Фьямметта. Пламя любви. Часть 2

– С чего вы взяли? – задал он встречный вопрос, причем таким тоном, что отвечать Фьямме сразу же расхотелось.

И всё же она бесстрашно ринулась в словесный бой:

– У вас появился нехороший блеск в глазах.

– Вам показалось. Я всегда такой, – отрезал маркиз коротко.

– Если всегда такой, значит, раньше умело притворялись добреньким. Знаете, ваша светлость, у вас есть талант лицедея. Выглядело это достоверно. А сейчас вы явно злитесь на меня.

– С чего бы мне злиться? – бровь маркиза иронично изогнулась, но внутренне он поаплодировал девушке за умение при любых обстоятельствах сохранять лицо. – У меня есть повод? – спросил он с той же издевкой.

– А разве нет? Я же…

– Вы же просто целовались с бывшим женихом. Всё так просто, – прокомментировал маркиз с изрядной дозой желчи в голосе.

Фьямметта вся вспыхнула. Уши ее загорелись от стыда болезненным жаром.

– Прошу вас, не смотрите так! Лучше накричите на меня, но не смотрите так. От вашего взгляда мой мозг начинает глодать паника.

– А вот это было бы кстати. Может, заодно сожрет и всю дурь в вашей бедовой головке.

Неожиданный переход маркиза на «вы» показался Фьямме ругательством. От этого нервная дрожь волной прокатилась по всему телу.

– Вы не пробовали как-нибудь обуздать свой сарказм? – спросила у маркиза Фьямметта, не очень-то надеясь, что он захочет отвечать. – Обузданное колючее зубоскальство превращается в мягкую завуалированную иронию. А с этим, как мне кажется, и жить намного легче, и сносить это проще.

– И что, вы предлагаете мне в этой ситуации шутить и иронизировать? Смириться с фактом вашей измены? Вы моя будущая жена и обязаны знать: смирение в перечень моих достоинств не входит. Оно украшает образ библейского Иосифа, но не мой.

– Но я вам не изменяла! – воскликнула Фьямметта со всею искренностью, на какую была способна.

Маркиз сделал вид, что принюхался.

– Интересно, а чем же это здесь пахнет?

Фьямметта Джада растерялась. Оглянувшись по сторонам, заметила вазы с цветами и промолвила неуверенно:

– Не знаю. Лилиями, наверное.

Луис Игнасио вновь принюхался.

– Нет, точно не лилиями. Я определенно чувствую запах измены.

– Но я вам и вправду не изменяла! – воскликнула Фьямметта уже обиженно. – Я отказала Анджело! Не согласилась ни на одно из его предложений.

– Надо же, как страстно вы ему отказывали! У вас до сих пор горят губы.

Фьямма знала, что, когда маркиз злится, от него исходят практически осязаемые волны гнева, от которых воздух начинает буквально вибрировать.

– Знаете, маркиза, у вас есть один недостаток, который существенным образом выделяется среди других. Вы не испытываете чувства вины и ответственности за совершенные поступки.

– Это неправда! – попыталась было возразить Фьямметта, но жуткое смущение и всколыхнувшееся в душе острое осознание провинности смешали все правильные, все нужные слова в бессмысленную кашу.

Она понимала, что нужно объясниться с маркизом, заверить его, что не хотела поцелуя, что это вышло само собой, случайно. Да вот только маркиз, похоже, слушать ничего не хотел. Он шагнул ближе и схватил ее за руку так жестко, будто сковал металлическим наручником и поволок куда-то за собой.

– Постойте! Да постойте же! Куда вы меня тащите? Маркиз, мне больно!

Лишь последний довод заставил мужчину остановиться и разжать руку. Фьямметта отбежала на несколько шагов вглубь гостиной и встала за одно из кресел, на спинке которого лежала забытая Хасинтой мантилья из Алансонских кружев[95].

– Прошу вас, ваша светлость, давайте поговорим спокойно.

Обычно, когда на Фьямму давили, у нее возникало неистребимое желание действовать наперекор. Обычно. Но не в этот раз. Она сама не поняла, почему испытала насущную потребность подчиниться. Ей даже в словесную перепалку вступать не хотелось. Она не понимала причин. Возможно, ее заставляло поступать так ощущение вины за ту ситуацию, которую спровоцировала.

