Темнота

— Современная любовь, — соглашается он с притворной серьёзностью.

Я смеюсь:

— Ага.

— Но если честно, — добавляет он чуть тише, — я самый счастливый парень вмире.

Он сворачивает на парковку, и я внезапно понимаю, что всё это времясовсем не следила за дорогой. Свет фар отражается в боковом зеркале. Яоборачиваюсь и замечаю колесо обозрения: оно возвышается на другой сторонеулицы, венчая шумную ярмарку.

Ветер приносит обрывки музыки, смех, восторженные крики. Уверена, вблизиэто окажется полным сенсорным хаосом, но отсюда всё выглядит почти волшебно,словно кадр из фильма: мигание гирлянд, сладковатый запах жареной кукурузы исахарной ваты, искры фейерверков, рассыпающиеся в небе.

Я украдкой смотрю на Эзру. Он внимательно следит за моей реакцией, илёгкое волнение скользит в его взгляде.

— Неплохой сюрприз? — спрашивает он.

Я киваю, не пытаясь скрыть улыбку.

— Вполне.

— Этот фестиваль проходит каждый год. Что-то вроде терапии от сезоннойдепрессии, — усмехается он и выходит из машины.

Через несколько минут мы растворяемся в толпе. Карнавальные палатки,яркие огни, звонкий смех и визг детей с разрисованными лицами, за которыми едвапоспевают родители. Повсюду стайки школьников — вечно смеющихся, громких,перекрикивающих музыку и друг друга.

В моей руке — пушистая розовая сахарная вата, в его руке яблоко вкарамели, которое он лениво покусывает, не сводя с меня глаз. Где-то сбокуподкрадывается головная боль, пульсирует в виске, но я стараюсь её не замечать.Сейчас я не хочу думать ни о боли, ни о снах, ни о страхах, только о мгновении.

Мы проходим мимо палатки с игрой в дротики, и Эзра неожиданноостанавливается.

— Хочешь, я выиграю тебе мишку?

— Можешь сыграть, но мишка мне ни к чему.

— Ну пожалуйста, — он надувает губы, дразня. — Это же мило.

— Если я чего-то хочу, я стараюсь добиться этого сама. В этом смысл игры.

Я иду дальше, но он быстро догоняет, и наши руки невзначай касаются. Яловлю себя на мысли, насколько же равнодушна к этому прикосновению. Эзрасимпатичный, заботливый, явно влюблён в меня. Когда-то мы были вместе, нотеперь… ничего. Ни трепета, ни ожидания, ни даже тех самых банальных бабочек вживоте.

Иногда мне хочется хоть на миг увидеть ту, прежнюю Далию: понять, какойона была, о чём мечтала, что чувствовала. Но даже если бы я часами вглядываласьв осколки прошлой жизни, этого всё равно было бы недостаточно. Всё, что делаетнас собой — пережитое, обстоятельства, принятые решения — исчезло. И вернутьэто невозможно. Как же хотелось бы, чтобы окружающие это понимали.

— Ладно, — говорит он после короткой паузы. — Вернёмся к нашей игре. Естьещё вопросы?

— Хм… — тяну я, отрываю кусочек сахарной ваты и кладу его в рот. — Курткас нашивкой, — киваю на его плечо. — Ты что, спортсмен?

Он расправляет плечи и с самодовольным видом выпячивает грудь.

— Капитан футбольной команды.

— Ну конечно. А я случайно не чирлидерша?

Он громко смеётся, запрокидывая голову.

— Даже близко нет, — усмехается он, бросая палочку от карамельного яблокав урну. — Физическая активность точно не про тебя. Ты была театралкой. Причёмзанудной.

— Эй, полегче, — смеюсь я, толкая его в плечо. — Театр — это утончённо,придурок.

— Я не говорил, что это плохо. Мне как раз такие и нравятся.

