Темнота

Темнота

Предупреждение

В произведенииприсутствуют сцены с участием несовершеннолетних, употребляющих алкоголь, атакже эпизоды травли. Затрагиваются темы психического здоровья, амнезии,автокатастроф, насилия и нежелательных сексуальных домогательств.

Все имена,персонажи, места и события, упомянутые в книге, являются вымышленными либоиспользуются исключительно в художественных целях. Любые совпадения с реальнымилюдьми (живыми или умершими), организациями, событиями или локациями носятслучайный и непреднамеренный характер.

В текстенеоднократно упоминаются названия социальных сетей, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., признаннойэкстремистской организацией на территории Российской Федерации.

ГЛАВА I

Посвящается тем, кто былрядом с самого начала, и тем, кто нашёл меня на этом пути.Вы — моя опора, моё вдохновение и причина не сдаваться.

Последнее, что я помню, — шум.

Образы всплывают неясными вспышками, словнообгоревшие кадры испорченной плёнки. Большинство из них тёмные, искажённые,утонувшие в ночи и лишённые логики: ветка, царапающая лобовое стекло; тонкаятрещина, бегущая по нему, как по льду; дрожащие пальцы, залитые кровью. Осколкимоего отражения смотрят на меня с равнодушной жестокостью.

А звуки остаются отчётливыми. Стоит мне зажмуриться— и они возвращаются. Сначала визг шин, тщетно цепляющихся за мокрый асфальт.Затем сокрушительный хруст металла о металл. Щелчок: распахивается дверцамашины. Звон: ключи, оставленные в замке зажигания, дребезжат в воздухе,натянутом, как струна. Голоса сливаются в какофонию, среди которой один — мой,искажённый и полный боли.

Резкий звук встряхиваемой пластиковой бутылочки с таблетками возвращаетменя в реальность. Доктор Эллис сидит напротив, сжимая в ладони ярко-оранжевыйконтейнер. В кабинете тихо, все взгляды обращены на меня.

За окном нависли тяжёлые свинцовые облака, обещающие дождь. Вдалекевиднеются силуэты хвойных деревьев, размытые серым туманом. Рядом с кабинетомсад: возможно, весной он оживает и пестрит цветами, но сейчас, в этопереходное, блеклое время, он кажется пустым и мрачным.

За месяц, проведённый здесь, я успела понять: неврологическое отделение —самое спокойное и приятное место в больнице Ривербриджа. Намного уютнее тойпалаты, где я впервые очнулась с чужим именем и лицами, которых не помнила. Илитой зеркальной комнаты, где училась заново управлять собственным телом. Этавстреча — финальный этап, последняя ступень перед выпиской.

— Простите, — тихо произношу я, сбившись с мысли. — Я на секундуотвлеклась.

— Всё в порядке, — доктор Эллис улыбается мягко, с той вежливойсдержанностью, которая приходит с годами практики. — Информации действительномного. Именно поэтому ваша семья рядом: чем больше ушей, тем надёжнее.

Эвелин, моя мать — хотя пока это слишком громкое слово, — прилежно делаетпометки в блокноте на коленях. Моя сестра Кэссиди сидит с другой стороны имолча кладёт ладонь мне на колено в знак поддержки.

— Как я уже говорил, — продолжает доктор, — вы продолжите приём этихпрепаратов. Они помогут улучшить концентрацию и поддержат восстановлениепамяти. От головной и мышечной боли можно принимать безрецептурные средства:ацетаминофен или ибупрофен.

— Как долго ей их принимать? — спрашивает Эвелин, слегка кивнув набутылочку с таблетками. Её голос твёрдый, почти требовательный.

Я не понимаю: это забота или попытка контролировать ситуацию?

— Мы будем наблюдать за динамикой на следующих приёмах и принеобходимости скорректируем схему, — отвечает доктор Эллис. — Пока чтоежедневно перед сном.

— Думаете, я останусь такой навсегда? — спрашиваю я.

Тишина. Все снова смотрят на меня. В комнате повисает тяжесть, похожая нату, что бывает перед грозой.

— Это временное состояние, не приговор, Далия, — говорит доктор иоткладывает планшет с заметками. — Это только начало пути. Прогресс возможен,но он не всегда предсказуем.

На ветку у окна приземляется ворон, прячась под навесом от начавшегосядождя. Мать и сестра молчат.

