Саки: Томирис. Подвиг Ширака

* * *

Обширную долину у подножия Черных гор заполнили сакские воины. Дым тысяч костров сливался в темно-серые изменчивые облака. Внимание всех было приковано к словно срезанной, плоской вершине огромного кургана, на которой собралась вся родовая знать массагетов: главный жрец Тор, царица Томирис, верховный вождь сакской армии Рустам, жрецы, вожди, старейшины, батыры. Они стояли, образовав полукруг у площадки, на которой горел огонь священного очага под бронзовым треножником, и отблески пламени скользили по лезвию огромного, в рост человека, меча – воплощения духа войны, вонзенного острием глубоко в землю. Беспокойно подрагивая всем телом, переминалась с ноги на ногу привязанная за железный штырь молочной белизны кобылица. Ее доили две жрицы. Одна дергала за тугие соски, другая подставляла горловину бронзового сосуда под звенящие струи.

Тор, взывая к духу войны быть милостивым и благожелательным к сынам сакского народа и не лишать их своего покровительства, взял из рук жриц сосуд с кобыльим молоком и излил его на меч. Затем, простерев руки над духом войны, стал пронзительным голосом заклинать его вдохнуть в своих сынов – саков богатырскую силу, непреодолимое мужество и беспредельную отвагу для победы над злыми савроматами. Жалобно заржав, забилась судорожно кобылица, которой надрезали шею, вскрывая вену. Жрец-помощник поспешно подставил пустой сосуд под теплую струю и, наполнив его, передал главному жрецу, а тот опрокинул сосуд над мечом.

Теперь наступила очередь Рустама. Верховный вождь массагетов твердым шагом подошел к священному мечу, вынул свой акинак и с легким звоном коснулся им духа войны, затем вложил акинак в ножны. Главный жрец Тор, обмакнув палец в жертвенную кровь, начертал на лбу Рустама ломаный крест – символ солнца. Рустам вскинул руки вверх, и разом вспыхнули по всей долине мириады огней. Это каждая десятка зажгла факелы от своего костра. Гулко забили барабаны. Рустам возложил правую руку на плечо Скилура, вождя абиев, тот, сплетя рукой руку Рустама, другую положил на плечо Шапура, вождя тохаров, который проделал то же самое, возложив свою руку на плечо Бевараспа, и так сомкнулся круг из вождей всех двенадцати племен. За ним образовался большой круг – из старейшин и батыров массагетских родов. В такт дробному ритму, плечо к плечу, нога к ноге, начали вожди боевой танец саков. Его подхватили все воины, и вскоре вся долина закружилась огненными кругами. Ритм все убыстрялся и убыстрялся. От топота сотен тысяч ног гудела степь. Грозный боевой танец объединил людей из разных родов и племен в единый монолитный народ!

* * *

Третий год длилась кровопролитная и изнурительная война. Не сговариваясь, враги делали передышку, зализывая раны и готовясь к новому прыжку. И, наконец, сошлись в решительной схватке.

Они, как звери, вгрызались друг в друга, стремясь скорее добраться до горла и, вонзив клыки, захлебнуться сладкой вражеской кровью.

Бой раздробился на тысячи поединков. На Рустама страшились взглянуть и свои, и чужие. Он носился по полю битвы, как воплощение смерти, сея гибель вокруг себя. Но это были савроматы, и они стояли насмерть, не пятясь, погибая там, где стояли.

Ларкиан, наблюдавшая за битвой с возвышения, поняла, что, пока не будет уничтожен Рустам, врагов не одолеть, и процедила сквозь зубы:

– Неужели у нас не найдется витязя, способного сразить это страшилище?

Седоволосый Батразд склонился перед Ларкиан и попросил оказать ему милость, поручив эту славную для воина задачу.

Ларкиан подумала: «Могуч, но стар… погибнет. Но что за беда? Батразд толкнул меня на эту войну, пусть и расхлебывает. Да и слишком опасным становится вождь аланов». И вслух сказала:

– Я очень многим тебе обязана, чтобы отказать в этой просьбе. Иди и победи, вождь!

Томирис увидела, как железный клин – Батразд с сыновьями и телохранителями – врезался в живое тело сакского войска, рассекая его, как нос ладьи речную воду. Наткнувшись на Рустама, клин сам уподобился воде, обтекая сакского богатыря, словно утес, и сомкнулся за его спиной. Рустам был окружен.

