. Его нервное напряжение снимает восход солнца. Суета леса, хлопанье крыльев по воде диких уток. Весёлый дятел в красной шапочке весело начал долбить берёзу: тук-тук-тук! Помолчал, и снова: тук-тук-тук! Платон вытащил своё онемевшее тело из убежища, размялся, потянулся с хрустом. Дятел испуганно метнулся в небо. Радуга нарядно перепоясала лес, окуная другой конец где-то далеко, наверное, в реку, будто воду пьёт. Гулким эхом ветер принёс: “Ку - ку, ку - ку!” Платон всем сердцем и душой осознал, как ему жить дальше, улыбнулся, начал считать: "Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь"! Сбился со счёта, засмеялся, схватил огромный камень, поднял над головой: “Эх, хорошо!” Наступило ощущение лёгкости в теле, в голове. Колокола в скиту мелодией жизни охватили округу. Доли-доли-доли, динь-динь-динь, дон-дон-дон! Он бросил камень наземь и усердно закрестился, кланялся, касаясь пальцами земли. Рука его словно принимала материнское благословение от земли, и клал он перстами эту благость на своё тело. За усердными поклонами его застала монашка, смерила долгим взглядом, позвала с собой к скиту. Платон поднял пестерь, понёс своё облегчённое тело за ней. У ворот стояло ещё шесть монахинь, худая держала свёрток с ребёнком. Платон подошёл, чинно крестясь и кланяясь. Матушка широко ступила вперёд статным телом, которое не скрывало её свободное одеяние, и цепко охватила взглядом Платона. Властным голосом сказала:

- Ну, вот, божий человек, бери своё чадо, и в добрый путь: в полном здравии твой младенец, окрещён Василием!

Повернула голову на одну из монахинь:

- Проводи, сестра, странника до большака. Подайте ему котомку - с Богом, сын мой!

Сунула Платону в лицо тёмный деревянный крест. Он прислонился губами к нему, затем низко поклонился в пояс:

- Благодарствую, Матушка. за хлеб, соль, за дитя!

Матушка остановила его речь движением руки, монашки повернулись к нему спиной и исчезли одна за другой за глухим частоколом. Монахиня протянула ему свёрток с младенцем, откинутое одеяло обрисовывало чистенькое розовое лицо ребёнка, он спал глубоко и спокойно. Платон внутри себя ощутил неведомое чувство, непонятное для него: то ли радость, то ли смирение. Он уважительно прижал к себе свою кровь и плоть, пошёл следом за женщиной. Небольшая тропинка бежала то вниз, то наверх, через некоторое время тропка упёрлась в хорошо укатанную широкую дорогу.

«Вот и большак, наверное», - подумалось ему, но спрашивать не стал. Шли молча, иногда монашка поворачивала голову, смотрела на него, не отстал ли. Прошли ещё с полверсты, вскоре послышался скрип тележных колёс и мужской голос, который поторапливал лошадь:

– Но, квёлая, шибче переступай, сонная!

Они повернулись: их нагнали две телеги, на одной сидел угрюмый мужик с ружьишком, а на другой - двое молодцеватых парней. Когда они поравнялись, Платон увидел, что в телеге на сене лежала, охая, баба. Монашка согнулась в поклоне.

- Трррр, - угрюмый мужик остановил лошадь.

- Чёй надоть?

– Добрый путь вам, добрые люди, - сказала монашка, ещё раз низко кланяясь.

– И вам не хворать,- пробурчал недовольно мужик.

- А не подвезёте ли путника? - обратилась монахиня к нему.

Мужик почесал кнутовищем себе затылок, сдвинув на лоб картуз.

- Оно, конечно, можно, отчего не можно! Тока ведь не спросимши, куды мы путь держим - держим мы путь-дорожку на Кундюровку.

Платон махнул рукой, сказал:

– Мне-то надо в Берёзово, а лучше бы в Верхотурье, - услышал в своём голосе сомнение: никто и нигде его не ждёт, ни одна живая душа.

Телеги, кряхтя, тронулись в путь. Монашка подала Платону котомку:

- Поди с Богом, покуда жары нет! Холстинки там тебе положили, хлебушек, картошка да молочишко мальцу. Пройдёшь немного, а тамочки и большак на Берёзово, иди все правее и правее, А мне-то надо возвертаться, а ты поди, милый, поди, с Божьей помощью дойдёшь до сродственников. - мелко начала его крестить, - Храни, матерь Божия, робёночка!