— Как вообще мозг может просто взять и всё забыть? — шепчу я, сжимая владонях рукава толстого свитера и не отводя взгляда от чёрной птицы.

— Ваша процедурная память полностью сохранена. Как только вы вернётесь впривычную обстановку, многое начнёт всплывать само собой. Я почти уверен, чтомногое из прошлого снова станет узнаваемым, — он ставит бутылочку на стол иоткидывается в кресле. — Разум — удивительная вещь. Это не значит, что ваш мозгвсё забыл. Воспоминания никуда не исчезли: они просто заперты, и вы пока неможете найти ключ. Может быть, найдёте, а может, и нет. Моя задача — научитьвас справляться с любым из этих вариантов.

Тошнота подкатывает к горлу, и я не уверена, что вызывает её: удар оруль, его слова или разрушительное сочетание того и другого. Проснуться в новойжизни и узнать, что ты едва не погибла, пугающе. Я не чувствую себя везучей — ячувствую себя проклятой.

Мне рассказали о происшествии просто, почти сухо: я была на вечеринке,уехала, врезалась в дерево. Нашли меня только утром, случайный прохожий.

Хотя в моей памяти всё происходит стремительно, за считанные секунды:звуки, обрывки образов. И каждый раз, когда я слышу этот рассказ, он кажетсячужим. Словно трагическая история, которую я могла бы пересказать между делом,но никак не часть моей собственной жизни.

— Думаю, на этом всё, — говорит доктор. — Если только ты не хочешь очём-то поговорить?

И хотя на языке пылает с десяток вопросов, я лишь качаю головой. Мыподнимаемся и направляемся к выходу. Я иду чуть впереди, словно тень, скользяпо коридору. Эвелин задерживается: ей нужно поговорить с доктором наедине. Ихголоса становятся приглушёнными. Кэссиди стоит рядом и не сводит с менятревожного взгляда, будто боится, что я исчезну.

Наша внешняя схожесть — единственное, что убеждает меня в том, что они иправда моя семья: одинаковые карие глаза, тёмные волосы, смуглая кожа. Но я непомню ни дня из той жизни, что была до этой больницы и череды сеансов уневролога. Я даже не знаю, что они на самом деле обо мне думают.

Через несколько минут они присоединяются ко мне у стеклянных дверей. Мымолчим, глядя на дождь, и наконец выходим наружу. Капля падает мне на нос.Эвелин тут же пытается прикрыть нас своей сумкой, словно зонтом, но толку мало.К тому моменту, как мы подходим к машине, мои волосы уже влажные.

Когда мы катим по городу, я провожаю взглядом одинаковые, будтонарисованные под копирку, домики на фоне пышных гор. Пальцы судорожно сжимаютремень безопасности. Шины тихо шуршат по мокрому асфальту. С тех пор как яочнулась, солнце в Ривербридже так и не показывалось.

Эвелин говорит,что я жила здесь всю свою жизнь. Годы её скитаний по штату Вашингтон в итогепривели её в этот тихий городок среди лесов и гор. Ривербридж показался ейподходящим местом, чтобы пустить корни и растить семью.

— Вот твояначальная школа, — говорит она, когда мы проезжаем мимо голубого здания сдетскими рисунками на окнах. Дождь барабанит по старым металлическимконструкциям на площадке.

Всё продолжается втом же духе: она указывает на мрачный парк, где я якобы часто бывала, и нацерковь у кладбища, куда мы приходили «по особым случаям». Кэссиди, сидящаясзади, подхватывает её рассказ, сопровождая каждый объект весёлой, почтизаученной историей.

И всё же каждыйдом, каждое дерево, каждая улица за окном кажутся мне новыми и чужими. Будтомежду мной и этим городом стоит стекло: тонкое, но непреодолимое. За ним —жизнь, которая, возможно, когда-то была моей.

Они стараютсявернуть мне память, помочь вспомнить окружение. Но всё это лишь усиливаетощущение, что я здесь посторонняя.

Мы сворачиваем наВудхэйвен-драйв и останавливаемся у дома ближе к концу улицы. Он большой,двухэтажный, с фасадом оливково-зелёного цвета и фигурной деревянной отделкой.Красная входная дверь, белые колонны и резной балкон придают ему вид старойвикторианской сказки. По ступеням ведёт аккуратная лестница, поросшая плющом, апо периметру крыльца скользят тени от цветущих деревьев. В саду — пёстраяроссыпь кустов и деревьев с красными и белыми лепестками, будто кто-то случайнопролил краску на зелень.