Томирис уже подняла руку, чтобы послать на выручку «бешеных», но опустила ее, увидев, что предстоит поединок. И действительно, сыновья и телохранители-аланы, повинуясь Батразду, образовали круг, освобождая место для ристалища. Оба войска замерли в ожидании. Но схватка была недолгой Лишь на мгновенье задержалась рука Рустама при виде седой бороды, и… страшный удар обрушился на аланского вождя… голова с седой бородой мягко подпрыгнула на земле, покатилась и застыла лицом вверх. Вопль горя и отчаяния огласил равнину. С яростью, мешая друг другу, бросились сыновья Батразда на Рустама. Рыча, как дикий зверь, отбивался сакский богатырь и, отбившись, прорвался сквозь строй аланов. И пока сыновья Батразда разворачивали коней, чтобы вновь исступленно броситься на убийцу отца, Рустам сам ударил по ним. Снова окруженный, словно лев сворой волкодавов, он валил, валил сыновей Батразда одного за другим и опять вырвался из кольца.

Томирис поняла – наступил перелом, и бросила в атаку «бешеных». Массагеты перешли в наступление по всей линии.

Ларкиан увидела, что еще миг – и савроматы будут смяты, и повела за собой женскую конницу – свой последний резерв. С диким визгом мчались бесстрашные одногрудые амазонки. Все смешалось. Никто не щадил никого и не ждал пощады сам. Два войска уперлись, как горные архары рогами, лоб в лоб. Казалось, что и массагеты, и савроматы решили полечь все до единого на этом окровавленном поле.

Томирис оглянулась. Никого. Все брошено в бой, кроме сотни личных телохранителей и жалкой кучки челяди.

– Все до единого за мной! – закричала царица и хлестнула плетью коня.

Это был момент, когда на весах единоборства установилось абсолютное равновесие, и достаточно было крохотной песчинки, чтобы перевесить. Отряд Томирис и явился такой песчинкой. Ничтожный по силам, он неожиданно оказал огромное психологическое воздействие на противника, и савроматы не выдержали. Дрогнули. Побежали. Бежали, объятые паникой.

* * *

У Томирис конь был свежее, и она догоняла Ларкиан. Все чаще и чаще оборачиваясь, царица савроматов погоняла и погоняла свою лошадь. Увидев, что настигнута, Ларкиан, обернувшись, выстрелила из лука. Стрела угодила под глаз вороному коню Томирис, и, прежде чем он упал, всадница успела соскочить с него, перекатилась по земле и быстро поднялась. Схватив лук и твердо упершись ногами в землю, Томирис вытянула вперед левую руку с луком, приладила стрелу, оттянула правой рукой тетиву до мочки правого уха и спустила ее. Упругие пластинчатые плечи лука, согнутые до предела, распрямились. Стрела, пущенная со страшной силой, пробив панцирь царицы савроматов, вонзилась между лопатками. Ларкиан начала запрокидываться на круп лошади, затем ее тело скользнуло по крутому крупу мчавшегося коня, свалилось на землю.

Томирис, слегка прихрамывая, подошла поближе. Царица савроматов лежала боком, неловко подвернув ногу, надломленное древко стрелы торчало из спины. Ларкиан была мертва.

Томирис, коротко вздохнув, сказала подоспевшим воинам:

– Передайте через пленных тело царицы савроматам. Пусть окажут ей свои почести.

* * *

Отбросив савроматов за Даик[15], саки возвращались в родные степи. Кочевья встретили победоносное войско не ликующими кликами радости, а пепелищами разоренных аулов, толпами беженцев, горестными воплями вдов и плачем детей.

Суровая складка пролегла на лбу Томирис при виде народного горя. Воспользовавшись тем, что все силы массагетов были брошены в огонь войны с савроматами, гургсары и каспии, подобно смерчу, прошлись по земле саков, предавая все огню и мечу, истребляя мужчин от мала до велика, а женщин и скот угоняя в неволю.

На малом совете вождей главы племен, срываясь на крик, перебивая и мешая друг другу, требовали немедленного возмездия. Томирис медлила с решением, понимая, как утомлено войско, тем более что значительная часть воинов разъехались по дальним кочевьям сразу после окончания боевых действий. Чтобы собрать всю армию под бунчуки, нужно время, и немалое.

