Саки: Томирис. Подвиг Ширака

Хусрау и бровью не повел, слушая запальчивые выкрики Шапура и ядовитые реплики Кабуса. А когда те выговорились, он с удовольствием помучил их своим многозначительным видом и долгим молчанием. И лишь сполна насладившись их нетерпением, раскрыл перед изумленными вождями свой коварный план.

Всю ночь шептались приятели, обговаривая детали замысла, а наутро к Рустаму поскакал гонец.

* * *

Великий совет вождей и старейшин подходил к концу. Тревога Томирис возрастала. Даже Шапур и Хусрау без возражений принимали все предложения царицы… И вдруг с места поднялся Рустам и бросил в круг свою тамгу в знак того, что хочет говорить. Перед его глазами стояла вчерашняя тяжелая сцена…

* * *

Благородный Рустам безоговорочно поверил Шапуру, когда тот со слезами на глазах жаловался на притеснения и обиды со стороны гузов, которые самым наглым образом захватили лучшие пастбища тохаров. Конечно, он, Шапур, мог бы силой вернуть свою землю и жестоко проучить зарвавшихся гузов, но это вызвало бы кровавую междоусобицу и гнев царицы, и он, верный слуга, не сделал этого. Хотя и преданность его, Шапура, беспредельна, царица, по непонятным причинам, питает к нему неприязнь. Вероятно, наветы завистников и недоброжелателей сделали свое черное дело. Что и говорить, а наша благословенная повелительница – женщина, а женщины, к сожалению, предпочитают гибкий, льстивый язык твердому и верному клинку… Поэтому он, Шапур, обращается к славному воину, известному всем своим благородством Рустаму с просьбой – быть ему, старику, стоящему одной ногой в могиле, защитником и сыном, заменив покойного Фардиса. Он, Шапур, как ему ни тяжело, ни в чем не обвиняет великого вождя Рустама. Ослушник в грозный час войны достоин одного – смерти! И если бы величайший воин сакской земли, известный своим великодушием Рустам пощадил преступного Фардиса, то он, Шапур, сам, своими руками удавил бы безумца, осмелившегося не повиноваться полководцу, равного которому нет в полуденном мире!

И Шапур забился в истерике злобного рыдания, не в силах выносить далее навязанное ему Хусрау унизительное лицемерие… Рустам был потрясен душевной щедростью старого Шапура. Он обнимал его, просил прощения, утешал и клялся быть ему сыном и опорой…

Сейчас, на Совете, Рустам с яростью обрушился на Бевараспа. Он не выбирал выражений и был просто страшен. Томирис онемела. Беварасп с трудом пришел в себя. Кинул недобрый взгляд в сторону царицы и, не поклонившись, вышел из шатра. Зная, как и все, отношения в царской семье, он и мысли не допускал, что Рустам мог действовать самостоятельно. Он решил, что Томирис ведет двойную игру, и был до глубины души возмущен ее низким поступком. У щедрого Бевараспа было много друзей, и они крепко обиделись за него. Совет разошелся, не утвердив ни одного решения.

Одним ударом Рустам разрушил то, чего с таким трудом добилась Томирис. Разъяренная царица обрушила на незадачливого мужа поток брани и оскорблений. Размолвка оказалась очень серьезной. Холодность жены пробудила в Рустаме чувство ревности.

Заговорщики ликовали.

* * *

Загнавший нескольких лошадей гонец привез известие – Кавад умирает.

Окрыленная мечтой объединить массагетов и тиграхаудов, Томирис потеплела к мужу. Рустам, тяжело переносивший разлад в семье, ходил хмельной от радости и, несмотря на настойчивость царицы, боясь упустить птицу счастья, оттягивал свой отъезд.

