Осколки историй. Акт первый: Городок под куполом

Доходяга сразу заинтересовался состоянием переднего колеса. Аш открыл рот, собираясь сказать, что может сам за себя ответить, но Вормот уже пошёл дальше.

Стало и легче, и обиднее. Взрослые признали голос Аша настоящим, а защищать его от последствий Вормот всё равно собирался сам.

За следующей развилкой пол пошёл под уклон. Тележки потянули шахтёров за собой. Ряба и Пеструшка навалились на рукояти, не давая первой разогнаться; Гниляк ругался на вторую так, словно она могла испугаться и остановиться. Аш подбежал к третьей, ухватился за боковую рукоять рядом со Смирным и навалился на неё всем весом. Колёса прыгали по выбоинам, рукоять вырывалась из ладоней. Смирный быстро посмотрел на Аша, но прогонять не стал. Вдвоём они удержали тележку до конца спуска.

Когда пол снова выровнялся, Смирный осмотрел тележку, затем Аша и коротко кивнул. У Аша ныли плечи, зато он впервые за день оказался полезен без подсказки Вормота.

Спуск закончился у низкого каменного свода. Вормоту пришлось пригнуть голову, Баламуту – только немного сутулиться. Аш прошёл не нагибаясь и впервые за день обнаружил преимущество собственного роста.

Дальше штрек сузился. Свет рабочего двора окончательно исчез. Остались восемь фонарей, три тележки и жёлтые полосы света на каменном полу. Стены то подходили вплотную, то отступали, открывая боковые тоннели. Над некоторыми висели свежие дощечки с номерами. Другие были перечёркнуты или расколоты. Один проход заложили камнями до самого потолка.

— Почему его закрыли? — спросил Аш.

— За стеной старый штрек, — ответил Ряба. — После обвала потолок так и сыпался. Проще заложить проход, чем вытаскивать из-под него очередного любопытного.

Аш посмотрел на плотную каменную кладку. До сегодняшнего дня Шахта представлялась ему огромным переплетением дорог, по которым при желании можно добраться куда угодно. Теперь оказалось, что некоторые дороги заканчиваются вот так – глухой стеной без двери и без обещания, что её когда-нибудь разберут.

Баламут, шедший впереди, снова остановился и присел возле двух глубоких колей, продавленных тележками в пыльном полу.

— Что там? — спросил Вормот.

— Следы колёс.

Вормот посмотрел на колеи.

— И?

— Старые. С утренней смены, может, ещё раньше. Свежих нет.

Он поднялся и пошёл дальше.

Аш оглянулся. Смирный был на месте. За его спиной тоннель сжимался вокруг далёких огней, а потом проглатывал их один за другим. Пусто.

Через некоторое время Баламут всё же заговорил:

— В Хазирианской пустыне такая же тишина бывает перед песчаной бурей. Идёшь, значит, с караваном. Везёшь золотой виноград для местного князя…

— В прошлый раз была соль, — напомнил Ряба.

— Соль мы везли обратно. В обмен на виноград.

— Из пустыни?

— Особый пустынный виноград. Растёт только там, где верблюды поют по ночам.

— Опять верблюд, — вздохнул Смирный.

— Не тот. У того был приятный голос. Так вот, поднимается буря, а навстречу нам войско: всадники, слоны и боевые павлины в броне…

Обычно к этому месту половина бригады уже начинала спорить, бывают ли боевые павлины и зачем им броня поверх перьев. Сейчас никто не перебил. Колёса глухо били по камню, фонари покачивались, тени ползли по стенам.

Баламут обернулся, словно проверяя, слушают ли его.

— Ну и? — спросил Аш.

— Что?

— Что было с павлинами?

— А. Павлины. Я их победил.

— Как?

Баламут посмотрел в ближайший боковой тоннель.

— Убедительно.

На этом история закончилась.

Аш никогда не слышал, чтобы Баламут терял интерес к собственной победе. Даже выдуманной.

Они шли дальше. Время в Шахте считалось не по солнцу, а по остановкам. На первой пили воду. На второй проверяли колёса и подтягивали ремни. На третьей Гниляк потребовал короткий привал, объявив, что его старые кости не нанимались участвовать в гонке. Ряба заметил, что кости вообще никто не нанимал. Перепалка получилась привычной и потому приятной.

Аш сел на край тележки и отхлебнул из фляги. В груди понемногу отпускало.