Женщина слегка помахала ему рукой, отойдя несколько шагов от Платона. Он низко поклонился ей и, перебирая пыльную дорогу, пошёл быстрыми шагами.

Васятка спал, уютно сопя носиком. Беспокойно поглядывая на сына, Платон всё ждал, когда тот начнёт плакать. Но ребёнок все спал и спал. Солнышко начало морить полуденным зноем, досаждала мошкара и другая живность. По левой стороне прибавилась ещё одна дорога - Платон встал на перепутье, вглядываясь в неё. Увидел в тени деревьев лошадей и телеги. Это встретились те, которые ехали на Кондюровку. Он пошёл дальше, хотелось пить, младенец проснулся и начал ворочать личиком. Открыл голубые глаза и задумчиво стал поглядывать на Платона. Он решил сделать привал - оглядывая местность, зашёл на пёструю поляну разнотравья, расположился в тени под деревом. Положил ребёнка на траву, развернул одеяльце, холстинку. Васятка был чистенький, розовенький, сделал потягушечки и с удовольствием схватил рожок. Начмоктавшись молочка, стал задирать ножки и кряхтеть. Платон хотел было пойти поискать напиться, но испугался, как он оставит ребёнка. Завернул неумело его, тот пискнул от неудобства. Закинул на плечи пестерь, поднял котомку, взял сына на руки и снова вышел на большак. Через некоторое время близ дороги увидел родничок. Тонким фонтанчиком он плюхал воду в травы. Встал на колени, припал к роднику. "Холодная какая, страсть, аж зубы заломило", - прикладывался несколько раз. Напился до булькоты в животе и испарины на лбу. С жалостью расстался с родником, зашагал дальше, мучил голод, но не хотел терять время. Ноги ловко шли по дороге. Денное марево согрело хвойник, духовитый запах кружил над ним. «Эх, божья благодать!» - подумалось Платону. Начал приглядывать местечко, где бы перекусить. Но места были неуютные: с одной стороны старый корявый ельник, а с другой - мшистая влага болотины. Пришлось идти ещё не один час, мерить дорогу шагами. Руки ныли не от тяжести ребёнка, а от непривычки. Большак завеселел березнячком, на взгорушке он увидел охапистый стог сена. Небольшая проторенная дорожка. "Интересно, может в понизовьях, говаривали монашки, где река бежит, есть деревенька?" - постоял, подумал, разморило его напрочь, - ох, подремать бы, пойти прилечь в стожок на пару с мальцом. А ежели ночь застигнет, да может, в стогу и сподручней ночевать!" Подходя к стожку, он вроде услыхал, как корова мычит. Почудилось?

- Ан, не почудилось, - проговорил Платон. В хороводе молоденьких березок пасётся корова, обвязанная за рога, в тени несколько козух мечтательно смотрят на него. За берёзками видна изба и постройки разные. Подошёл тихонечко поближе, боясь собак. Обошёл глухой частокол, окружённый диким малинником, нашёл ворота, крикнул в них:

- Хозяева, а, хозяева!

- Мууу, - в ответ.

- Тьфу ты, Господи, дура, спужала!

Огляделся, решил сесть под частокол в тенёк. Одной рукой снял с плеча котомку, стащил со спины пестерь, из него достал поддёвку, положил на неё спящего ребёнка, сел рядом, вытянул ноги: «Ух, хорошо!». Из котомки вытащил в тряпице полкраюхи хлебушка, поднёс к лицу, вдохнул кислый ржаной аромат, солёный кусок рыбы, засушенный, слегка пахнущий застарелым. Вкусно кусал хлеб, картошку, вгрызался в рыбу. Насолонился всласть, губы защипало. Сидел, приятно облизывался. Остался кусочек хлебца, бережно завернул в тряпицу, ещё раз обсмоктал рыбьи кости и откинул их в сторону. На остатки сразу набежали мураши. Васятка подал голос зычно, прося кушать. Развернул его, перемотал в сухое. Положил к себе на ноги, сунул рожок. Начал кормить сына. Младенец быстро насосался молока. И, почмоктывая пустой уже рожок, закатил глаза в дрёме. Платон осторожно положил его на поддёвку, прилег рядом, сморило в сон сразу. Очнулся от крика:

- Ану вставай, разбойник, разлёгся, ану мотай отсель!