Я замолкаю, потом тихо спрашиваю:

— Эзра… как ты ко всему этому относишься?

— К твоей занудности?

— К тому, что я тебя не помню.

Его лицо мгновенно становится серьёзным.

— Это тяжело, — произносит он. — Будто ты погибла в той аварии. Только несовсем. Ты жива, но уже не ты. И теперь для меня словно… чужая.

Я не ожидала, что именно он сможет так точно выразить то, что я сама едвамогла сформулировать: будто я действительно погибла в тот день и теперь всеголишь призрак в чужом теле.

— Но я говорю себе, что это лишь временно, — тихо добавляет он. — Я всёещё надеюсь.

— Временно?

— Ну да. Есть же шанс, что память вернётся, правда? А если нет, я всёравно верю, что мы сможем вернуть то, что у нас было.

Он тянется к моей руке и переплетает пальцы с моими. Я с трудомсдерживаюсь, чтобы не вырвать её из его ладони. Как и Кэссиди, он явно ничегоне понимает: ни про меня, ни про Логана. После всего, что случилось, они обасмотрят на меня как на святую, будто я хрупкая, идеальная. Но я не святая. И ужточно не та, кем они меня видят.

Хочется вырваться из этой неловкой откровенности. Я резко поднимаю взглядна яркие неоновые огни впереди.

— Мы можем прокатиться на колесе обозрения? — выпаливаю я, не особенноизящно.

— О, — удивляется он. — Если хочешь.

Мы стоим в очереди, и Эзра держится совсем рядом. День незаметно уступаетместо сумеркам, воздух становится прохладнее. Я прячу руки в карманы и начинаюподпрыгивать на носках, пытаясь согреться. Наконец подходит наша очередь, и япочти сразу жалею о своём решении, едва ступив в шаткую кабинку. Металлическийпол под ногами дрожит, кабинка слегка покачивается, и сердце отзываетсятревожным стуком.

Эзра садится рядом. Колесо медленно поднимается вверх. Внизу раскрываетсявид на мерцающие огни Ривербриджа: город кажется ожерельем, рассыпанным втемноте. Вдалеке чернеют горы, а на небе одна за другой вспыхивают первыезвёзды. Здесь, наверху, воздух становится ледяным. Я поджимаю ноги под себя инаблюдаю, как облачко моего дыхания растворяется в тишине.

Я вдыхаю холодный воздух и впервые за долгое время ощущаю странноеспокойствие, словно мир замирает.

— Красиво, — тихо говорю я.

— Красиво, — повторяет он эхом, но смотрит не на пейзаж, а на меня. Комподкатывает к горлу, и я изо всех сил стараюсь этого не показать.

Он придвигается ближе, и я мысленно молю, чтобы поездка закончилась какможно скорее. Внизу слышны крики и музыка шумных каруселей, но здесь, впокачивающейся капсуле, будто вакуум, изоляция.

— Это скоро закончится, да? — спрашиваю я, не сводя взгляда с мерцающихогней.

— Боишься высоты? — дразнит он, наклоняясь ближе.

Я смотрю вниз. До земли далеко, и от одной этой мысли живот сжимается втугой узел. Кажется, сегодня колесо поднимает выше, чем в прошлый раз.

— Возможно.

— Не переживай, всё абсолютно безопасно, — говорит он и протягивает рукуза моей спиной.

Мы достигаем самой верхней точки. Кабинка останавливается и покачивается,будто нас подбросили в воздух, и время застывает. Я глубоко вдыхаю холодныйвоздух, пытаясь удержать равновесие внутри себя.

— Знаешь, скажу честно, — произносит он. — Есть часть меня, которая тебезавидует.

— Почему?

Он опускает взгляд на пёстрый фестиваль внизу, где всё сияет, мигает извенит, потом снова смотрит на меня. Свет и тени от огней скользят по его лицу,делая его старше и серьёзнее. Он осторожно касается моих волос. Я замираю.