Да, она дала ясно понять Анджело, что обратной дороги нет, отказалась сбегать с ним, но не отказала в поцелуе. Она сказала бывшему жениху, что привыкла держать слово и потому выйдет замуж за маркиза. Но только ли в слове было дело? Ей же хочется выйти замуж за маркиза! Одна мысль об этом вызывает будоражащую щекотку в груди и животе. Так зачем она тогда позволила Анджело целовать себя?! Зачем ответила ему? Зачем? Она раздразнила тем самым хищника, прячущегося в маркизе. Ей никогда теперь не забыть взгляда Луиса Игнасио, горящего огнем и желанием наказать, покорить, приручить.

– Знаете, маркиз, вы не должны относиться серьезно к нашему с Анджело поцелую. Это было мое с ним прощание. Я хотела поставить точку в отношениях. Анджело Камилло пришел сюда с одной целью: побороться за свое чувство. А борьба за любовь… Она, знаете ли, самая оправданная борьба на этом свете. Победа в ней искупает всё.

– Вот и я о том же. Ты оставляешь за «ангелочком» право бороться за любовь, которую он сам же и отверг, а мне в этом праве почему-то отказываешь. Дай руку и ступай за мной.

– Куда? – голос Фьяммы прозвучал настороженно и растерянно. Ей вдруг почудилось, что маркиз потащит ее прямиком в постель.

– В церковь. Мы сейчас пойдем с тобой в ближайшую церковь и там обвенчаемся. Я ни в чем не похож на рафинированного красавчика, по которому ты сходишь с ума. Я не буду тебя уговаривать. Ты сейчас же, без раздумий, дашь руку и подчинишься моей воле. А когда священник в церкви задаст тебе три главных вопроса, ответишь на них согласием четко и внятно и так же четко и внятно повторишь за ним брачную клятву.

– Но…

– Никаких «но»! Ты сделаешь так, как я сказал.

Мысли в голове Фьяммы забурлили. Они пытались сорваться с языка с непреодолимой силой, желая во что бы то ни стало быть озвученными. Но этих мыслей было так много, что Фьямметта Джада совершенно растерялась и не знала, с чего начать. Ведь столько денег вложено в подготовку торжественной церемонии венчания! Уже напечатаны приглашения, и, кажется, Хасинта Милагрос распорядилась, чтобы их сегодня же разослали адресатам. И платье! Оно еще не готово. Как она будет венчаться без подвенечного платья? Но главное – она сама не готова! Если они сегодня обвенчаются, значит, сегодня же состоится их брачная ночь! Одна мысль об этом обдает жаром, как будто на нее раскаленной лавой брызжет проснувшийся Везувий.

Луис Игнасио отложил бумаги, которые держал до этого в руке, на стоящий рядом геридон и попытался подойти ближе, протягивая руку, с тем чтобы ухватить девушку за плечо. Фьямма сумела увернуться. Он стал обходить кресло по кругу. Она тоже стала перемещаться, причем так, чтобы кресло всё время разделяло их. Воздух между ними от напряжения заискрил, словно щелкающее в огне камина сухое бревно.

– Стоять! – приказным тоном прикрикнул на нее маркиз. – Будет так, как я сказал, и никак иначе. И вот еще, – он взял в руки кружевную мантилью и протянул ей, – возьми, она тебе понадобится.

Кажется, у Луиса Игнасио в отношении нее сложилась очень нехорошая тенденция: не хочешь, чтоб было по-моему? Значит, всё равно будет по-моему! И, кажется, ей всю жизнь придется с этим мириться. Одно радует: он снова перешел на «ты».

Фьмметта взяла протянутую накидку.

– Но у нас нет обручальных колец! – резонно заметила она, не очень-то надеясь, что маркиза остановит этот довод.

Луис Игнасио сунул руку в карман и продемонстрировал на раскрытой ладони два золотых кольца. Фьямма в бессилии развела руками – мол, у меня нет больше никаких доводов.

Мужская напористость, упрямый натиск, не желающий принимать во внимание никакие причины, никакие доводы, мешающие воплощению в жизнь задуманного, обескуражили ее и привели в состояние полного замешательства. И тут один шаг до принятия ситуации и подчинения воле, которой невозможно противостоять.

Когда утлую лодчонку накрывает девятым валом, бессмысленно сопротивляться стихии. Нужно подстроиться под нее и молить Бога, чтобы эта мощь хоть что-то от тебя оставила.