Вскоре прибыл новый и неожиданный вестник – Зогак, младший брат Рустама. Хилый и тщедушный Зогак потонул в объятиях своего брата-гиганта. Несколько помятый бурной братской лаской, он с кривой улыбкой подошел к невестке и… остолбенел перед ошеломляющей красотой Томирис. Медленно, словно подогреваемая смола, сходила с лица гримаса улыбки. Острой иглой вонзилась в сердце зависть к этому баловню судьбы – Рустаму. Зогак скрыл, что Кавад под угрозой проклятия отправил его с наказом – немедленно привезти старшего брата. Только ожидание свидания с любимым сыном придавало силы полумертвому Каваду. Зогак заверил Рустама и Томирис, что могучий организм отца победил недуг и его здоровье не вызывает тревоги. Заметив, что невестка не доверяет ему, он понял, что умная и властная Томирис, стремящаяся к объединению саков, ему не по зубам, и решил действовать через Рустама.

Красота Томирис подсказала Зогаку план действий.

* * *

Для Зогака не было ничего святого. Он не любил никого, презирал всех, ненавидел одного – Рустама. Всей своей исковерканной жизнью, лишенной ласки и участия, выстрадал он эту ненависть. Царский сын, он был отверженным в своей семье, где безраздельно царил культ старшего брата. Кавад, изумившись уродству похожего на паучка младенца, не скрывал и в дальнейшем брезгливости при виде своего младшего отпрыска. Он, кажется, сомневался в своем отцовстве, и по этой причине ни в чем не повинная молодая жена, по счету третья, попала в опалу и жила вдовой при живом муже. Напрасно несчастная женщина, беззаветно любившая мужа, пыталась красотой и нарядами вернуть Кавада – он больше не переступал порога ее богатой юрты. Не осмеливаясь ласкать отвергнутого отцом ребенка, она подавила в себе материнское чувство. Постепенно в ней укрепилась откровенная неприязнь к родному сыну, в котором она видела виновника охлаждения к ней любимого человека.

Понятно, что при таком отношении родителей и царское окружение относилось к Зогаку с пренебрежением. Единственным человеком, обращавшимся с несчастным с теплотой и участием, был Рустам. Он заступался за него, мастерил для него незатейливые игрушки. Уже взрослого обучил верховой езде, стрельбе из лука и владению оружием. Имея такого учителя, Зогак прекрасно освоил воинскую науку, тем более что наставником Рустам оказался суровым и зачастую вдалбливал эту науку при помощи кулака. Скорее всего, только покровительство старшего брата сохранило жизнь Зогаку. Но близости между ними не было, да и не могло быть. Слишком они были разными и разное положение занимали в семейной и общественной иерархии. Беспрестанные унижения со стороны окружающих ожесточили Зогака. В Рустаме видел он причину всех своих бед. Это старший брат, считал он, отнял у него детство и любовь близких.

А к истинному виновнику его исковерканной жизни – Каваду, как это ни странно, Зогак испытывал чувство, близкое к обожанию. Стараясь не попадаться на глаза скорому на руку отцу, он любовался им издали, когда великолепный, роскошный Кавад возвращался из очередного похода. А Кавад, когда Зогак все же попадал в поле его зрения, смотрел на своего младшего сына с недоумением, словно вопрошая: «Откуда взялся этот урод-недоносок?»

Чужой в родной семье, Зогак привык к одиночеству. Это развило воображение, но его мечты были тяжелыми, как грех, и жуткими, как истекающая кровь. Младший сын, Зогак, по степным законам, являлся наследником своих родителей, и все его мечты были связаны с упоительным мигом, когда он превратится во всемогущего повелителя тиграхаудов, воссев на родительский трон. О-о-о, тогда настанет час расплаты за все унижения. За все! Он не будет рубить головы обидчикам, нет, это слишком примитивно. Он заставит содрогнуться от ужаса и страха всех!

И Зогак изощрял свой мозг, изобретая изуверские пытки и казни, одни других страшнее. В это время его охватывало истинное вдохновение. Глаза блестели, на тонких губах змеилась улыбка… он наслаждался.