— Есть воспоминания, которые я бы с радостью стер из памяти, — произноситон почти шёпотом.

Всё вдруг становится слишком громким: огни, крики, высота. Эзра. Егоблизость. Я зажмуриваюсь. Голова пульсирует от напряжения, в виске вспыхиваетрезкая боль, словно от вспышки фотоаппарата. Пот выступает на лбу, волосылипнут к коже. Несмотря на прохладу, в куртке душно. Я ёрзаю, не находя себеместа.

— Далия? — его голос доносится будто издалека.

Я бросаю на него взгляд, цепляясь за остатки контроля.

— Ты в порядке?

Глотаю ком в горле и качаю головой.

— Думаю, мне нужно выйти.

Он смотрит несколько секунд, будто пытается понять, серьёзно ли я илипросто ищу повод сбежать. Потом кивает.

— Мы почти приехали. Скоро выйдем.

Но легче не становится. Волна тошноты подступает к горлу. Я сжимаюкулаки, наклоняюсь вперёд. Хочется опуститься на пол кабинки и спрятать головумежду коленей. Голова будто трескается изнутри, а каждое покачиваниечувствуется как удар по нервам. С каждой секундой всё труднее сдерживаться,чтобы меня не вырвало прямо здесь.

Я поднимаю глаза, и всё плывёт. Мир вращается, расползается по краям. Яхватаюсь за поручень, чтобы не потерять равновесие.

— Вот, — Эзра протягивает руку.

И в тот же миг перед глазами вспыхивает чужая рука. Резкое движение,тянущееся ко мне, словно в замедленной съёмке. Сердце сжимается от внезапнойпаники. Внутри вспыхивает крик — глухой, будто доносящийся из глубины памяти. Ярезко отдёргиваю руку и отталкиваю Эзру. В глазах темнеет.

— Не трогай меня!

Он тут же поднимает ладони, словно сдаётся. А я мечусь взглядом междутёмной линией деревьев и ослепительными огнями ярмарки. Всё сливается в одно, имозг отказывается это обрабатывать.

— Прости, — быстро говорит он. — Я только хотел помочь.

Мне нужно несколько секунд, чтобы понять, что случилось. Щёки горят,дыхание сбивается. Люди вокруг оборачиваются. Я прикрываю рот рукой, будтопрячусь за этим жестом.

— Боже мой… я не знаю, что на меня нашло. Прости. Мне так жаль.

Он слабо усмехается, как будто пытаясь разрядить обстановку, и нервнопроводит рукой по волосам.

— Всё нормально, правда. — Он делает короткую паузу. — Ты точно впорядке?

— Думаю, да…

— Точно?

Я киваю чуть быстрее, чем нужно.

— Точно. Просто… давай постараемся хорошо провести время, ладно?

Я сжимаю руки до боли, ногти впиваются в ладони. Стараюсь не вздрагиватьот каждого крика вдалеке, прогоняю образы тени и леса из головы. Мы молчим доконца поездки. Когда кабинка наконец останавливается, я делаю шаг — и ногиподгибаются. Эзра успевает поймать меня, не давая упасть.

Он почти несёт меня к ближайшей скамейке. Даже когда я сажусь, дрожь непроходит. Ноги подрагивают, будто я всё ещё там, наверху, в пустоте.

— Далия… мне кажется, ты не в порядке, — тихо говорит он.

— В порядке. Просто… просто дай мне минутку.

Голова пульсирует, боль стучит в висках, и я не успеваю скрыть гримасу.Всё внутри будто распадается на осколки.

— Пошли, — произносит он, кивая в сторону выхода. — Я отвезу тебя домой.

Я нехотя поднимаюсь, чувствуя стыд. Доктор Эллис предупреждал: будутфлешбеки, странные сны, тихие отголоски памяти. Но он не говорил, что возможныгаллюцинации — такие яркие, такие настоящие, что реальность начинает рушиться.