В шатер непрошено вошел Бахтияр и растерянно сообщил, что в царском стане собрались несметные толпы людей и они… требуют, чтобы царица вышла к ним. Томирис изумленно подняла бровь. Немного поколебавшись, поднялась с места и вышла к народу, разгневанная. Она готова была отдать приказ «бешеным» плетками разогнать это сборище, но что-то ее насторожило. Перед ней в грозном молчании стоял народ, а не скопище привычно покорных людей. Томирис стояла надменная, вопросительно изогнув бровь. Вдруг толпа взорвалась криками: «Веди нас, царица, на гургсаров!», «Веди на каспиев!», «Мщение!»

Из толпы выдвинулся тщедушный старичок и, обратившись к царице, сказал надтреснутым голосом:

– Голос народа, царица, голос богов. Веди народ на врага!

Томирис не верила в силу этого скопища плохо вооруженных людей, но народ смотрел на свою царицу с таким требовательным ожиданием, что она не посмела отказать.

* * *

Гургсары и каспии ждали массагетов на самой границе, в песках Черной пустыни. Массагеты были знакомы с излюбленной тактикой каспийских племен. Ударной силой у них являлся правый фланг, где сосредоточивались отборные части их армии, чтобы, разгромив более слабый противостоящий фланг противника, боковым ударом смять центр и уже всеми силами довершить разгром врага. Неожиданно для вождей Томирис предложила применить против гургсаров и каспиев их же тактику.

Массагеты создали ударный кулак на своем правом фланге, оставшиеся боеспособные отряды составили центр, а против сильнейшего фланга противника – многочисленное, но слабо вооруженное, безлошадное народное ополчение. Ими командовал Скилур, который дал клятву Томирис продержаться как можно дольше. Центр взял себе Рустам, понимая, что от его стойкости и упорства будет зависеть исход битвы. Правое ударное крыло возглавил Бахтияр. Царица не устояла перед страстной мольбой возлюбленного и, вопреки тайному и явному сопротивлению военачальников, поручила выполнение решающей задачи своему фавориту. В таком построении массагетов был риск, все зависело от того, какой фланг быстрее сокрушит противостоящие силы, но Томирис учитывала и силу гнева, и жажду мести массагетов, которые должны были удвоить их мужество и отвагу.

Это был тяжелейший бой, полный неожиданных событий. Суровый урок был преподан Томирис, бывшей на волосок от гибели по собственной вине, и в то же время эта битва помогла увидеть силу, которой она раньше пренебрегала, найти опору там, где прежде не искала.

Перед началом сражения Рустам послал гонца к Бахтияру с приказом бросить предварительно на позицию противника легкую конницу и прощупать намерения врага. Упоенный властью и уверенный, что настал час его славы, Бахтияр пренебрег этим советом. Возможно, если бы Рустам не употребил слова «приказ», Бахтияр поступил бы более осторожно, но, оскорбленный повелительным тоном командира центра (общий командующий не был назначен), он повел воинов в прямую атаку. Цвет сакской армии, возглавляемый «бешеными», с пронзительным воем и улюлюканьем устремился на левый фланг противника и завяз в барханах. Бахтияр попал в ловушку, заготовленную врагом. Держась за животы, надрывались от хохота гургсары и каспии, видя, как барахтается в песках конница Бахтияра, а кони брюхом напарываются на врытые в землю и присыпанные сверху песком заостренные колья.

Поспешность Бахтияра поставила саков в тяжелейшее положение. Рустам, при помощи разведки распознавший уловку противника, приказал срывать с кибиток и повозок кошму, войлок и бросать их на барханы. Бесстрашно, под непрерывным обстрелом из луков саки выполняли приказ Рустама.

Окаменевшая Томирис смотрела на гибель лучшей части своей армии. «Я, я виновата! В делах царства сердце должно молчать. Моя вина. Покарайте меня, боги, но пощадите его!» – шептала еле слышно помертвевшими губами царица, и слезы катились по ее щекам и падали на гриву коня.

Позади царицы стояла группа вождей, Шапур, Михраб, Кабус и Хусрау поставили свои дружины под бунчук Бахтияра, но сами наотрез отказались участвовать в битве под началом молокососа-выскочки, и царица должна была молча стерпеть этот вызов. Боясь столкновения между Рустамом и Бахтияром, она не назначила верховного вождя, воля которого была бы непререкаемой в боевой обстановке, и этим развязала руки своим недругам. Если до начала сражения они выражали недовольство невнятным ворчанием, то теперь, возмущенные бессмысленной гибелью саков по вине бездарного вояки, они вслух награждали Бахтияра самыми нелестными прозвищами, зная, что эти ядовитые стрелы без промаха разят сердце царицы.