Эвелин глушитдвигатель. В машине наступает полная тишина. Никто не двигается.

— Это твой дом, —говорит она, и в её голосе слышится неуверенность.

Я боялась этогомомента.

Хотя Эвелин иКэссиди почти всё время были со мной в больнице, жить под одной крышей слюдьми, которые должны быть мне близкими, но ощущаются чужими, совсем другое.По ощущениям, они ничем не отличаются от врачей и медсестёр, приходивших впалату вручить таблетки или разбудить меня на осмотр.

Эвелин открываетвходную дверь, и я следую за ней внутрь. Едва мы переступаем порог, из глубиныдома с лаем вылетает собака. Сердце подскакивает, пульс учащается. Чёрно-белыйбордер-колли с рычанием бросается ко мне и встаёт лапами на ноги. Кэссиди с трудомоттаскивает её за ошейник, приговаривая что-то успокаивающее.

— Прости! —восклицает она. — Рокси тебя явно недолюбливает, но обычно она тише.

— Кэссиди, —строго говорит Эвелин, — я же просила тебя вывести Рокси перед выходом.

— Наверное, Логанвпустил её, — бормочет сестра и виновато бросает на меня взгляд.

Кэссиди старшеменя всего на пару лет. Мне рассказывали, что в детстве нас часто принимали заблизняшек, но теперь мы совсем разные. Я, кажется, больше похожа на маму — унас одинаковый тонкий нос и выразительные скулы.

Эвелин берётсобаку за ошейник и уводит её к стеклянным дверям, выпуская во двор. В кухню,слегка спотыкаясь, вбегает парень с немного растерянным видом. У него мягкиечерты лица и добрый, открытый взгляд. Чёрные волосы, лишь на тон темнее кожи,коротко подстрижены.

— Это мой парень,— объясняет Кэссиди. — Пока живёт с нами. Временно. Пока ищет жильё.

Он подходит ближеи протягивает руку:

— Логан. Прости засобаку.

С плеч будтоспадает напряжение. Он первый, кто не выглядит неловко, глядя на меня. Неперегибает, не старается угодить, не делает из моего состояния трагедии. Просточеловек.

— Приятнопознакомиться, — отвечаю я, пожимая его руку. — Снова.

— Рад, что тывернулась, — говорит Логан.

Я уже слышала онём немало: стоило разговору в машине хоть немного замедлиться, и Кэссидинеизменно начинала рассказывать о нём. Но в больницу он с ней ни разу неприезжал. Логан задерживает взгляд чуть дольше, чем нужно, и я чувствую, каклицо наливается жаром. Эвелин касается моего плеча, не замечая неловкости:

— Пойдём, я покажутебе дом.

Оставив их позади,она проводит для меня короткую экскурсию. Дом уютный и наполненный жизнью. Внём чувствуется время, истории, память. На стенах висят семейные фотографии врезных рамках, на диванах лежат связанные вручную пледы. В комнатах преобладаюттёплые винные и оливковые оттенки. Полы слегка поскрипывают, а оконные рамыбудто хранят запах старого дерева и садового воздуха.

В этом доме естьчто-то от старинной лесной хижины и викторианского коттеджа: тепло, тяжёлыепортьеры, приглушённый свет, витражные вставки в стёклах. На подоконникахвыставлены глиняные горшки с фиалками, а над лестницей висит люстра, словно изстарого театра.

Мою комнату онаоставляет напоследок. Мы поднимаемся на второй этаж, и даже такой короткийподъём утомляет меня. Эвелин останавливается у двери в конце коридора. Когдаона берётся за ручку, я невольно задерживаю дыхание.

Комната залитамягким светом гирлянды, развешанной над кроватью. Огоньки мерцают, как звёзды.На тумбочке работает диффузор с лавандой, и аромат наполняет пространство так,что плечи сами собой расслабляются. В углу стоит белый письменный стол. Привиде ноутбука внутри что-то ёкает: возможно, в нём спрятаны ответы. Напротивкровати — целая стена, усыпанная фотографиями. Чужие лица, эмоции, моменты —доказательства чьей-то жизни, к которой я сейчас не имею доступа.

Комната красивая.Очень. Но она не моя.