***

К тому моменту, как Эзра подвозит меня домой, улицы уже окутывает тьма.Когда мы подходим к двери, датчик движения срабатывает, и мягкий светразливается по крыльцу, превращая его в крошечный островок тепла и безопасностипосреди холодной темноты.

Но даже этот свет не прогоняет тревогу. Увиденное на колесе ощущается какещё один слайд из хаотичного набора воспоминаний той ночи, как фрагментразбитой мозаики, неловко вставленный обратно в картину, которую я давноперестала понимать.

Мы останавливаемся у двери. Я кладу руку на ручку и замираю — на долюсекунды, будто в этом движении может таиться опасность.

— Прости, что сорвалась на тебя, — искренне говорю я, и лицо невольноискажается виноватой гримасой.

— Пустяки, — отвечает он с натянутой улыбкой. В его голосе слышно лишьстарание быть вежливым, не усложнять. — Не переживай.

— Ладно, — киваю я. — Мне правда понравилось… ну, до того, как всё пошлонаперекосяк.

— Мне тоже. Я рад, что ты согласилась.

Повисает тишина. Он смотрит пристально, не отводя глаз, и я понимаю: этотот самый момент прощального поцелуя. Если бы всё было как раньше, он бы неколебался. Но сейчас он словно не уверен, имеет ли право. Между нами виситстранное пространство, зона неопределённости, зыбкая граница, и я не знаю, чтосказать.

Следуя импульсу, я приподнимаюсь на носках, тянусь вперёд и мягко касаюсьего щеки губами. Лёгкий, почти призрачный поцелуй. Когда отстраняюсь, ловлю наего лице удивление, которое тут же сменяется широкой, сияющей улыбкой.

— Спокойной ночи, Эзра, — шепчу я.

— Спокойной, — отвечает он, всё ещё улыбаясь.

Он разворачивается и идёт к машине. Я открываю дверь, захожу внутрь и, неоглядываясь, закрываю её за собой. Прислонившись к двери, выдыхаю — тяжело,будто выпустила наружу что-то, что слишком долго держала в себе. Остаюсь одна.И вдруг остро ощущаю: его реакция, эта сияющая улыбка, почему-то заставила меняпочувствовать, будто я совершила огромную ошибку.

ГЛАВА V

Phoebe Bridgers —«I Know TheEnd»

Позади раздаются быстрые шаги, и в следующий мигчьи-то руки мягко обнимают меня за плечи. Я едва не спотыкаюсь, но тут жечувствую, как Эзра целует меня в макушку. Он выпрямляется, и я снова обретаюравновесие. Неловко усмехнувшись, делаю шаг в сторону, стараясь аккуратноотстраниться. Эзра, словно ничего не замечая, легонько хлопает меня по волосам.

— Привет, — говорит он.

В его взгляде появляется надежда. Сердце сжимается.Я тоже улыбаюсь, но сдержаннее:

— Привет.

Мы направляемся в столовую. В коридоре, как обычно,полно людей, но многие всё равно оборачиваются, когда я прохожу мимо.

— Я не хочу повторяться, — тихо произношу я, — но мыдоговорились не торопиться.

Для меня это значит избегать показных проявленийчувств на публике. Возможно, он понимает это иначе.

Он коротко смеётся:

— Но это было до того, как ты меня поцеловала.

— Эзра… — в голосе слышится разочарование. — Это былпросто поцелуй в щёку, знак благодарности. Он ничего не значил. Извини, если тыподумал иначе.

На секунду его лицо темнеет, но он быстро берёт себяв руки.

— В любом случае, вечер был замечательный, — говоритон, — и, думаю, нам стоит как-нибудь его повторить.