Томирис, внутренне содрогаясь, молча выслушивала злобные выкрики осмелевших вождей. «Так мне и надо! Молчи, глупое сердце. Обливайся кровью и молчи!» – кляла себя царица и вдруг крепко сомкнула веки, закусила губу и вонзила ногти в ладони. С волчьим воем на пешее ополчение массагетов двинулась ударная сила гургсаров и каспиев. «Все! Это конец!» – с отчаянием подумала Томирис. В ушах звенело, перед глазами поплыли круги, закружилась голова. «Только не упасть. Только не упасть», – твердила про себя Томирис. Словно издалека донесся злобный выкрик Шапура: «Баба останется бабой, хотя и назовет себя царицей!»

И вдруг позади наступила тишина. Удивленная Томирис медленно открыла глаза, посмотрела вдаль и тихо ахнула. Подобно Бахтияру, увязшему в песках, отборные части врага увязли в пешей толпе недрогнувшего ополчения. Саки, муравьями облепив тяжеловооруженных всадников, били их палицами, секирами, дубинами, стаскивали с коней, душили руками. Некоторые из ополченцев, оседлав вражеских коней, продолжали сражаться в конном строю. Народная ярость оказалась сильнее оружия.

Тем временем, наконец, по настланным кошмам перевалил через барханы Рустам и, отрезая противника от правого фланга, ударил по центру гургсаров и каспиев. Спасая положение и пользуясь тем, что атака Бахтияра захлебнулась, левый фланг, обнажая свои позиции, поспешил на помощь центру, который рассыпался под сокрушительными ударами отрядов Рустама. Этим богатырь спас своего соперника от гибели.

Отчаянным усилием, по обнаруженному дорогой ценой узкому проходу обезумевший от позора Бахтияр вырвался с остатками своего войска на простор и с бешенством ударил справа по гургсарам. Рустам, видя, что Бахтияр замкнул кольцо, с небольшим отрядом бросился на выручку Скилуру, но ополчение уже начисто истребило вражеское войско.

Радость, охватившая Томирис, была настолько огромной, что ей сделалось плохо. Прижав руки к неожиданно занывшему сердцу, она подумала: «Вот где сила! В народе я найду опору против вождей!»

* * *

На этот совет вожди явились как никогда быстро. Вчерашние события настолько взбудоражили их, что шатер, где они собрались, напоминал гудящий улей. Томирис запаздывала, и вожди, ерзая от нетерпения, снова и снова обсуждали речь царицы, с которой она обратилась на еще не остывшем от битвы поле к своему победоносному войску.

Горячо, со слезами на глазах поблагодарив воинов за любовь и преданность, за самоотверженность и мужество в бою, царица с печалью помянула тех, кто сложил свои головы в этом кровавом побоище. Особо отметив героизм народного ополчения, она объявила, что каждый ополченец получит коня, оружие, по двадцать овец, корову и верблюда. Не успели стихнуть крики радости, как царица добавила, что самые храбрые ополченцы, которых назовут их же товарищи, будут зачислены в гвардию царицы, в ряды «бешеных». Массагеты притихли от неожиданности.

До сих пор в гвардии служили только представители родовой знати: сыновья, близкие родственники и сородичи степной аристократии, очень дорожившие этим правом и ревниво оберегавшие чистоту своей среды, да особая каста профессиональных воинов, совместная служба с которыми не задевала сословной спеси благородных гвардейцев. Эта каста состояла из осиротевших в раннем возрасте детей, потерявших своих родителей во время войны, стихийных бедствий или же полоненных во время набегов, походов. Такие дети содержались при царском дворе и назывались царскими воспитанниками. Действительно, воспитанные в духе почитания и беззаветной преданности царской фамилии, пройдя суровую, полную аскетизма школу воинского искусства, они становились наиболее надежными и верными телохранителями, и только из них формировалась личная охрана царских особ. Новая гвардия была создана хитроумным Спаргаписом для укрепления царской власти. Она была опорой и служила карающим мечом в руках правителя. Служба в рядах «бешеных» ближайших сородичей степной аристократии укрепляла связь царя и знати, в то же время они являлись как бы заложниками при царском дворе для обеспечения покорности степных владык. А чтобы не зависеть полностью от благородных гвардейцев и обезопасить себя, Спаргапис и создал особую часть, беспредельно преданную.