Если бы впереди действительно бродило чудовище, они наверняка уже услышали бы рёв. Если бы случился обвал, по тоннелям тянуло бы пылью. Если бы прорвалась вода, она собралась бы в выбоинах под колёсами. Пока вокруг были только камень, старые подпорки и обычная темнота.

Он нашёл три доказательства, что всё хорошо, и постарался не искать четвёртое.

После привала Вормот переставил людей. Смирный пошёл рядом с Баламутом, Доходяга оказался в середине, а сам Вормот замкнул строй. Он ничего не объяснил. Никто не спросил.

Чем дальше они уходили от причала, тем реже попадались следы других бригад. Исчезли свежие отметины колёс. Потом перестали встречаться обронённые щепки, обрывки верёвки и затоптанные места у стен, где люди устраивали привалы. Последняя дощечка была разделена на три стрелки. Две уводили к соседним участкам, третья – к их, тридцать седьмому.

Баламут повёл их к третьему ответвлению.

Аш посмотрел на два соседних. Там не горело ни одного огня.

— Это их участки? — спросил он.

Вормот ответил не сразу:

— Возможно.

— Мы можем хотя бы позвать?

— Нет.

— Но если они рядом…

— Мы не знаем, что рядом. Идём своим маршрутом.

Аш кивнул. Он сам обещал не лезть в чужие штреки. Всё же, пока проходы не скрылись за поворотом, прислушивался – вдруг кто-нибудь крикнет или застучит киркой по стене.

Никто не крикнул.

Ещё через несколько переходов на стене появилась перекошенная табличка: «СЕКТОР 3. УЧАСТОК 37».

Из тоннеля под ней лился слабый голубой свет. Не такой яркий, как линии на лифте, но живой, неровный. Где-то в породе залегала магруда.

— Пришли, — сказал Вормот.

Баламут не опустил самострел. Он первым вошёл в тоннель, проверил повороты и вернулся только через несколько минут.

— Следов нет. Тихо.

— Обустраиваемся, — приказал Вормот. — Дозор с первой минуты. За границы участка без команды не выходить.

Шахтёры сняли тюки, начали разгружать тележки и расчищать место для лагеря. Аш поставил своё ведро рядом с остальными и оглянулся на дорогу, по которой они пришли.

Все были здесь. Никто не пропал. Они добрались до участка без нападения, обвала и единого крысюка.

Значит, решил Аш, он выбрал правильно.

И ещё они не встретили ни одного крысюка. По рассказам взрослых, те сами находили шахтёров – лезли к припасам, шныряли возле стоянок, попадались в свете фонарей. Раньше Аш считал, что в любой шахтёрской байке крысюков как минимум вдвое больше, чем было на самом деле. Теперь он впервые задумался: если взрослые хотя бы наполовину не врали, почему за столько часов они не услышали ни единого писка?

Лагерь возник посреди пустого участка с такой быстротой, будто бригада привезла его с собой в тюках.

Вормот выбрал сухое место у стены. Ряба и Смирный расчистили площадку, Гниляк обложил камнями огонь, а Пеструшка развернул спальные мешки и тут же улёгся поперёк одного – проверить, не слишком ли он мягкий. Доходяга снёс припасы под низкий уступ, где на них не могла попасть вода. Баламут проверил самострел, взял связку факелов и ушёл к развилке караулить подходы.

Аш пытался помогать всем сразу. Он подал Рябе лопату, помог Гниляку обложить огонь, едва не наступил на руку Пеструшке и наконец получил от Вормота ясное распоряжение:

— Дробилка. Разбирайся.

Ручная дробилка стояла у края старого забоя. Она напоминала железный ящик, к которому по ошибке приделали длинную рукоять, широкий раструб и два жёлоба. В верхний засыпали магруду. Пеструшка крутил рукоять, внутри скрежетали зубчатые валы, и из нижней части сыпалась раздробленная порода. Серый шлак проваливался через решётку, а освобождённые от породы магкамни скатывались в отдельный лоток.

Ашу следовало вынимать их, счищать с граней остатки породы и складывать целыми в плотные мешки. Работа была несложной, но доверять её кому попало не стоило. Один пропущенный кристалл отправится вместе со шлаком в отвал, а вместе с ним пропадёт часть заработка бригады.

— Пальцы в лоток не суй, пока я кручу, — предупредил Пеструшка.

— До валов далеко.

— Пока рука не соскользнёт. Камни забирай только с края.

Пеструшка говорил без обычной ухмылки. Аш кивнул и отодвинул руки от лотка.

Из забоя донёсся первый удар кирки.