Фьямметта Джада тяжело вздохнула и протянула маркизу руку. Он ухватил ее крепко и спешным шагом, так, что она еле за ним поспевала, поволок к выходу из палаццо.

Спустившись по центральной лестнице в атрио, они столкнулись с только что вошедшими во дворец супругами ди Бароцци. Луис Игнасио их появлению чрезвычайно обрадовался.

– Похоже, вас сюда сам Бог послал! Не придется искать на улице праздношатающихся лаццарони и платить им за то, чтобы покрасовались в роли наших свидетелей.

Адольфо Каллисто с Бьянколеллой Маргаритой удивленно переглянулись, поэтому де Велада решил им пояснить.

– Вы сейчас же пойдете с нами и засвидетельствуете перед Господом наш с маркизой Гверрацци брак.

Супруги ди Бароцци вновь переглянулись, но, ни слова не говоря, направились к выходу. Через несколько минут все вчетвером они стояли перед священником ближайшей к палаццо Ринальди маленькой и уютной Кьеза-ди-Санта-Мария-делла-Катена[96]. А еще через две третьих часа из дверей церкви вышла обвенчанная пара супругов Фернандес де Москосо и Арагон, маркизов де Велада, маркизов де Асторга, маркизов де Вильяманрике и далее по списку всех титулов, принадлежащих отныне не только Луису Игнасио, но и его новобрачной.

Погода встретила выход молодоженов из церкви разразившейся грозой. Видимо, тучи, висевшие над Монти-дель-Партенио, добрались и сюда. Несмотря на проливной дождь, Бьянколелла улыбнулась:

– Мой духовник падре Донато считает: «Если небо в день свадьбы грохочет от радости и плачет слезами счастья, быть браку удачным». А служанка Мария при этом всегда добавляет: «Промокшая невеста – счастливая невеста»[97].

– Да услышат Господь и Мадонна их слова, – произнес с не слишком радостной ответной улыбкой маркиз де Велада.

Луис Игнасио остановил две проезжавшие мимо веттуры: одну для себя с молодой женой, другую для кузена и его супруги. Попросив Адольфо сообщить о произошедшем в палаццо Ринальди и дать распоряжение мажордому собрать вещи маркизы, за которыми он намерен вскоре вернуться, Луис Игнасио повез юную супругу в арендованное им палаццино.

Через двадцать минут Фьямметта Джада в сопровождении теперь уже мужа вошла в типичный для неаполитанских палаццо восьмиугольный внутренний дворик, где имелись небольшой грот, выложенный раковинами, лимонный садик и ротонда, оплетенная олеандрами. По красивой пятиарочной маршевой лестнице, напоминавшей то ли крылья ястреба, то ли театральные ложи, они поднялись на второй этаж.

По пути следования им встречались слуги, которые кланялись и приветливо улыбались. Луис Игнасио проводил жену в комнаты, похожие на женские покои. Оглядевшись, Фьямметта Джада поняла, что не ошиблась, потому что в смежной комнате виднелась большая кровать с балдахином.

– Ожидайте меня здесь, моя драгоценная вторая половина, – произнес Луис Игнасио строгим голосом, снова перейдя на учтивое обращение. – Я скоро вернусь, и тогда обсудим, что будем делать и как станем жить дальше.

Сказав это, маркиз вышел из комнаты. Фьямма попыталась оглядеться, но лишь вздрогнула, когда в замочной скважине у нее за спиной неожиданно звонко провернулся ключ. Она обернулась и подбежала к двери. Подергав за ручку, попыталась открыть, но не тут-то было.

«Он запер меня!» – пришло ей в голову.

Глава 4

– Нет, всё-таки жаль, что ты сразу увез Фьямметту Джаду в палаццо Москати. Могли бы отметить это знаменательное событие, хотя бы в кругу семьи, – Джанкарло на правах хозяина дома разливал вино по бокалам.

Радостные и весело шипящие пузырьки игристого должны были бы вызвать у Луиса Игнасио ощущение праздника, но недавнее происшествие в малой гостиной препятствовало этому. Противоречивые эмоции раздирали душу до физической боли. С одной стороны, его сердце удовлетворенно ликовало: он сумел привязать Фьямметту Джаду к себе. Теперь она от него никуда не денется. Она его супруга навеки. Остается дело за малым – влюбить ее в себя. А с другой… Луис Игнасио впервые осознал, что любит Фьямметту Джаду так, что самому становится страшно. Это смущало, удивляло и пугало одновременно.