Тараща глаза, Платон не мог понять, в чём дело. Видел перед собой грязные ноги, задранный подол домотканой юбки. Солнце слепило его. Опёрся на локоть. заслоняясь от него ладонью. "Так это женщина!"

Баба прикладом ружья сильным ударом шваркнула его по лодыжке.

- Да ты что, одичала?– закричал он ей, – неужто со зверьём спутала?

Баба закричала:

- А ну, пошёл отседова! Лучше со зверьём встренуться, чем с разбойником!

– Побойся Бога, что ты творишь - пытаясь встать, сказал ей Платон. Женщина ещё раз со всей силы торкнула прикладом в бедро.

- Не поминай Бога, разбойник!

Ругань прервал плач ребенка.

- Во-во, - закричала баба, - самый настоящий разбойник. Ребёночка где взял, не иначе украл?

Платон вскочил, изловчился, ухватился за приклад ружьишка, изо всех сил дернул на себя. Баба хватанула ружьё на себя. В потасовке оно выстрелило. Платон присел от испуга. Женщинаа упала на задницу и замолчала. Потом прошептала:

- Поглянь-ка, само стрельнуло, во оказия! Ты кто, что делаешь под избой моей, лихой человек?

Платон замахал на неё руками, отвернулся на истошный крик ребёнка, который зашёлся в плач от выстрела. Присел, взял на руки и начал успокаивать. Привстал, опираясь на колени, тешкая ребёнка, прислонился губами ко лбу, шепча ему: “Чишь, чишь, чишь.” Успокаивая младенца, он повернулся лицом к бабе, тихонько сказал:

- Не разбойник я, жена померла,сынок энто мой! Идем в Верхотурье к родне. А ты сразу орать: "Разбойник, разбойник!" Нешто мы похожи на разбойников?

Баба встала, оправила юбку. Обтёрла ладошкой губы, отошла в сторонку, оперлась на ружье. Тихонько позвала:

- Ребятишки, а ребятишки, подите сюды, не бойтесь, мужик энто с дитём.

Из приоткрытых ворот вышли два подростка. Один - светлый и конопатенький, в мать, видимо, а другой - потемнее, с округлыми щёками, похожий на справную девку. Аккуратно подошли, встали, шмыргая сопливыми носами. баба шыкнула на них:

- Да не шоркайте рукавами носы! Угваздали все рубахи, не настачишься на вас!

Платон отвернулся в сторону, качая ребёнка. Баба снова пристала к нему:

- Ну, шёл бы ты стороной! Тебе лучше, и нам спокойней!

Он ответил:

- Да что я, место ваше просижу? А ли что вам поблазнилось? Вот заночуем здесь с сыночком, утречком и пойдём.

- Да кто ж тебя знает, - заворчала баба, - залезешь ночью в избу, а я ведь стрельну!

Платон ничего не ответил, стал успокаивать ребёнка, который снова заплакал. Баба с детьми ушла за ворота. Платон, держа сына, наклонился, подобрал котомку, пестерь, поддёвку, перенёс под небольшое деревце. Солнце начало садиться, клонясь к земле, тени от деревьев удлинились и потемнели. Из-за ворот выбежали мальчишки, загнали козух и повели корову во двор. До Платона донеслись приятные звуки: женщина разговаривала с коровой, звенели струи молока об подойник. Домовито, тоненькой струйкой к небу потянулся дымок. "Самовар, видимо, греют". Ему стало завидно. Вечерняя синь раскинулась над избой и поляной, бледный кусок луны присоединился в небе к тускловатым звёздам, ещё больше наводя на него тоску. Наклонился, положил спящего сына под дерево на поддёвку, сам сел рядом и вытянул уставшие ноги. Из приоткрытых ворот вышла баба с большой миской. Осторожно подошла к Платону, наклонилась и поставила около него. Развязала передник, подала ему кусок хлеба и ложку с обгрызенными краями.

- Скушайте молочка, - виновато проговорила она.