Потому такое удивление и даже недоверие вызвали слова царицы у простого люда.

Нетерпение достигло предела, когда наконец соизволила явиться на совет та, по чьей вине едва не было проиграно сражение, та, которая попрала священные права вождей в своей неслыханной по бесстыдству речи перед подлым народом. Вопреки ожиданию, царица не выглядела смущенной и виноватой, а вошла гордо, с высоко поднятой головой.

Едва дождавшись, когда Томирис усядется на походный трон, Шапур обрушил на нее град упреков.

– Царица, только чрезмерной радостью можно объяснить затемнение твоего рассудка, когда ты, посягнув на наши права, самовольно произвела раздел военной добычи. Испокон веков это право принадлежало Великому совету вождей и старейшин, и ни один царь, в том числе и сам Спаргапис, не посягал на это священное право. Вожди возмущены твоим самоуправством. Как ты могла без согласия Великого совета отвалить столько добра этим безродным бродягам и нищим?

Томирис сурово оборвала Шапура:

– Нищие? Да! Но не безродные! Они такие же сыны своей земли, как и вы, благородные вожди. И вчера они это доказали, бросившись с голыми руками и дубьем на вооруженного, закованного в железо врага. А ведь некоторые увешанные оружием вожди в то время, когда народ проливал свою кровь, прятались за спиной своей царицы.

Все невольно посмотрели на побагровевшего Шапура, побледневшего Михраба, позеленевшего Кабуса и посеревшего Хусрау.

– Я не нарушила справедливости, – продолжала Томирис, – а восстановила ее. Вспомните, что происходило на Совете при дележе добычи. Крик и шум, споры, свары, раздоры, а в конце концов сильные получали все, слабые – ничего. В ополчении собрались люди из всех племен и родов, они своим подвигом заслужили награду, и никто из них не обделен, я думаю – это справедливо. А разве не справедливо дать оружие тем, у кого его нет? Или вы хотите, чтобы эти люди опять пошли на врага с голыми руками, в то время как у других лишнее оружие ржавеет от безделья, развешанное для красоты на стенах юрт? Нет, я не нарушила законов, не попрала справедливости. А впрочем, я уже повелела выдать героям их заслуженную долю, и если это не нравится Шапуру, что ж, пусть попытается отобрать.

Хусрау понял – царица выиграла, и, чтобы предупредить опасную и неуместную сейчас вспышку Шапура, поспешно заговорил:

– Кто может усомниться в мудрости нашей повелительницы? С какой дальновидностью она распорядилась добычей! После двух тяжелых войн и неисчислимых потерь, понесенных нами, как никогда нужны новые дружины воинов. Никто не может поручиться, что уже завтра нас не ждет кровавый бой. Конечно, и нас, вождей, понять можно – нарушены вековые традиции, ущемлены наши права, но будем выше обиды, благородные вожди. Воля царицы – закон, и не нам, верной опоре трона, нарушать его. Что сделано, то сделано, царица не может брать обратно слово. Честь царицы – наша честь. Царская власть сильна нашей поддержкой, а в могуществе царской власти наша сила. Союз – царица и вожди – должен быть нерушим! И мы доказываем верность этому союзу не только своей преданной службой, но и тем, что укрепляем твой трон, царица, посылая в твою гвардию своих детей, родных и близких, и я не думаю, что ты захочешь оборвать нашу кровную связь и только пошутила насчет службы этих… простолюдинов в рядах «бешеных». Если смешать сливки с тухлой водой, получится отвратительный напиток – нельзя марать благородную чистоту рядов царской гвардии, не могут сыновья вождей служить рядом со своими пастухами и слугами. Гвардия царей – их лицо, так не безобразь же свое божественно прекрасное лицо, царица, на смех соседям.