Надежда навозвращение памяти ускользает, как вода сквозь пальцы. В глазах предательскитяжелеет разочарование.

— Здорово, —выдавливаю я.

— Я оставлю тебянаедине, — говорит Эвелин.

— Спасибо, Эвелин,— произношу я впервые, обращаясь к ней по имени. И только заметив выражение еёлица, понимаю, что допустила ошибку.

— Всё в порядке, —отвечает она, и голос едва заметно дрожит. — Я буду внизу. Если что, зови.

Она быстровыходит, оставляя меня одну. Я подхожу к стене с фотографиями, надеясьотвлечься от неловкости. С того момента, как мы оказались под одной крышей,напряжение только растёт. Трудно поверить, что когда-нибудь всё это станетнормальным.

Фотографий такмного, что взгляд не может зацепиться ни за одну. Большинство снято впереполненных гостиных. На многих у меня в руке красный пластиковый стакан: ясмеюсь, позирую, держусь за плечи одних и тех же людей — ослепительнойблондинки с улыбкой, словно сошедшей с рекламного билборда, парня с кудрявымиволосами, который то приобнимает меня, то смотрит с обожанием, будто я центрего мира, и крепкого широкоплечего парня в спортивной куртке с глуповатойухмылкой. Целая галерея лиц без воспоминаний. Я не знаю, смогу ли когда-нибудьснова стать этой девушкой. И не уверена, хочу ли.

Раздаётся стук вдверь. Я вздрагиваю, сердце пропускает удар.

— Входи, — говорю,опускаясь на край кровати.

Дверь медленнооткрывается, и в проёме появляется Логан. Он замирает, увидев моё лицо, инеловко прячет руки в карманы.

— Привет, —говорит он.

— Привет, —отвечаю спокойно.

Он воспринимаетмой тон как приглашение и подходит ближе, садясь рядом. Между нами остаётсянебольшое расстояние.

— Как ты себячувствуешь?

— Знаешь, мне ужестолько раз задавали этот вопрос, и я до сих пор не знаю, как на него ответить.— Между нами повисает короткая пауза. — Даже если бы я понимала, что чувствую,не уверена, что смогла бы выразить это словами.

Он кивает.

— Даже представитьсебе не могу.

— Мы были близки?

— Да. — Он даже нераздумывает. — Ты одна из моих самых близких друзей.

— Правда? — я чутьповорачиваю голову, указывая подбородком на стену с фотографиями. — Этодействительно я?

— В основном да, —отвечает он. — Ты всегда была в движении. Всё время где-то, с парнем, сдрузьями, чем-то занималась… чем бы ты там ни занималась. Кажется, тебенравилось быть непредсказуемой.

Я смотрю наснимок, где смеюсь, обняв людей по обе стороны. На фото у меня такие живыеглаза — совсем не как сейчас.

— Но с семьёй утебя были сложности. Здесь часто вспыхивали ссоры.

— Звучит какмечта, — говорю я с сарказмом, и он невольно усмехается.

— Ты классная, —уверяет он.

— Ну хоть с тобоймы ладили. Приятно знать, что я была не врагом номер один.

Он прячет улыбку иоткашливается, будто пытается скрыть смех. Не знаю почему, но рядом с ним мнелегче всего. С тех пор как я очнулась, это первый момент, когда я чувствую себяболее-менее спокойно. С ним не так неловко, не так напряжённо. Я верю, что мыдействительно были близки. Он ощущается знакомым куда сильнее, чем кто-либодругой. Может, у меня и правда были натянутые отношения с матерью и сестрой.Может, поэтому рядом с ними я чувствую себя… чужой.

— А каково это? —вдруг спрашивает он.

— Потерять память?

Он кивает.

— Будто я влезла вчью-то жизнь, — говорю я после паузы, — и теперь должна подхватить её с тогоместа, где она остановилась. Только я даже не знаю, что было до того, какочнулась здесь. — Я киваю в сторону стены с фотографиями. — Все ждут, что ябуду той самой девушкой, а я даже не знаю, кто она. Не узнаю её. И всё, чтомогу, — только разочаровывать всех. Я постоянно чувствую вину… за то, что несоответствую ожиданиям.

— Стоп. — Логанперебивает меня и кладёт ладонь на мою руку. — У тебя нет ни единой причинычувствовать вину. Это не твоя вина. Ты этого не выбирала.