Вормот работал двумя сразу. Он всаживал одну в породу, и, пока остальные ещё вздрагивали от звона, вторая уже опускалась рядом. Смирный бил реже, зато каждый раз выбирал трещину и откалывал широкий пласт. Гниляк и Ряба разбивали крупные куски, Доходяга грузил их в тележку. Когда она наполнялась, добычу привозили к дробилке, а за новой партией отправляли пустую.

Поначалу Аш старался следить за всем. За Вормотом, который не сбивался с темпа. За дальним поворотом, за которым исчез Баламут. За тенями, дрожавшими на стенах всякий раз, когда кто-то проходил перед фонарём. За тёмным входом на участок.

Потом первая порция магруды загрохотала внутри дробилки, и следить осталось только за собственными руками.

Пеструшка крутил рукоять всем телом: тянул её вниз, перехватывал и снова тянул. Из одного жёлоба валил шлак, из другого, подпрыгивая, выкатывались голубые кристаллы. Аш хватал их, смахивал жёсткой щёткой налипшую пыль и складывал в мешок. Пыль всё равно забивалась под ногти. Острые грани царапали ладони. Мешок наполнялся медленнее, чем тележка со шлаком.

На третьем круге Аш уже знал весь путь породы. Удар. Треск. Лопаты. Тележка. Дробилка. Серый поток в одну сторону, редкие голубые вспышки – в другую. Пустую тележку возвращали к забою, гружённую шлаком откатывали к стене, чтобы позже забрали отвальщики, а магкамни оставались в мешках возле него.

Работа связывала бригаду крепче верёвки. Стоило Доходяге замешкаться – Пеструшка оставался без магруды. Стоило Пеструшке сбавить темп – у дробилки вырастала куча. Если Аш не успевал очистить лоток, новые кристаллы ударялись о старые, и Ряба кричал из забоя, что их заработок не любит тесноты.

Аш успевал.

С каждым новым мешком тревога отступала. Пропавшие бригады оставались где-то в соседних штреках. Здесь Вормот крошил стену, Гниляк ругался на слишком твёрдую породу, а Пеструшка в сотый раз обещал, что следующий оборот рукояти станет последним. Обычная работа оказалась громкой. Под её шумом тишину Шахты почти не было слышно.

Магкамни выглядели одинаковыми только издалека. Все отливали голубым и испускали слабое сияние, но внутри каждого скрывался собственный узор.

В одном тянулись тонкие тёмные линии, похожие на голые ветви. В другом плавали золотистые крапинки. Третий пересекала белая полоса, изгибавшаяся, как река на карте из книг Умника. Аш поворачивал кристаллы к свету и находил внутри то звериную морду, то раскрытый лист, то человека, который карабкался по склону. Один раз ему почудилась птица с широко распахнутыми крыльями, но стоило наклонить камень – и птица рассыпалась на беспорядочные огненные чёрточки.

Умник наверняка сказал бы, что Аш видит знакомые образы там, где есть только минеральные включения. Потом заставил бы зарисовать каждый кристалл, сравнить рисунки и проверить, повторяются ли узоры.

Аш отложил камень с птицей поверх остальных, чтобы не потерять.

Через некоторое время он заметил, что голубой свет стал ярче. Сначала решил, что глаза привыкли к темноте. Потом – что Пеструшка незаметно подлил масла в фонарь. Но фонарь чадил у дробилки всё так же тускло, а пальцы Аша сделались голубыми от света, проходившего сквозь кристалл.

Он положил камень в мешок. Сияние ослабло среди остальных.

Взял следующий – и тот засветился ярче.

Аш поднёс его к лицу. Внутренние пятна проступили отчётливее. Они не двигались, но теперь между ними обнаружились тончайшие нити, которых он раньше не замечал. Кристалл оставался холодным. Не дрожал, не колол ладонь, не делал ничего, о чём стоило бы кричать взрослым. Просто светился.

— Эй, — позвал Аш.

Дробилка заглушила его голос.

Пеструшка продолжал крутить, зажмурившись от летящей пыли. Аш решил дождаться, когда закончится тележка. К тому времени в лоток выкатились ещё четыре камня, и каждый в его руках светился ярче, чем в лотке.

Потом привезли новую магруду. Следом ещё одну. Работа снова подхватила Аша, и возможность остановить всех ради странного света стала казаться не такой уж срочной. Камни не трескались и не рассыпались. Мешки наполнялись. Никто не кричал из темноты.