Не в силах выдержать гнетущую обстановку в семье, Зогак часто покидал царский стан, расположенный на берегу прекрасного озера, и бродил по горным и равнинным кочевьям тиграхаудов в простой одежде. Он знал, что никто не спохватится и не огорчится его отсутствием. Неприхотливый, он ночевал в дымных хижинах пастухов, в дырявых юртах табунщиков, с волчьим аппетитом вонзал свои мелкие острые зубы в свежий овечий сыр или в черствую лепешку, испеченную на углях. Он собственными глазами видел и собственными ушами слышал, как тяжело приходится простому кочевнику-тиграхауду под пятой племенной аристократии, сплотившейся вокруг Кавада, как ропщут бедняки, – но это мало его трогало. Он был слеп к народной нужде и глух к воплям несчастных. Постоянная внешняя угроза заставила родовую знать во всем поддерживать верховную власть, и Кавад имел в своем распоряжении достаточную военную силу, способную подавить возмущение подданных. Да и какое дело было Зогаку до других, когда он думал только о себе.

В своих скитаниях Зогак часто встречал девушку-пастушку, которая пасла небольшое стадо коз в предгорье Пестрых гор. Вначале это вызывало у него досаду, и, чтобы избежать не нужных ему встреч, он изменил свой маршрут – и вдруг почувствовал, что ему не хватает их. Нервный и страстный Зогак влюбился сразу. Это единственное светлое чувство в желчной душе Зогака было подобно цветку, случайно заголубевшему на нечистом перегное. И поэтому он был очень робок и несмел с невзрачной дочерью конюха царских конюшен. Девчонке явно льстило внимание царского сына, и она благосклонно принимала его неумелое, неловкое ухаживание. Но если уж не везет, то и на верблюде собака укусит. Огромная ступня старшего брата вмяла еще не успевший расцвесть цветок в зловонную жижу.

Однажды, проснувшись с головной болью после шумной пирушки, Рустам, не вставая с ложа, громко потребовал принести кувшин кислого молока. И конечно, принесла его дочь конюха. Выпив сначала с наслаждением простокваши, он затем овладел девушкой, почти тут же позабыв о ней.

После долгой и мучительной борьбы с собой исстрадавшийся Зогак, сам умиляясь своему великодушию, решил простить грешницу. Они встретились. С изумлением смотрел Зогак на стоящую перед ним девушку и не узнавал ее. Не пришибленная стыдом и раскаянием преступница, а гордая, переполненная счастьем, неожиданно похорошевшая женщина стояла перед ним. И не ожидая, пока растерявшийся Зогак придет в себя, она заговорила первой. Ей просто необходимо было поделиться своим счастьем, а с кем – с козами, придорожным камнем, деревом – все равно. Подвернулся Зогак, и на него излился страстный поток чувств, обуревавших девушку. Она говорила и говорила, не умолкая, о своей радости, о своей любви, о боготворимом Рустаме, прекрасном, как мир… Зогак вертелся, как уж, пришпиленный за хвост. Наконец, не выдержав пытки, грубо накинулся на нее.

Девушка давно ушла, а Зогак, трясясь, как в ознобе, тихо выл от обиды, вспоминая, с каким омерзением она встретила его попытку воспользоваться проторенной братом дорожкой…

Но в тщедушном теле Зогака таился могучий дух. Испытания, выпавшие на его долю, выковали из него человека сильной воли, жизненной стойкости, змеиной живучести, и там, где другой бы сломался, он, подобно дереву пустыни – саксаулу, гнулся под напором песчаных бурь, самумов, смерчей – гнулся, но не ломался. Он устоял и тогда, когда вмиг рухнули все его надежды и мечты.

Это произошло вскоре после описанных событий.

* * *

Как всегда, неожиданно в пределы владений тиграхаудов вторглись кангюи.