Это первые такиеслова, что я слышу. И только теперь понимаю, как отчаянно нуждалась в них.

— Не знаю почему…но мне кажется, что я могу тебе доверять. Доверяю, что ты скажешь мне правду.

— Конечно, —отвечает он, чуть сжимая мою руку. — Спрашивай что угодно.

— Спасибо, — шепчуя, опуская взгляд на наши переплетённые пальцы.

— Я так рад, чтоты дома, — едва слышно произносит он, отпуская мою руку.

Следующее движение— слишком быстрое. Он берёт меня за лицо, его ладони ложатся на мои щёки. Поспине пробегает электрический разряд. Он наклоняется ближе, и я замираю. Намгновение будто всё замедляется: дыхание, мысли, время. Но в следующую секундув голове вспыхивает холодный свет. Всё становится предельно ясным.

Я резко упираюсьладонями ему в грудь и отталкиваю, тут же вскакивая на ноги.

— Ты с ума сошёл?!Что ты делаешь?!

Логан выглядит неменее шокированным. Он открывает рот, будто пытаясь что-то сказать, но слова неидут. Резко проводит рукой по волосам и опускает взгляд:

— Чёрт… прости.Этого не должно было случиться.

— Ты пареньКэссиди.

— Да, — признаётон почти шёпотом.

— Тогда что этобыло?

— То, чего недолжно было произойти. Особенно сейчас. — Он смотрит на меня с сожалением, свиной, с чем-то ещё, что делает ситуацию только хуже. — Прости, Дали. Я думал,у меня больше самоконтроля.

Я моргаю, не сразупонимая услышанное.

Дали.Так он меня называл.

— Подожди… опять?— к горлу подкатывает тошнота. — Ты хочешь сказать, ты уже…

Он молчит.Несколько долгих, мучительных секунд.

— Нет… — наконецвыдыхает он. — В прошлый раз ты поцеловала меня. Но…

— Это же полныйкошмар!

— Этого больше небудет.

— Да уж, ты прав,— произношу я сквозь стиснутые зубы. — Уходи.

Не сказав нислова, он выходит из комнаты и тихо прикрывает за собой дверь. Как только онисчезает, моё лицо искажается, и я прижимаю кулаки ко лбу, бормоча проклятиясебе под нос снова и снова, будто мантру.

Что за человеквообще способен на такое? С сестрой, с парнем, да хоть с кем угодно. Ещёнесколько минут назад мне казалось, что у меня есть кто-то, кому я могудоверять. А теперь — только жгучее ощущение предательства.

Я опускаю руки иснова смотрю на стену с фотографиями. Взгляд сам собой останавливается на одномснимке. Мы втроём: я, Логан, Кэссиди. Интересно, сколько ещё секретов спрятаноза этими лицами… и сколько времени пройдёт, прежде чем всё это наконец всплывётна поверхность.

ГЛАВА II

London Grammar —«Hey Now»

Скаждым днём всё яснее: моя память вряд ли вернётся в ближайшее время. Поэтомудоктор Эллис предложил мне попробовать вернуться в школу. Эвелин, похоже,восприняла это не как совет, а как приказ. Кажется, все вокруг надеются, чтоесли вернуть меня в привычную среду, всё чудесным образом встанет на своиместа.

Носама мысль о том, что мне придётся провести день среди сотен лиц, которых я неузнаю, пугает до онемения. Трёх почти незнакомых людей дома за последние двенедели мне и так более чем достаточно.

Моёвремя уходит на неловкие разговоры, визиты к неврологу и бесцельные блужданияпо дому. Всё, что находится за его пределами, кажется чужим и пугающим, азначит — нежеланным.

Я выбираюсь из-пододеяла и на цыпочках спускаюсь по лестнице, стараясь никого не разбудить. Домстарый, и деревянные половицы предательски скрипят при каждом шаге. В ванной яумываюсь и подхожу к зеркалу. Из отражения на меня смотрит лицо, к которому я всёещё не привыкла: тёмные, отстранённые глаза, губы, сжатые в упрямую линию.

Сколькоже времени должно пройти, прежде чем это лицо перестанет казаться чужим?

Я наклоняю голову,поворачиваю её влево и вправо, изучаю себя с разных ракурсов. Пробую улыбнуться— несколько раз. Каждая попытка выходит натянутой, неестественной. Похоже,единственный способ, при котором моё лицо выглядит «нормально», — полноеотсутствие эмоций.