Одна его половина желала устроить для молоденькой супруги незабываемый романтический праздник, хотела холить и лелеять сладенькую Карамельку, а вторая, отравленная ядом ревности, стремилась во что бы то ни стало наказать ее. И даже не наказать, а доказать ей, что отныне и навсегда он будет единственным мужчиной в ее жизни, а тот поцелуй, который она подарила гнусному «ангелочку», – последним подаренным не ему.

– Да, брат, своей неожиданной женитьбой ты взорвал пандемониум[98], – промолвил, потянувшись за налитым бокалом, Адольфо Каллисто. – Не завидую я сейчас Бьянке и Хасинте. Разъезжать по всему Неаполю с извинительными визитами, выставлять себя в глупом свете, объяснять, почему в первой половине дня присылаете приглашение на венчание, а во второй – приезжаете сообщить, что это событие уже свершилось, делать туманные намеки на возможность торжества в ближайшем будущем…

Граф ди Бароцци замолчал на миг, словно пытался представить себя на месте супруги и Хасинты Милагрос, а потом продолжил:

– Знаешь, Лучо, по большому счету, эти визиты следовало наносить вам с маркизой.

– Я не просил Хасинту и Бьянку об этой услуге, – произнес Луис Игнасио хмуро и раздраженно. – Как я понял, сестра сама вызвалась. А Бьянколелла… Бьянколелла – просто сердобольная душа. Как говорится, можно вывезти девушку из монастыря, но вывести монастырь из девушки – никогда. Твою жену хлебом не корми, дай кого-нибудь омилосердствовать.

– Скажи спасибо, что Бьянка не влила струю в фонтан возмущений, который выплеснула сегодня в адрес твоей персоны твоя же сестрица, – произнес граф ди Бароцци с ироничной ухмылкой на лице. – Помнишь, что моя жена сказала, пытаясь урезонить разгневанную Хасинту: «Настоящая любовь искупает всё». Твой долг – доказать теперь, что твоя любовь действительно настоящая.

Де Велада хмыкнул:

– Твоя жена, на твое счастье, не грешит излишней говорливостью и пышнофразием, чего не скажешь о Хасинте Милагрос. А молчаливые женщины, как я не раз отмечал, иногда выдают весьма умные вещи. Видимо, молчание они компенсируют усиленной мыслительной работой, которая и приносит столь значимый результат. Доказывать же подлинность любви я обязан лишь одному человеку на свете – маркизе де Велада. Поэтому у нас и нет достаточно времени, чтобы разъезжать по Неаполю с извинительными визитами. Поверь, нам с Фьяммой есть чем заняться.

Граф ди Бароцци хмыкнул:

– Не думал я, что доживу до того дня, когда такой любожен, как ты, станет таким женолюбом.

– Куньято, в словах Адольфо Каллисто есть смысл. Если бы Хасинта с Бьянколеллой не поехали сегодня с визитами, разразился бы большой скандал, – вставил реплику герцог Маддалони.

Вращая в пальцах ножку бокала и любуясь игрой золотистого вина в его хрустальных гранях, Луис Игнасио задумчиво произнес:

– Скандал… Целовал… Ревновал… Забрал… Знаешь, mi yerno[99], пусть они все катятся… на какой-нибудь бал!

– Кто они? – переспросил герцог недоуменно.

– Las malas lenguas[100], разумеется, – ответил де Велада. – Те, кто любит чесать и мозолить языки от зари до заката семь дней в неделю. Еще не хватало расшаркиваться перед ними. Зря ты, mi yerno, разрешил Хасинте колесить по городу с подобными визитами. Она родила месяц назад. По-хорошему, ей в постели лежать нужно, а ты потворствуешь ее сумасбродству.

– Не знал я, что ты считаешь светские обязанности сумасбродством, – неодобрительно заметил герцог Маддалони.

Луис Игнасио скривился.

– Обязанности мы имеем по отношению к нашим родным, друзьям и близким, а светские сплетники должны быть нам безразличны, – отрезал маркиз безапелляционно. – Кроме того, через полгода мне в любом случае придется представлять новую супругу испанскому королевскому двору и устраивать пышные торжества по случаю бракосочетания. Так что будем считать неаполитанские празднования сорвавшейся репетицией будущих церемоний, которые, увы, неизбежны.