Пересилив робость перед отцом, озабоченным подготовкой отпора наглым кангюям, Зогак обратился к нему с просьбой взять его на войну, хотя бы простым дружинником. Кавад взглянул на Зогака с недоумением, словно припоминая: кто это? За брата вступился Рустам. Он сказал, что царскому сыну надо пройти закалку в огне войны, и Кавад, не желая спорить из-за такой мелочи с любимцем и главной надеждой тиграхаудов в предстоящих сражениях, махнул рукой. Этот жест можно было воспринять как угодно. Зогак решил считать это за разрешение.

Война была тяжелой, и суеверный Кавад в сердцах винил в этом неудачливого младшего сына.

* * *

К подножию Пестрых гор стянули свои силы враги, чтобы в решительной схватке решить судьбу противоборства.

Удар храбрых кангюев бы настолько стремителен, что тиграхауды дрогнули и повернули коней вспять. И когда исход битвы был уже предопределен, подоспел посланный в обход с отрядом Рустам, сумевший в немыслимо короткий срок, перевалив через горные кручи, разгромить во встречном бою заслон кангюев и выйти в тыл противника. Не медля ни мгновения, Рустам с сотнями лихих джигитов с ходу врезался в рассыпанный строй лихих кангюев. Молниеносно оценив обстановку, богатырь, сокрушая все на своем пути, устремился к вражескому предводителю. Смелый Тахмасп дрался отчаянно, но устоять против Рустама не смог. Упала на землю отрубленная кисть с зажатым акинаком… Тахмасп согнулся в седле от страшной боли, прижимая к груди окровавленную култышку. Поручив вождя своему молочному брату Фарнаку, Рустам окружил пленного кольцом своих воинов, и вовремя. Оправившиеся от неожиданности кангюи яростно атаковали его отряд, стремясь во что бы то ни стало отбить своего предводителя. Отряд Рустама таял, как клочок снега в ясный и теплый весенний день.

Сорвавший голос и хрипевший злобным шепотом Кавад сумел с помощью телохранителей мечом и плеткой завернуть свое бежавшее войско, бросить его в наступление и добыть победу.

* * *

Зогак в этот день дрался с отчаянной храбростью. Под ним убили коня, сам он был ранен и копьем, и мечом, но Рустам вновь затмил его своим подвигом.

Кавад мельком взглянул на окровавленного и ждущего доброго слова Зогака и, ничего не сказав, обратил свое внимание на стоящего перед ним Тахмаспа. Тот, пытаясь остановить кровотечение и время от времени высоко поднимая обмотанную потемневшим от крови тряпьем правую руку, ответил угрюмым взглядом. Кавад был великолепен. Он стоял на возвышении, широко расставив ноги и подперев кулаками бока. На рогатом золотом шлеме развевались перья филина. Вид торжествующего и насмешливо улыбающегося врага взбесил Тахмаспа, и он, не выдержав, взорвался исступленным криком:

– Чего ты кичишься передо мной? Ты! Удиравший от меня, как трусливый заяц! Если бы не Рустам, лежал бы ты сейчас, забитый в колодки, а я, сидя на твоем горбу, пировал бы победу с храбрыми воинами! Ты дерьмо перед Рустамом, и нечего тебе протирать своим задом трон, уступи тому, кто превзошел тебя во всем!

– Ты подал мне хорошую мысль, Тахмасп, – спокойно сказал Кавад. – Сегодня я буду пировать с храбрыми воинами, восседая на твоем горбу и празднуя победу. И ты прав, говоря, что Рустам более велик, чем я. Но ты ошибаешься, утверждая, что он превзошел меня… Нет, он не превзошел меня, потому что у него нет такого сына, как Рустам! Храброго воина надо уважать, и я выполню твое пожелание, так как оно будет последним! Рустам займет трон тиграхаудов… после моей смерти.

Кавад слишком любил власть, чтобы расстаться с ней даже ради Рустама. Он изгнал родного брата Сакесфара только за то, что тот назвал своего первенца Скуном, что означает «вожак, предводитель», то есть – царь! Усмотрев в этом тайный умысел Сакесфара покуситься на трон тиграхаудов, впрочем, он был не так далек от истины.