Идея снова пойти на свидание с Эзрой уже не кажетсятакой ужасной, особенно после вчерашнего вечера, который, надо признать, прошёлвполне неплохо. Но если это и есть предел, то, возможно, продолжать не стоит.Быть рядом с человеком, которого совсем не помнишь, становится всё труднее скаждым днём. Где-то в глубине сознания шепчет голос: пора остановиться, нестоит давать ему ложную надежду. Но справедливо ли это? Ведь прошло так маловремени.

— Может, позовём Лили и Джеймса? — предлагаю я,надеясь перевести разговор в другое русло.

— Далия, — мягко начинает он, — я имел в виду совсемне это…

— Вызывали?

Разговор обрывается на полуслове: Джеймс распахиваетдвери столовой и с широкой улыбкой обнимает нас за плечи, увлекая внутрь. Япочти с облегчением благодарю судьбу за это вмешательство, и неловкий моментрассыпается, как карточный домик. Но Эзра явно раздражён: он косится на своеголучшего друга, пока мы пробираемся сквозь шумную толпу.

— О чём ты? — спрашивает Эзра.

— Услышал своё имя, — отвечает Джеймс, даже неподозревая, что прервал важный разговор. — Я умираю с голоду. А вы?

— Ага, — откликаюсь я, не глядя на Эзру.

Когда мы проходим линию раздачи и садимся к Лили занаш обычный столик, она тут же тянется ко мне и слегка приобнимает.

— Вот кого я хотела увидеть, — весело говорит она.

Я снимаю пластиковую крышку с контейнера с салатом.

— Правда?

— Как насчёт того, чтобы сбежать отсюда на паручасов после обеда?

— Звучит заманчиво, — осторожно отвечаю я. — Но,пожалуй, мне всё-таки не стоит больше прогуливать.

Лили надувает губы, словно я сказала что-то обидное.

— Ну же. Тебе нужен перерыв. И, между прочим, у тебяесть самая уважительная причина. Просто скажи, что у тебя болит голова иличто-нибудь в этом духе.

— Простите, — вмешивается Джеймс, подняв руку, будтов классе. — А как же мы?

— Что — «мы»?

Он делает выразительный жест, будто ответ очевиден.

— Нас что, даже не приглашают?

— Точно нет, — спокойно отвечает Лили.

Джеймс фыркает, изображая смертельную обиду, но Лилидаже не удостаивает его взглядом. Эзра мрачно ковыряется в тарелке, и я едваудерживаю улыбку, видя его тихое недовольство. Поворачиваюсь к Лили:

— И что ты задумала?

— Шопинг, конечно, — с заговорщицким блеском вглазах отвечает она. — Есть отличные магазины примерно в часе езды отсюда. Апотом можем заодно и поужинать.

Я глубоко вздыхаю, колеблясь, пока Лили складываетруки в умоляющем жесте и хлопает ресницами, будто это может хоть как-топовлиять на моё решение. Мысль вырваться из Ривербриджа и подальше от школыхотя бы на один день кажется соблазнительной. Заодно это шанс получше узнатьсвою «лучшую подругу».

— Ты уверена, что прогулять — это нормально? — всёещё сомневаюсь я.

Лили закатывает глаза и фыркает:

— Боже, в этой версии ты просто пример дляподражания. Обычно это я страдаю чувством вины за пропуски.

Джеймс прыскает со смеху:

— Серьёзно. Ты же раньше постоянно прогуливала.

И правда, один день не станет концом света.

— Ладно, уговорила, — сдаюсь я и грожу Лили пальцем.— Но если Эвелин меня убьёт, это будет на твоей совести.

Лили театрально крестится:

— Беру всю ответственность. Даже надгробие закажу.

Когда раздаётся звонок, оповещая об окончании обеда,я встаю, беру поднос и направляюсь к мусорке. Выбросив остатки, поворачиваюсь —и замираю. Эзра стоит прямо за моей спиной. Он смотрит в пол, руки сжаты вкулаки, лицо напряжено. По его виду ясно: он собирается что-то сказать. В грудиподнимается неприятное предчувствие.