Он промолчал. Та постояла ещё немного, ушла. Так и сидел Платон, смотрел на молоко, как над чашкой вьются маленькими кругами комары. Прикрыл углом одеяльца личико ребёнку, чтоб не закусало комарьё. Глубоко вздохнул. Печалила ночь, которая накрывала всё вокруг темнотой. Взял белеющую через края чашку с молоком, начал пить, проливая на рубаху. Духовитое молоко сладило рот. Оставил половину мальцу на утро. Достал из котомки тряпицу с хлебом, доел его, а тряпицей накрыл чашку.

Скрипя калиткой, выскочили в темноту хозяйские мальчишки, закричали в два голоса:

- Дядь, а дядь, дядька, мамка вас звала, подите во двор!

Они ещё чуток постояли, светлыми рубашонками мелькнули в калитке. Платон сидел, не зная, что делать: как-то было неловко. Через некоторое время в темноте его окликнул женский голос:

- Слышь, эй, где ты? Ни зги не видно! Эй, пришлый, идите ко двору!

Платон осторожно поднял сына на руки вместе с поддёвкой, одной рукой подхватил котомку и пестерь, осторожно, чтоб не споткнуться, пошёл вперёд. К женщине вышел мальчонка, неся фонарь. Баба переняла фонарь, подняла высоко, проговорила:

- Ну, что уж там, пойдёмте! Что мы, нелюди: с ребёнком на улице?

Передала снова фонарь мальчонке, протянула руки:

– Ну, давайте, понесу мальца.

Платон осторожно передал сына, вошли во двор, дверь в сени и в избу были отворены, виден был стол, на котором горела яркая лампа. Хозяйка в сенях проговорила:

- Ты не пужайся, не одни мы. Покойничек у нас, вот поможешь нам ночь скоротать.

Платон занёс ногу на порог, баба отступила в сторонку. Посередь избы на лавке стояла огромная чисто струганная домовина. Крышка была на ней закрыта не вплотную. Пахло горевшими свечами и ладаном. Женщина с ребёнком на руках нырнула за ситцевую перегородку и вышла без него, сказала:

- Пусть спит дитё, хоть тельце отдохнет от рук! Присаживайтесь на лавку.

«Вот так дела, из огня да в полымя!» - досадовал Платон.

Хозяйка, сбивчиво торопясь, обсказывала:

– Хозяин-то баньку новую ставил. Ды брёвнушко не удержалось и хряснуло по голове. Всё сам норовил сделать, жадный до работы и денег был. О, Господи, прости меня, грешну, - перекрестилась женщина, - не хорошо о покойнике так. Так я правду говорю – ни-ни плохово. Хотели братовья мои помочь, да поспешал - всё сам да сам, вот и наспешил. Лесничим был, всё в порядке держал. Урядника братья привозили, поспрашал меня, ды на бумаге всё записал. А как же, мужик мой, почитай, на службе более десяти годов был, - завыла в голос, утирая слёзы углом платка.– осиротил меня и кровинушек, что таперича делать буду? Как в избе без хозяина? – продолжала голосить, - На кого же ты меня оставил с несмышлёнышами?

Подошла к домовине, приложилась лбом, завыла еще громче. С полатей высунулись ребятишки:

- Мамка, не реви, страшно, чё говорила, а сама ревишь! Мамка, не пужай нас!

Баба обернулась:

- Не-не, не буду, спите, огольцы, – обтёрла лицо концом платка, перекрестилась, подошла к Платону, протянула заплаканным голосом,- как величать вас? Меня-то Евфросиньей кличут.

- Платон я, - с тоской проговорил тот.

“Лучше б на воздухе остался, тягомотно на душе. Ну да ладно, на всё воля Божья”, - успокаивал он себя.

Баба, суетясь у печки, приговаривала:

- А мы сейчас самоварчик, да так и скоротаем времечко, а утром братовья приедут да могилку изготовят, да захороним хозяина. Поминём душеньку его, добрый хозяин был, работящий! Лесником он туточки был, а уж рученьки - золотые! Как за каменной стеной жизнь моя была. Чаво таперича делать? Как жить? Хозяйство ведь немалое. Мальчишки не помощники: одному семь годов, тому пять годков, да схоронили двойню год назад. Что бог дал, чего теперь его гневить? – тараторила без умолку.