Тахмасп взглянул на похолодевшего Зогака и, желая уязвить Кавада, сказал:

– Судьба не виновата, что мужской силы у тебя хватило лишь на Рустама. А он не может быть царем, потому что по степным законам наследником является младший сын.

– А я поступлю так, как поступают цари Персии, и назначу наследником сына, не имеющего изъяна, а не выродка!

Свет померк в глазах Зогака. В душе все перевернулось. Только надежда на будущее давала силы переносить проклятое настоящее, и все рухнуло в один миг. Зогак устало подумал: «Надо кончать…» Случайно взглянул на Рустама, и в его душе вспыхнула такая ненависть, что он с трудом мог совладать с ней.

* * *

Массагеты умилялись, глядя на братьев. Они постоянно были вместе. Исполин относился к слабенькому брату с трогательной нежностью.

С чего бы ни начинал разговор Зогак, он обязательно сводил его на Томирис. И где только он находил слова, описывая ее красоту? Рустам расцветал, счастливо улыбаясь и согласно кивая головой. Вздыхая, Зогак говорил об опасностях, подстерегающих столь умопомрачительную красоту на каждом шагу. Слишком много жадных глаз смотрят с вожделением на жену любимого брата, а сколько пылких сердец бьется вокруг такого сокровища? Он, Зогак, не сомневается в добродетели прекрасной невестки, но один из многих охотников может оказаться слишком метким. Вот он, Зогак, заметил, как теплеет взгляд царственной невестки, когда она смотрит на телохранителя-красавца Бахтияра. Ведь правда, хорош?…

Рустам мрачнел, нервно покусывая ус. Ему тоже стало казаться, что Томирис слишком часто находится вблизи этого смазливого мальчишки. А Зогак продолжал ровным и мелодичным голосом внушать доверчивому брату, что такую, посланную ему в награду богами жену надо охранять и днем и ночью, не спуская глаз, и беречь как зеницу ока.

Зогак знал брата лучше, чем его жена. Ибо зорче ненависти и зависти может быть только любовь, а Томирис не любила Рустама.

* * *

Зогак сразу же сблизился с Хусрау. Двое хитрецов отлично поняли друг друга. Раздор в могущественном союзе массагетов был на руку Зогаку. Он ни на миг не забывал, что наследником тиграхаудского престола объявлен, к восторгу подданных Кавада, Рустам, и, чтобы исполнить задуманное, надо, чтобы у Томирис, мечтающей об объединении двух братских племенных союзов, были связаны руки.

* * *

Зогак заторопился с отъездом. Всю ночь проговорили братья. Для Зогака этот разговор был последней надеждой, и тут он превзошел самого себя. Яд его речей проник в самую душу Рустама, наполняя отравой и разъедая ее.

Последние слова он говорил со страстью, и голос его дрожал от возбуждения:

– Мой большой брат, меня не оставляет в покое одна мысль, она тревожит мою душу и сверлит мой мозг: почему так торопит тебя с отъездом Томирис? Не оставляй ее, молю, не оставляй одну! А за судьбу трона не тревожься, если с отцом, да сохранят нам его боги, что-нибудь случится, я сберегу его для тебя от любого посягательства даже ценою своей жизни!

* * *

Напрасно Томирис кричала, ругала, умоляла и плакала. Рустам окаменел в упрямстве. Напрасно умирающий Кавад в агонии клокочуще хрипящим голосом призывал любимого сына. Рустам остался подле Томирис – царем тиграхаудов стал Зогак!

Оборвалась последняя нить. Рустам стал чужим для Томирис. Это было жутко – жили два человека под одним кровом, и один не существовал для другого. Озлобленная Томирис прекратила всякое общение с мужем.