К концу смены руки Аша уже двигались сами. Вытащить кристалл. Очистить грань. Проверить. Уложить. Он устал смотреть на узоры и перестал откладывать особенно красивые. Даже камень с птицей затерялся среди остальных.

Норму на смену они набрали и немного превысили. Ряба завязал последний мешок, дважды пересчитал полные и объявил, что при таком темпе им не придётся оставаться внизу дольше запланированного. Гниляк ответил, что при таком темпе им придётся искать Пеструшке новые руки. Пеструшка перестал крутить дробилку и некоторое время просто висел на рукояти, доказывая, что старые ещё годятся хотя бы для этого.

Ужинали возле огня. Аш держал миску обеими руками, потому что пальцы плохо слушались. Теперь участок освещали костёр и мешки с добычей. Фонари почти не требовались: сквозь плотную ткань просачивалось голубое сияние.

Гниляк долго косился на мешки, наконец отложил ложку.

— Я сначала думал, это мне пыль глаза разъела, — сказал Гниляк. — Но камни и правда светят ярче обычного.

Смирный посмотрел на погашенные фонари.

— Масло почти не трогали.

— Потому что дело не в камнях, — сказал Ряба. — Дело в Аше. Весь день наблюдал: берёт кристалл – тот светлеет. Выпускает из рук – тускнеет.

Аш замер с хлебом у рта. Значит, ему не показалось. И Ряба заметил раньше, хотя весь день работал в забое.

— Проверим, — оживился Пеструшка. — Давай руку.

Он развязал ближайший мешок и достал тусклый магкамень. Сначала положил его на ладонь Гниляку.

— И чего? — спросил тот.

Пеструшка всмотрелся в кристалл.

— У тебя ничего не изменилось.

— А чего измениться-то должно? — спросил Гниляк.

Пеструшка забрал кристалл и протянул Ашу.

Стоило пальцам сомкнуться на холодных гранях, как голубое сияние залило ладонь. Лица вокруг проступили резче. В глазах Гниляка вспыхнули две крошечные голубые точки. Пеструшка присвистнул.

Аш положил кристалл на землю. Свет ослаб. Поднял – усилился снова.

— Светится, — выдохнул Гниляк. — Масло сбережём.

Все смотрели на камень. Все, кроме Вормота.

Вормот смотрел на Аша. Хлеб в его руке остался неразломленным. Между бровей легла глубокая складка – такая же появилась у него на шестнадцатом уровне, когда Аш спросил о своей матери.

Радость от открытия сразу уменьшилась.

— Ты что-то знаешь? — спросил Аш.

Вормот перевёл взгляд на магкамень.

— Баламут не ужинал. Отнеси ему еду.

Он протянул свёрток с хлебом и мясом.

— Сейчас?

— Сейчас. Скажи, мы со Смирным скоро его сменим.

— А камень?

— Потом.

Это было не обещание. Так Вормот говорил, когда хотел закончить разговор и надеялся, что Аш не заметит.

Аш положил магкамень возле мешка и взял свёрток. Пока он шёл к выходу с участка, за спиной никто не произнёс ни слова. Потом Вормот заговорил – слишком тихо, чтобы разобрать. Значит, обсуждать камень всё-таки можно было. Нельзя было обсуждать его при Аше.

Он едва не вернулся. Если голос Аша годился, чтобы вести бригаду в опасные штреки, то должен был годиться и для разговора о собственной руке. Но Вормот велел отнести еду, а Аш обещал выполнять распоряжения.

Он пошёл дальше, сердито считая шаги.

Баламут устроился там, где главный проход раздваивался. Один путь вёл обратно, к отвальным площадкам, второй уходил глубже в темноту. На каменном уступе лежали кирка, самострел с соляными зарядами и связка факелов быстрого розжига, сделанных Умником. Всё оставалось наготове. Ни один факел не понадобился.

Сам Баламут сидел, привалившись плечом к стене, но при приближении Аша поднялся прежде, чем тот успел позвать.

— Это я, — сказал Аш.

— Вижу.

Баламут не улыбнулся. Самострел он держал поперёк груди, палец – возле спуска.

— Вормот прислал ужин. Скоро он со Смирным тебя сменит.

Аш протянул свёрток. Баламут взял его свободной рукой и положил на уступ, даже не развязав.

— Никого не видел? — спросил Аш.

— Никого.

— Значит, спокойно.

— Не нравится мне это.

— Что именно?

Баламут кивнул в сторону тёмного прохода.