— Рада, что проведёшь день с Лили? — спрашивает он,не поднимая взгляда.

— Да, — отвечаю я спокойно. — Думаю, нам стоитпросто побыть вместе. По-дружески.

Он кивает, затем резко поднимает глаза и говоритпрямо:

— Далия, мне правда понравился вчерашний вечер.Очень. Я понимаю: у тебя сейчас всё вверх дном, ты чувствуешь себя потеряннойи, возможно, не помнишь, кто я для тебя. Я это принимаю. Но я не могу простовзять и выключить свои чувства. — Он делает глубокий вдох. — Я люблю тебя. Ихочу, чтобы ты это знала. Я готов ждать столько, сколько понадобится. Я неотступлю, хорошо?

Меня охватывает тревога.

— Эзра... — начинаю я осторожно. — Я ничего не могутебе пообещать. Я не хочу давать ложную надежду. Может быть, я так и не...

— Знаю, — перебивает он. Голос становится тише, нотвёрже. — Но я не сдамся.

Повисает напряжённая пауза. Я почти слышу, как вушах стучит кровь. И вдруг чей-то голос разрезает тишину. Я вздрагиваю иинстинктивно делаю шаг назад.

— Далия! — зовёт Лили, торопясь к нам. — Мы теряемдрагоценное дневное время. У нас всего несколько минут, чтобы ускользнуть, поканикто не заметил.

Я колеблюсь. Всё ещё стою рядом с Эзрой и почтирешилась сказать ему, что не стоит тратить на меня силы. Для меня всё уже ясно:это тупик. Но он смотрит с тем же упрямым выражением, в котором читается одно —он не отступит. Я не нахожу нужных слов и просто поворачиваюсь к Лили, кивая:

— Ладно.

— Хорошего тебе дня, — говорит Эзра. Он стараетсязвучать бодро, но я слышу, как в этих словах дрожит разочарование.

Лили хватает меня за руку и тянет к выходу. Уже напарковке она шепчет:

— Держи голову пониже. Бежим.

Мы почти бегом несёмся к её машине. Несмотря насомнения, я чувствую, как внутри поднимается лёгкий всплеск адреналина от того,что мы нарушаем правила. Возможно, позже я пожалею об этом, особенно еслиузнает Эвелин. Но сейчас приятно просто вырваться из привычной обстановки.

— Если кто-нибудь спросит, скажу, что у меня жуткиеспазмы и пришлось уйти домой, — шепчет Лили, оглядываясь по сторонам. — Этотномер всегда срабатывает.

Я едва сдерживаю смешок, пока она не чертыхаетсясебе под нос, хватает меня за руку и тянет за старый грузовик. Я послушноследую за ней, прижимаясь к холодному металлу и стараясь не оступиться.

— Идёт, — кивает Лили на школьное крыльцо.

Мисс Уоррен выходит, роясь в сумке, и направляется ксвоей машине. Мы замираем, прячась в укрытии. Я задерживаю дыхание. Ноги горятот напряжения: слишком долго мы сидим на корточках, спрятавшись за грузовиком.Лили, припав к окну кабины, напряжённо следит за каждым её движением.

Мисс Уоррен тянется к дверце и вдругостанавливается, оглядывая парковку. Лили резко пригибается, и я следом за ней.Наши взгляды встречаются, сердце на мгновение будто замирает. И только когдараздаётся рёв мотора и машина неспешно катится прочь, я позволяю себе вдохнутьполной грудью.

Лили выдыхает, приваливается ко мне плечом иоблегчённо улыбается. Я наконец позволяю себе рассмеяться.

— Едва пронесло, — шепчет она с озорной ухмылкой,выпрямляется и протягивает мне руку.