Тянулись дни, один мучительнее другого. Не выдержав пытки, Рустам пришел на половину Томирис. Он говорил, говорил, говорил. Это было криком души. Он оправдывался, умолял, но слова его бились о равнодушие Томирис, как волны об утес. Мелькнуло имя Бахтияра. Впервые Томирис взглянула на Рустама. Взглянула странно. По лицу поползла улыбка. Она не предвещала ничего хорошего.

* * *

Полусотня «бешеных» вскочила с мест. Томирис покачала головой. Ткнув плеткой в сторону Бахтияра, тронула с места коня. Бахтияр, поспешно сев на лошадь, последовал за царицей. Остальные опустились на землю.

* * *

Кругом была степь. Ковыль упруго хлестал по ногам. Томирис остановила коня. Оглянулась. В пяти шагах от нее остановился Бахтияр.

– Сойди!

Бахтияр спрыгнул с лошади. Взглянул на царицу и, заметив ее пристальный взгляд, опустил глаза. Томирис долго смотрела сверху на телохранителя. Бахтияр неловко переминался с ноги на ногу.

– Ты красив!

Бахтияр вздрогнул. Томирис не спеша сошла с коня и подошла к нему вплотную.

– Почему ты так красив?

Бахтияр молчал, но его рука, державшая поводья, забилась мелкой дрожью.

Царица положила руки на плечи юноши и словно выдохнула:

– Почему? – и властно привлекла к себе.

* * *

Томирис лежала навзничь, обнаженная. Слегка раздвинув ноги, закрыв глаза, раскинув руки.

Бахтияр жадно оглядел белопенное тело и, обезумев от счастья, в звериной благодарности стал целовать грудь, живот, бедра… Царица вяло подняла руку. Вплела пальцы в густые кудри Бахтияра и потянула к себе.

* * *

Бахтияр искал встреч, но Томирис вела себя так, будто ничего не случилось. Улучив момент, Бахтияр подошел к ней.

– Царица! – сказал он, задыхаясь.

Томирис холодно посмотрела на него, вопросительно взметнув бровь. Слова застряли в горле Бахтияра. Царица, выждав немного, пошла прочь, прямая, гордая, строгая. «Неужели все было наваждением?» – подумал ошеломленный юноша.

Больше он и не пытался напоминать о себе.

* * *

Всю осень и зиму склеивала царица сосуд дружбы с вождями, вдребезги разбитый Рустамом. По просьбе Томирис седоусый Скилур объездил аулы сакараваков, ятиев, комаров. Переговорил и с Бевараспом, но вождь гузов, оскорбленный до глубины души, с трудом шел на примирение. Неожиданно заупрямился Михраб, которому всеведущее «длинное ухо» донесло о каких-то шашнях царицы.

Томирис было трудно, но она не упрекала Рустама.

* * *

Рустам расправлялся с огромной костью, как со злейшим врагом. Рвал крепкими зубами мясо, грыз хрящи. Томирис, нехотя взяв поданную рабыней чашу с пенистым кумысом, взглянула на мужа и вдруг, швырнув чашу, бросилась в угол шатра. Присела на корточки, вся содрогаясь… Рустам застыл с костью в руке. Рабыня обратила улыбающееся лицо к Рустаму и… испугалась! Она увидела потемневшее от гнева лицо и жуткие глаза богатыря…

* * *

После долгих раздумий Томирис покинула свой стан. Она решила первой сделать шаг к примирению с Бевараспом.

То, что царица сама посетила его, приятно пощекотало самолюбие тщеславного вождя гузов. Семь дней длился сумасшедший пир развернувшегося во всю свою широкую натуру Бевараспа. Привлеченные богатыми призами, стекались со всей степи музыканты и певцы, богатыри-борцы, легендарные лучники и, конечно, джигиты на лучших скакунах, чтобы участвовать в скачках и любимой игре кочевников – козлодранье.

Среди певцов и музыкантов победу одержал известный всей степи слепой Зал, старый воин, ходивший еще походом в Переднюю Азию.