Когда я выхожу изванной, почти сталкиваюсь с Логаном. Он стоит в коридоре, и я резко замираю,словно наткнулась на стену.

— Вот он, тотсамый взгляд, — усмехается он. — Ты уверена, что не притворяешься, будто ничегоне помнишь?

— Уверена, — сухоотвечаю я.

— Наверное,мышечная память. Ты всегда умела бросать убийственные взгляды.

Настроениеменяется в одно мгновение. Между нами снова повисает густая, неловкая тишина,та самая, что уже начинает казаться обыденной. Это первый раз, когда мыостались наедине после… того поцелуя. До этого я делала вид, что ничего небыло, что он вообще не случился.

Кэссиди всё времяуговаривает меня провести с ним хотя бы немного времени: сходить на прогулку,посидеть в машине, пока они закупаются, заглянуть вместе в кафе. Но ей уженадоело сталкиваться с моим вечным «кажется, у меня снова заболит голова».

Теперь у меня нетшансов увернуться. Я загнана в угол и вынуждена признать его присутствие.

Логан понижаетголос:

— Прости за тотвечер. За то, что тогда случилось.

— И меня, — твёрдоговорю я.

— Не стоит. Этомоя вина. Просто… забудь об этом.

— Серьёзно? — яприподнимаю бровь. — У меня и так амнезия. Сколько ещё можно забывать?

Он замолкает нанесколько секунд, будто не сразу улавливает смысл сказанного. Потом выдыхает итихо усмехается. Я чувствую, как уголки моих губ предательски дёргаются вверх.Он замечает это, и пульс сразу учащается.

— Неудачный выборслов, — признаёт он.

Похоже, он хочетчто-то добавить, но из соседней комнаты доносится шум, и наш зыбкий, почтинеуловимый момент рассыпается. Я быстро прохожу мимо него и направляюсь накухню. Там Кэссиди суёт бейгл в тостер и, заметив меня, оборачивается черезплечо. Логан появляется чуть позже, словно не решаясь сразу идти следом.

— А вот и вы оба,— весело замечает она. — Доброе утро.

Я делаю вид, чтозанята чаем.

— Доброе.

— Как настроениеперед возвращением в школу?

— Если выбиратьмежду этим и полётом в космос… я выбираю космос.

— Ну непреувеличивай, — улыбается Кэссиди. — Уверена, всё будет не так уж плохо.

Я бросаю на неёсомнительный взгляд.

— Представь, чтоты просто переводишься в новую школу. Это же… в каком-то смысле дажезахватывающе, правда? Шанс завести новых друзей.

— Ястаршеклассница в последнем семестре, — сухо напоминаю я. — Думаю, здесь ужедавно решили, кто я такая.

Кэссиди пожимаетплечами, и в её взгляде мелькает тёплое сочувствие:

— Ещё не поздночто-то изменить.

Логан, не отрываявзгляда от кружки с кофе, утвердительно хмыкает.

— Может быть, —тихо отвечаю я, не слишком веря в её слова.

***

Эвелин молча ведётмашину, погружённая в свои мысли. Мы неспешно катим по улицам нашего района:аккуратные дома с подстриженными газонами, у каждого подъезда сверкают дорогиеавтомобили. Здесь всё вылизано до блеска, словно на витрине. Эвелин работает юристомв местной фирме, и, вероятно, именно её зарплата позволяет нам жить в этомблагополучном уголке. Последний месяц она не выходила на работу — ухаживала замной. Сегодня её первый день в офисе после перерыва.

Над землёйстелется лёгкий туман, сливаясь с бледно-серым небом. Казалось бы, весна должнабыть яркой и живой, но в Ривербридже март — это палитра серых, синих имшисто-зелёных оттенков. Всё, что я успела увидеть, говорит о том, что городпо-своему красив, но в этой красоте есть что-то вязкое, тревожное, будто закаждым углом прячется память, которую мне пока не вернуть. Может, так дажелучше.

Когда мы выезжаемна главную дорогу и останавливаемся на светофоре, Эвелин поворачивается ко мне.

— Если тебе что-топонадобится, пусть сразу звонят мне в офис, — говорит она, не отрывая взглядаот дороги. — Телефон будет при мне весь день. Кэссиди заберёт тебя после школы.Или раньше, если потребуется.

— Я помню, — киваюя.