Притащила небольшой самоварчик, поставила на стол, ещё чайничек заварной, два блюдца, на них чашки.

- Надысь именины были у Яшеньки. Так ягодничками баловались. Ешо осталось малёхо!

Развернула тряпицу, приложила на глиняную плоскую чашку четверть пирога с краснеющими, слегка подсохшими ягодами. Выложила на стол четыре штуки вареных яиц, ушла в сени, долго брякала чем-то, вошла, держа в руках большущий кусок сахара, щипцами наломала на блюдечко, приговаривая:

- Прячу сахарок-то от мальцов: всё найдут, от пуза насластятся, а какая польза? Да никакой!

Присела на лавку, нацедила в чашки из заварника и добавила кипятка с самовара, подала Платону. Себе плеснула из чашки в блюдце, ловко подхватила его на пальцы, кинула кусочек сахару в рот, подула на блюдце, причмокивая, отпила глоточек, зажмурилась от удовольствия. Платон выдул четыре чашки чая с махоньким кусочком сахара.

- Да вы бы яичко скушали, - сказала хозяйка, - мужику надо хорошо кушать, тогда он и работник справный. А какие работы с голодного-то?

- Фу, жарко, - Платон утёр лоб, - душно.

Баба болтала без умолку:

- Избу-то сегодня не топили, костерок делали да самоварчик кипятили, чайком баловались. А вы-то прилягте на лавочку-то, умаялись, я вот немного лампу притушу, - убавила огонь, всё продолжая болтать про житьё-бытьё.

Платон с удовольствием снял поршни, облокотился предплечьем на стену и делал вид, что слушает женщину, но его сморил сон. Среди ночи разбудил плач ребенка, Платон спохватился. Женщина уже держала младенца на руках:

- Спи-спи, я сама понянькаю, - и запела тоненько. – Аюаююшки- аю-аю, нянчу деточку мою . Баю-баю-баю-бай, поскорее засыпай!

Платон снова провалился в сладкой истоме в сон. Проснулся от утренней прохлады, которая лилась в избу через двери, открытые настежь. Евфросинья возилась с ребёнком за ситцевой перегородкой:

- Ну вот, таперича хорошо, а то пузико дует и дует. А как славно мы опорожнились, а как мы ножками, сейчас мы завернем их.

Вышла к Платону, держа ребенка:

- Нукось, возьмите, покормите его, он сухой.

Крикнула, повернувшись на печку:

- Мишаня, Яша! Вставайте, марш скотинку гнать на выпас!

Мальчишки нехотя, сонно слезли с печи, потёрли кулаками глаза и побежали во двор. Мать крикнула им вслед:

- Марш в нужник, поросята! Всё угваздали поперёд крыльца. Солнышко припечёт - разнесёт вонищу по двору!

Платон покормил ребёнка, вышел с ним во двор, младенец не спал, тараща глазки. Мальчишки хворостинами гнали коз, хозяйка тянула за рога упирающуюся корову, шлёпая её по крутому боку. Очумело кудахтала курица, видимо, снеслась. Он огляделся вокруг: “Да, справно всё. Амбар добрый, банька ещё стоит без крыши, другая стена до половины выведена. Конюшня добрая.”

Хозяйка пришла снова во двор, тараторя:

- Хозяйство у нас крепкое: и лошадёнка есть, и приплод, а коровка яловая, а козлух прибавилось аж пять штук!

Платон с ребёнком на руках присел на лавку под сенями: «А что она не гонит его со двора?». Стал рассматривать женщину при дневном свете. Росточком небольшая, волосы прибраны под чёрный платок, глазки округлые, зеленковатые, с рыжими крапинками, лицо нечистое, конопатенькое. Одета в старенький домотканый сарафанишко, под ним кофта из серого тонкого льну с тесьмой по вороту, запона из пестроряди в клетку, дешевенькие красные бусы на округлой шее. Мелькая по двору черными пятками, тут же в сенях разливала по крынкам утрешнее молоко, болтала без умолку:

- Слава богу, с сенцом управились, картошка посажена!

Разговор прервал окрик и стук в ворота:

- Эй, сестра, ворота распахни!

- А, братовья, добро утречко! – крикнула она из сеней.