– Что-то ты, бискуджино, раздражен не в меру. Только что обвенчался. По идее, светиться от счастья должен, а ты больше напоминаешь чадящую масляную лампу, – отметил Адольфо Каллисто. – Мы, кстати, еще не выяснили, что подтолкнуло тебя на такое внезапное венчание.

– Меня этот вопрос тоже занимает, – присоединился к ди Бароцци Джанкарло. – Мажордом сообщил мне, что перед твоим визитом Фьямметту Джаду навестил младший Саватьери. Между ним и сестрой что-то произошло?

Маркиз досадливо цыкнул языком. Зря он не запретил дворецкому трепаться на эту тему.

– Считайте, что на меня дурь нашла, дьявол в тело подселился. Ну или вожжа под хвост попала. На этом точка, – ответил Луис Игнасио нехотя. – Больше мы об этом говорить не станем.

Граф ди Бароцци и герцог ди Маддалони растерянно переглянулись. Нахмурившись, Адольфо Каллисто обратился к брату:

– Ты и впрямь не нравишься мне, дружище. Надеюсь, ничего серьезного не случилось. Тебя в арендованном палаццо молодая жена ждет, а ты в таком состоянии… Уверен, что с консумацией брака проблем не возникнет?

Произнеся это, итальянский родственник маркиза изогнул уголок губ в лукавой полуулыбке.

Луис Игнасио угрюмо хмыкнул:

– Шутишь? Ты и вправду усомнился в моем мастерстве? Смею тебя заверить: я, как опытный консуматор, могу читать лекции в вашем университете на предмет лишения невинных девиц их первостепенной ценности. Поверь, брат, в этом вопросе мне нет равных. Сделаю в лучшем виде в любое время дня и ночи и даже с завязанными глазами. Можешь не сомневаться.

– Ну-ну. Надеюсь, твоя строптивая супруга не откажет тебе в возможности пополнить сегодня список побед на фронте борьбы с непорочностью, – Адольфо Каллисто игриво подмигнул родственнику.

– Что-то мне с трудом верится, что ты всякий раз заручаешься согласием Бьянки, когда экстренно приспичит воспользоваться супружескими правами, – хмуро парировал де Велада.

– А я надеюсь, что имя моей сестры станет последним в списке таких побед и что ты, куньято, будешь сегодня мягок и обходителен с Фьямметтой, – несколько раздраженно вставил в разговор шурина с родственником герцог ди Маддалони.

В его интонации явственно чувствовалось неодобрение. Ему не слишком нравились шутки троюродных братьев на интимные темы, поэтому он решил перевести разговор в иное русло.

– Кстати, Адольфо, как я понял, ты только вчера вернулся из Рима, – обратился Джанкарло к графу ди Бароцци. – Как там дела в нашем банке?

– Да, собственно, за этим я к тебе и приехал, Джанни. А Бьянколелла, узнав, что я к вам сегодня собираюсь, напросилась за компанию. Она намеревалась проведать твою супругу и новорожденного сынишку. Да вот маркиз нас перехватил на пороге.

– И правильно сделал, что перехватил, – ответил герцог. – Во-первых, лучше вас с Бьянкой ему свидетелей было не найти. А во-вторых, нас всё равно не было дома. Мы с Хасинтой Милагрос ездили к духовнику договариваться о крещении сына. На восьмой день, как положено, его окрестить не смогли. Малыш был слишком слаб. А сейчас окреп, так что теперь самое время. Ждите приглашения на крестины.

– Ну, если вы будете обсуждать банковские дела, – вклинился в разговор Луис Игнасио, – я, пожалуй, к себе поеду.

Он поднялся, но Джанкарло Мария его остановил.

– Постой, мы еще не выпили за счастье новобрачных.

Герцог вновь разлил игристое по бокалам, подняв фужер, произнес:

– Ну что ж, пусть ваша семья будет крепкой, пусть полнится детьми, пусть всех вас хранят Господь и Святая Мадонна.

Коснувшись бокалом фужера испанского родственника, Адольфо Каллисто не преминул высказаться тоже:

– Дорога жизни длинна, Лучо, и счастье – отнюдь не финальная станция на пути, а способ путешествовать по этой длинной дороге. Пусть Фортуна для вас с Фьямметтой будет надежным проводником! Пусть вас обоих похоронят в один день, в одном гробу, сколоченном из столетнего дуба, который посадите в день рождения вашего первого сына.