— Слушай.

Аш прислушался. Сначала ему мешало собственное дыхание. Потом он услышал тихое потрескивание фитиля в фонаре, шорох одежды, когда Баламут переменил стойку, и далёкие голоса у их костра. Между голосами лежала тишина. Не та, что наступает ночью в доме, когда за стеной всё равно ворочается Вормот, шуршат крысы под крышей и ветер скребёт Купол пылью. Здесь за пределами их лагеря не было ничего.

— Наших слышно, — сказал Аш.

— И только. За пределами участка – ничего. А должны быть чужие шаги, тележки, вода, писк. Я не увидел ни одного крысюка, не услышал ни одного слизня.

— Разве слизней слышно?

— Когда они ползут по камню – слышно.

— Может, пропавшие бригады распугали всё живое?

— Может. Только тогда хочется знать, что напугало их самих.

До Крыгорода Баламут охранял караваны. Обычно Аш вспоминал об этом только из его баек – там Баламут в одиночку побеждал армии и получал в награду сестру князя. Сейчас прошлое было видно без всяких рассказов: в неподвижной стойке, в пальце возле спуска и во взгляде, которым он раз за разом проверял один и тот же тёмный проход.

— Передай Вормоту: мне это не нравится. Пусть никто не ходит один. И сам не отходи от лагеря.

— Я и не собирался.

— Тогда не начинай.

Обычно Аш нашёл бы, что на это ответить. Сейчас просто кивнул.

Когда он вернулся, разговор у огня прекратился. Вормот уже поднял обе кирки, Смирный затягивал ремень каски. Магкамень лежал там, где Аш его оставил, и снова светился не ярче остальных.

Аш передал слова Баламута целиком.

— Я же говорил, надо было возвращаться, — сразу произнёс Доходяга. — Собираемся и уходим. Сейчас.

— После дороги и полной смены? — спросил Ряба. — До причала половину людей на тележках повезём.

— Зато живых.

— Никто никуда сейчас не идёт, — сказал Вормот. — Выставляем двойной дозор. Оружие держать под рукой. По одному даже до края участка не ходить. Отдыхаем, после сна решу, продолжаем работу или возвращаемся.

Доходяга хотел возразить, но Вормот уже повернулся к Ашу.

— В мешок.

— Я могу дежурить.

— Не можешь.

— Я не устал.

Руки Аша задрожали, когда он попытался поднять миску. Предательство с их стороны было совершенно лишним.

Вормот забрал у него посуду.

— Спать.

Аш улёгся, не раздеваясь, и положил рядом каску. Кирку ему не дали, поэтому он придвинул к себе ведро. Защититься им было нельзя, зато проснуться от грохота – вполне.

Вормот и Смирный ушли сменять Баламута. Остальные переговаривались возле огня тише обычного. Доходяга несколько раз проверил темноту за границей лагеря. Гниляк положил кирку поперёк колен и заявил, что просто не нашёл для неё другого места. Пеструшка больше не шутил про светящиеся камни.

Аш натянул край спального мешка до подбородка. Перед глазами всё ещё стоял магкамень, вспыхивающий у него в ладони. Стоило закрыть глаза, голубой свет сменялся тёмным проходом за спиной Баламута.

Он собирался дождаться возвращения Вормота и потребовать обещанное «потом». По голосам у костра ещё можно было понять, где находятся остальные. Шаги дозорных тоже иногда доносились из прохода. Аш держался за эти звуки, пока они не смешались и не отдалились.

Когда он снова открыл глаза, вокруг уже не было ни лагеря, ни спальных мешков.

Клетка ждала его на прежнем месте.

Она висела среди ветвей огромного дерева – так высоко, что внизу не было видно земли, и так далеко от ствола, что до него не получалось дотянуться. Толстые деревянные прутья окружали Аша со всех сторон. Двери в них не было. Ни запертой, ни спрятанной – никакой.

Аш знал здесь каждую щель.

Он не раз пытался просунуть между прутьями голову. Плечи не проходили. Пытался раскачать клетку, чтобы она сорвалась с ветки. Тогда дерево начинало гнуться вместе с ней, но не ломалось. Кричал вниз, пока не исчезал голос. Под ним не отвечало даже эхо.

Так было всегда. Сколько Аш себя помнил, кошмар начинался клеткой и заканчивался ею же. Иногда он понимал, что спит, и пытался проснуться. Иногда забывал. Разницы не было.

В этот раз изменился свет.