В калитку ввалился рыжий мужик в синей рубахе на выпуск с кнутом в руках:

- Чё строчишь, как сорока! Слышно за версту! Аба! Да ты, Фроська, с гостем!

- Да енто путник попросился на ночлег.

- И не побоялась впустить чужака в дом? - удивился брат.

- А чё это мне бояться, так при мне ружьишко всегда.

- Ага, вояка! - воскликнул он. - Кто ж такой будешь? - со злостью, почти крича, мужик обратился к Платону.

- Да не ори, - вступилась женщина, - видишь, робёнок у него, чего хайло дерёшь!.

Мужик зажал рукой рот. Вполголоса сказал:

- Да не знамши мы, откель нам знать, чего там у него, - его лицо заволновалось. - Ну как ночевала?- спросил он.

- Слава богу, ничего, – ответила она.

Мужик пошёл к воротам, распахнул их, завёл во двор мерина с телегой. В открытые ворота вошёл ещё один мужик, такой же рыжий, но только помоложе. Потягиваясь и разминая плечи, крикнул:

- Ну сестрёнка, добро утро! Как скоротала ноченьку?

Она ответила:

- Слава богу, хорошо, а ты пошто пеший?

- Ды, решил чуток пройтись, на взгорушке, с телеги спрыгнул. Вота, в распадке ещё можно чуток покосить, зима всё подберёт!

Остановился возле коня, погладил по морде.

Белесый мерин опустил голову, стал перебирать губами, искал, чем бы поживиться, молодой шлёпнул его по морде:

- Но, не балуй! – подошёл к Платону и развел руки в стороны. – Фрось, а энто кто? Не знакома мне его личность!

Она ответила:

- Да путник ночной, переночевать пускала.

Он подошел к сестре, шлёпнул легонько по спине:

- Ухх, бесстрашная! А вдруг разбойник?

Она засмеялась:

- Где ему разбойничать? Вон с дитём на руках.

Он сдвинул картуз себе на лоб, сказал:

- Ну, разберёмся, погодь.

Вытащил из телеги лопаты, крикнул:

- Эй, братка, где прохлаждаешься?

Из-за избы вышел старший брат, подтягивая порты, спросил:

- Фрося, где копать?

- Да где! Рядом с близняшками да батюшкой и матушкой евойными.

- Ну, пошли мы.

- С Богом, с Богом, - ответила Ефросинья, утирая глаза краем платочка.

Братовья вытащили с телеги лопаты.

- А пошто лопаты привезли? - спросила Ефросинья. – У меня своих полно.

- Да у тебя тупые, наши вчера Никитич наточил.

Мужики стали выходить со двора. Обратились к Платону:

- Не серчай на нас! Мы любим пошуметь немного. Я - Гордей, брат мой меньшой - Савелий. Тя как величать?

- С утрева кабы Платоном был. Может, мне вам подмочь?

- А подмоги, поди подмоги, - сказала Ефросинья. – Миша, а ну сходи в амбар, тамотко зыбка лежала, принеси, сейчас наладим.

Платон удивился, зачем зыбка, он собирался уйти. Махнул рукой Ефросинье:

- Да ну, не беспокойтесь, мы вот сейчас и тронемся в путь.

Женщина обернулась, посмотрела на него с удивлением:

- Так ты помочь навроде хотел?

- Да я не супротив, - ответил он, опуская голову. - Только ведь потом снова ночь.

Хозяйка подошла ближе, заглянула Платону в глаза. Как-то по-особенному улыбнулась:

- Да вы побудьте ешо ночь-то! И мне сподручней. Да и жутковато одной. Братья поговаривают мои: перебирайся к нам в село. Жалко всё бросить, привыкла я. Каждый кустик и тропку знаю. Ведь не долго разорить гнездо, а потом наладить завсегда трудно. Всё равно надобно мне работника нанимать!

Платон от смущения потёр затылок, почесал его и спросил:

- А что же, братья не останутся пожить?

- Что ты, что ты, - заохала Ефросинья. – на кого они свое хозяйство бросят? Матушка остарела, из избы второй год не выходит. Тятеньку паралик разбил, схоронили перед Пасхой, у старшего жена больна, уж третий год болеет. А у младшего - третьим брюхата. Поэтому им некогда тут рассиживать -, вот похороним муженька моего дорогого, и уедут.