Мы подходим к серебристой машине, которая выглядитдороже, чем весь этот паркинг вместе взятый. Лили открывает дверь, и в ответраздаётся мелодичный сигнал. Она устраивается за рулём и коротко кивает,предлагая садиться. Я опускаюсь на мягкое кожаное сиденье, проводя пальцами пообивке — несомненно, вещь недешёвая.

Лили поворачивает ключ. Её светлые волосы вспыхиваютв солнечном свете, двигатель оживает, и из колонок тут же льётся поп-мелодия.Знакомая, слишком уж знакомая: на миг мне мерещатся летние поездки с опущеннымиокнами, её смех, перемешанный с текстом песни. Только вот понять, смеётся лиона сейчас по-настоящему, я не могу.

— Всё, поехали к чёрту отсюда, — заявляет Лили,когда мы защёлкиваем ремни.

Она включает передачу, бросает быстрый взгляд взеркала и выезжает с парковки. Но стоит нажать на газ, как машина дёргаетсявперёд рывком, и Лили в панике жмёт на тормоз. Нас обоих швыряет вперёд, ремниболезненно впиваются в грудь.

— Чёрт… — выдыхает она, когда мы замираем в каких-тосантиметрах от металлического забора.

Моё сердце бешено колотится, в глазах темнеет,голову пронзает фантомная боль. Я несколько раз моргаю, пытаясь вернутьрезкость, пока трещины на стекле и силуэты веток не растворяются. Конечно, этолишь наваждение.

Лили с выпученными глазами смотрит на забор. Моярука дрожит, когда я осторожно касаюсь её пальцев, будто пытаюсь ухватиться зареальность. Её мышцы напряжены, как струны.

— Ты в порядке? — шепчу я. — Это ведь простослучайность.

Она резко вдыхает и выдыхает с коротким нервнымсмешком.

— Прости. — Она проводит ладонью по юбке и бросаетна меня виноватый взгляд. — Новая машина. Позволь попробовать ещё раз.

На этот раз она осторожно выворачивает с парковки.Постепенно напряжение уходит из её движений. Мне же требуется больше времени,чтобы прийти в себя: стоит закрыть глаза, и перед внутренним взором вспыхиваеткровь. Но дыхание постепенно выравнивается, сердце перестаёт стучать в ушах, ия откидываюсь на спинку сиденья.

Дальше мы почти не разговариваем. Лили включаетрадио, но весёлые песни звучат слишком громко и вовсе не к месту. Я молчасмотрю в окно. Солнечные лучи просачиваются сквозь кроны деревьев и оставляютна асфальте мозаичные узоры.

Город будто стряхнул с себя привычную тяжесть. Людизаполнили улицы: кто-то идёт с кофе, кто-то несёт пакеты из магазинов, кто-тосмеётся на скамейке в парке. Вскоре эта витрина жизни остаётся позади. Мыпокидаем городскую черту и въезжаем в горы, петляя по шоссе между холмами исоснами.

Лили опускает стёкла, и я высовываю руку, чувствуя,как ветер скользит между пальцами. Горы постепенно переходят в зелёную долину сдомиками, разбросанными по склонам. Как же здесь красиво. Удивительно: япрожила здесь всю жизнь и ни разу не устала от этого пейзажа.

— Почти приехали, — говорит Лили, убавляя музыку.

Я поворачиваюсь к ней, откидывая волосы с лица.

— Мы всегда едем так далеко только ради покупок?

— Хотя бы раз в месяц, — отвечает она. — Ривербриджмилый, но там вообще нечем заняться.

Ривербридж действительно красив. У него свой ритм итихое очарование. Но я понимаю, почему он кажется тесным и скучным для Лили,девушки, у которой, кажется, весь мир у ног.

— А что ты собираешься делать после школы?

— Странно слышать это от тебя, ведь мы говорили обэтом миллион раз, — чуть неловко улыбается она. — Я поступаю в Вашингтонскийуниверситет в Сиэтле. Если всё сложится, лет через десять ты будешь называтьменя доктор Лили Маршалл.