– Спасибо, Хусрау, за лестные слова о моем лице, но в свою гвардию я предпочитаю брать воинов не за красоту, а за мужество. «Бешеные» – моя личная дружина, и в ней будут служить люди, лично мне преданные. Ты хорошо сказал, Хусрау, что царица не может брать своего слова назад. Я не возьму! Вот ты через каждые два слова утверждал, что я – ваша мудрая царица и повелительница, а вы – моя опора и верные слуги, но что же получается? Мои слуги – вожди могут набирать в свои дружины кого угодно, и царица не имеет права в это вмешиваться, а вот верные слуги смеют указывать своей повелительнице, кого ей брать в свою гвардию. Не кажется ли тебе это дерзостью? Мне кажется. А насчет простолюдинов… Если даже в рядах десяти тысяч «бессмертных» великого царя Персии, царя четырех стран света, служат конные отряды саков, то почему же я должна закрыть им доступ в свою гвардию? Ну а соседи… что ж, они перестанут смеяться, когда встретятся лицом к лицу с моими «бешеными»!

Первым порывом вождей было немедленно отозвать из гвардии своих близких. Но вот призадумался один, вздохнул другой… Служить в гвардии считалось большой честью. «Бешеные» за свою удаль были любимцами массагетов и пользовались уважением и почетом. Служить в гвардии было выгодно, царица была внимательна и щедра к своим воинам. Служить в гвардии было полезно – близость к царскому двору обещала немалые выгоды в дальнейшем. «Ну отзову я их, – размышляли вожди, – царица пополнит ряды своих головорезов этими оборванцами, приласкает, обогреет, наградит с присущей ей щедростью, а наши сыновья будут с нетерпением ждать родительской смерти, изнывая от безделья в родных кочевьях».

Томирис вопросительно оглядела вождей. Они молчали.

* * *

Сурово встретила Томирис вождей гургсаров и каспиев, явившихся с изъявлением покорности и мольбой о пощаде. Суровы были и условия, продиктованные ею: возвращение всех массагетов, угнанных в плен, троекратное возмещение убытков, понесенных саками от вероломного нашествия. Гургсары были обязаны поставить оборонительное и наступательное вооружение на пять тысяч воинов, а каспии – выставлять периодически сменяемый трехтысячный отряд на границе массагетов и савроматов для несения караульной службы. А чтобы условия не нарушались, были взяты заложниками сыновья влиятельных вождей и старейшин.

Массагетская верхушка настаивала, умоляла царицу дать повеление о вторжении армии в пределы владений гургсаров и каспиев и так наказать их, чтобы потомки даже в седьмом колене со страхом и ужасом вспоминали о гневе сакского меча. Сейчас, когда сломлена их военная мощь, когда враги в панике, самое время наказать их за вероломное нападение, считали сторонники вторжения.

Но Томирис лишь обронила:

– Нельзя врага доводить до отчаяния.

* * *

Возвращающиеся войска массагетов встретил гонец, посланный Михрабом, который шел в авангарде с легкой конницей. На пути саков встал со своим железным войском властелин Хорезма Артава.

Земледельческий Хорезм был островом среди бушующего моря кочевых народов. Лишь могучие стены городов и высокое мастерство ремесленников, ковавших непроницаемые щиты и панцири, спасли Хорезм от гибели. Правда, и сами кочевники не стремились окончательно погубить страну, торговля с которой была очень выгодна – изделия хорезмских мастеров высоко ценились в степи, но тем не менее почти каждый год, а то и дважды в году Хорезм подвергался нападению своих соседей, которым не давали покоя богатства этой страны. Но всякий раз, как феникс из пепла, восставал многострадальный Хорезм и, благодаря золотым рукам хорезмийцев, богател и становился краше прежнего.

Самыми опасными для Хорезма были массагеты, и не без участия Артавы ворвались в сакские степи гургсары и каспии. Много золота, драгоценной утвари и дорогих тканей перекочевало из сундуков царского хранилища Хорезма в войлочные кибитки вождей прикаспийских племен.

Артава считал, что наконец-то наступил час Хорезма. Тяжелая, кровопролитная война с савроматами, окончательно обескровившая битва с гургсарами и каспиями… «Ведь не железные они! – размышлял хорезмский владыка. – Такие же люди из крови и плоти, как и все. Третьей войны, теперь с моей могучей державой, им не выдержать! Надо покончить со слишком опасным соседом ради спокойствия Хорезма. Такой возможности больше не представится!»

Все складывалось как нельзя лучше. Была собрана самая большая армия за все времена существования Хорезма. Гадалки и предсказатели были единодушны, суля благоприятный исход войны. Воины, которым были известны столь радужные предсказания, а также тяжелые, невосполнимые потери извечных врагов, рвались в бой, чтобы разгромить досель непобедимые, а сейчас ослабевшие и едва бредущие по степи отряды массагетов.