Он лукаво подмигнул, а потом добавил:

– И пусть Таласий[101] в первую брачную ночь подержит над вами свечку, чтобы ты точно не промахнулся, но не станет досаждать тебе советами и сопливыми любовными гимнами. Prosit![102]

– Prosit! – ответили де Велада и Маддалони хором.

* * *

Оставшись одна в выделенном ей будуаре, Фьямметта Джада обошла покои по кругу, без особого интереса разглядывая довольно изысканный интерьер, выполненный в модном стиле шинуазри[103]. По сути, здесь были три небольшие комнаты, предназначенные для комфортного существования хозяйки палаццо: спальня (чуть больше остальных) и туалетная комната, совмещенная с чем-то, отдаленно напоминающим кабинет.

Стены этих помещений были обтянуты китайским шелком с изображением невиданных заморских птиц. В спальне позолоченная лепнина в виде замысловатых растительных орнаментов на потолочном бордюре плавно перетекала непосредственно на потолок. Там же, на потолке, в угловых медальонах красовались фресковые изображения парочек попугаев, символов супружеской верности, а в центральном – на фоне голубого неба и облаков – кружащая пара лебедей, символов чистоты и целомудрия.

В туалетной комнате бросалось в глаза обилие зеркал в богатых резных позолоченных рамах. Эти зеркала ломали и искажали пространство и были расположены таким образом, чтобы визуально раздвигать реальные границы небольшой по площади комнаты.

Все три помещения были обставлены легкой, камерной мебелью в изящном стиле со множеством рокайлей[104] и прочих позолоченных завитушек. Самым внушительным предметом была большая альковная кровать, по вполне понятной причине вызвавшая у Фьяммы прилив щекочущих спину мурашек и концентрацию отнюдь не целомудренного жара внизу живота.

Весь интерьер, включая обстановочные[105] кресла и небольшие диванчики, был то ли вердепешевого[106], то ли вердепомового[107] цвета. Фьямма вечно путалась во французских названиях цветов, отчего всегда получала выволочку от доньи Каталины за незнание того, что дуэнья считала необходимым минимумом для всякой уважающей себя знатной синьорины.

Этот цвет был довольно приятным и замышлялся как успокаивающий и умиротворяющий, но с новоиспеченной маркизой де Велада это совершенно не работало. Да и разбираться в правильности его названия было вовсе недосуг.

Фьямметта Джада уселась на диванчик меридьен[108] и поджала под себя ноги. Ей нужно срочно обдумать недавно произошедшее. Картинки венчания мелькали в памяти, как страны на вращающемся глобусе. Мгновения, которые они с маркизом провели в церкви, смешались и растянулись во времени.

От охватившего ее после инцидента в малой гостиной общего потрясения и волнения, связанного непосредственно с церемонией венчания, Фьямма не помнила того, что было в церкви, в подробностях. В сознании всплывали лишь отдельные детали бракосочетания.

Вот Бьянколелла ди Бароцци покрывает ее голову кружевной мантильей, принадлежащей сестре жениха. Это единственная деталь, которая, пусть отдаленно, но всё же напоминает наряд невесты.

Вот она пытается встать перед алтарем по правую руку от Луиса Игнасио, а настоятель церкви, сообщая ей, что Ева была сформирована из ребра Адама с левой стороны, значит, и стоять невеста должна по левую руку от жениха, подводит и ставит ее слева от маркиза.

Вот священник читает проповедь из Евангелия, а она, не вслушиваясь в речитатив, застывшим взглядом всматривается в заалтарный образ. На нем изображена Мадонна, держащая в руках цепи[109]. И отчего-то это кажется ей очень символичным. Цепи в руках Девы Марии выглядят для нее отнюдь не символом избавления от разных пут, а напротив, символом подчинения, повиновения и послушания мужчине, стоящему по правую руку.

Вот падре, обращаясь непосредственно к ней, задает какие-то, по всей видимости, важные вопросы. Она молчит. Священник не торопит ее с ответом, а Луис Игнасио смотрит на нее сосредоточенно-строго и принуждающе, и она, то ли под его давлением, то ли от общей растерянности, а может, и по какой-то иной причине, отвечает: «Я согласна».