Между чёрными листьями появилась красная точка. Сначала Аш принял её за искру. Потом искра развернула крылья и полетела к нему.

Птица была крупнее любого петуха, продававшегося на Крысиной площади. Красно-жёлтые перья шевелились, как языки огня, но не сгорали. Только концы оставались дымчато-серыми, словно их присыпало пеплом. Она сделала круг вокруг клетки, заглянула внутрь сначала с одной стороны, затем с другой и уселась на верхние прутья.

От неё исходило тепло.

Аш поднял руку. Птица наклонила голову и посмотрела на него жёлтым глазом – внимательно, почти недовольно.

— Наконец-то нашла, — сказала она.

Клюв при этом двигался. Голос оказался женским, чистым и немного усталым.

— Ты говоришь.

— Значит, одна из твоих способностей – замечать очевидное. Уже неплохо. Я боялась, что ты ещё и безнадёжно тупой.

Во сне говорящая птица удивляла меньше, чем птица, сумевшая найти его там, где никто прежде не слышал даже крика.

— Меня зовут Аш, — сказал он. — А тебя?

Огненные перья вспыхнули ярче. На миг птицу скрыло пламя, а когда оно опало, на клетке сидела девушка. Молодая, босая, с огненно-рыжими волосами и жёлтыми перьями среди прядей. Ноги она свесила между прутьев, будто забралась не на клетку над бездной, а на низкий забор.

— Местного имени у меня пока нет, — сказала она. — Но раз ты Аш, зови меня Ашей. Так проще запомнить.

— Ты меня знаешь?

— Я тебя искала.

Вопросов сразу стало слишком много. Аш выбрал главный:

— Ты знаешь, откуда я взялся?

Улыбка Аши сделалась меньше.

— Знаю достаточно, чтобы найти тебя. Остальное расскажу, когда выберешься.

— Отсюда?

Аш схватился за два прута и дёрнул. Они даже не скрипнули.

— Здесь нет двери. Я всё проверял.

— Тогда перестань искать дверь.

— Между прутьями я тоже не пролезаю.

— Сожги их.

Аш отпустил клетку и посмотрел на собственные ладони.

— Чем? У меня ничего нет.

— Есть. — Аша снова стала птицей. — Просто ты всё время ищешь снаружи.

Она расправила крылья.

— Подожди. Где искать?

Птица шагнула с клетки прямо в пустоту. Пламя подхватило её прежде, чем она успела упасть.

— Загляни внутрь себя, — донёсся голос.

— Аша! Вернись! Ты же обещала рассказать!

Огненная точка исчезла между листьями.

Аш закричал её имя ещё раз и проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо.

Над ним склонился Гниляк. В одной руке он держал фонарь, другой продолжал трясти спальный мешок.

— Вставай. Всех перебудишь.

Аш сел. Клетка исчезла, но ощущение прутьев под ладонями осталось. У костра ворочались остальные. В дальнем проходе горели два дозорных огня. Значит, лагерь был на месте. Вормот тоже.

— Я кричал?

— Ашу какую-то звал, — осклабился Гниляк. — Девки уже снятся, значит.

— Она сначала птицей была.

Ухмылка Гниляка стала заметно меньше.

— Иди умойся.

Холодная вода окончательно прогнала сон, но не Ашу. Она осталась в памяти слишком ясной: дымчатые концы перьев, жёлтые глаза, тепло посреди кошмара. Обычные сны рассыпались после пробуждения. Этот продолжал стоять перед ним, куда бы Аш ни посмотрел.

Пока он ел, Вормот и Смирный вернулись с поста. Баламут уже сидел у огня: после смены его отправили спать первым. За время двойного дозора никто не появился. Ничто не приблизилось к участку. Пеструшка заметно расслабился, Ряба убрал ладонь с рукояти кирки. Баламут, судя по лицу, хорошей эту новость не считал.

Вормот поставил обе кирки возле тюков и сел рядом с Ашем.

— Выспался?

— Не очень.

— Гниляк разбудил?

— Клетка.

Вормот ждал продолжения. Аш уже собирался рассказать про огненную птицу, но вспомнил его лицо у магкамня.

— Когда ты нашёл меня, камни рядом тоже светились?

Вормот не ответил сразу. Он взял кружку, отпил воды и поставил её на землю точно на прежнее место.

— Не помню.

— Ты помнишь всё остальное.

— Не всё.

— Но вчера ты что-то знал.

— Я знал, что все вокруг смотрят на тебя и ждут объяснения, которого у меня нет.