В отсутствие Рустама победителем в борьбе стал апасиак Рухрасп, а в стрельбе из лука – сакаравак Каниш.

Томирис приготовила сюрприз для Бевараспа. Она ласково попросила вождя гузов согласиться на участие его младшего сына Уркана в скачках на ее лошади – даре верных гузов. Беварасп обомлел от такой чести. Придя в себя, он еще больше напыжился и строго посмотрел на семилетнего Уркана, своего любимца и баловня.

Конь Томирис пришел первым.

* * *

Томирис возвращалась в сопровождении пышной свиты. Она была довольна – примирение с Бевараспом состоялось. Но что-то удивило ее. В пятистах локтях от роскошного шатра, раскинувшегося на плоской вершине холма, стояла одинокая, скромная юрта.

Войдя в шатер, Томирис заглянула на мужскую половину. Доспехи Рустама не висели на привычном месте…

На следующий день Бахтияр был назначен начальником гвардии «бешеных».

* * *

– Удружил ты, Хусрау! – рычал Шапур. – Век не забуду! Как последний глупец, я послушался тебя и не вышвырнул вон гузов, пустив им кровь. Теперь вся степь надо мной смеется. Вожди задыхаются от смеха: «Сразу не дал пинка под зад, значит, был согласен, а теперь нечего кулаками махать». Да-а, удррружил!

– Можно подумать, что ты по своей хитрости царице служишь, а нас, как слепых, за нос водишь, – сладким голосом пропел Кабус. – Иначе чем объяснить: все, что ты делаешь… во вред нам и на пользу царице?

– Я отвратил от нее Рустама, – защищался Хусрау.

– Отвратил?! – заревел Шапур. – Да тебя эта шлюха озолотить должна за такую услугу! То она по степи металась в поисках укромного местечка, а теперь без помех, не зная сна и отдыха, наслаждается своим красавчиком на своем роскошном ложе!

– А этот Рустам как был ее сторожевым псом, так им и остался! – сказал Кабус и, обернувшись к Шапуру, продолжал: – Ты знаешь, что он сделал с Дандаром, когда тот, желая подольститься к этому бугаю, охаял царицу? Своим ужасным кулачищем вбил ему нос меж скул. Говорят, лежит при смерти, кровью изошел и сказать напоследок ничего вразумительного не может. Гундосит что-то…

– Не надо было слушать тебя, умника. Своим серым умишком решать! Надо было ударить по стану царицы, да так, чтобы дым пошел! – с яростью сказал Шапур.

– От нас бы пошел, Шапур, от нас! Потерпите немного, Зогак нам поможет…

– Э-э-э, – пренебрежительно махнул рукой Кабус. – Твой Зогак сидит сейчас на золотом троне, как на раскаленных углях, и трясется – как бы Рустам не вспомнил, что трон-то принадлежит ему и пора его занять. Что ему противопоставит твой Зогак? Если Рустам появится, то тиграхауды и пальцем не пошевелят, чтобы защитить своего царя-недоноска, наоборот…

– Ну, так чего же ты добился, хитрейший и умнейший Хусрау? Остается одно – взахлеб благодарить царицу за такую милость, – и, распаляясь от своих слов, Шапур завопил: – Да лучше я сам себе перережу ножом горло!

– Видишь, до чего довел ты человека своими хитростями? Изреки еще одну, не скупись, – ядовито прошипел Кабус.

– Не ужиться льву со змеей.

– Бахтияр?

– Да!

– С ума сошел! Для Рустама Бахтияр даже не уж, а скорее дождевой червячок.

– А царица?

– Не промахнись! Царица умеет делать из влюбленных игрушку. Уживутся!

– Я чувствую и, кажется, не ошибаюсь: Бахтияр не червяк, не уж и даже не гадюка, а, скорее, кобра! Он выскочка. Не знатен. Рустам всегда будет мужем царицы в глазах всех массагетов, для которых Бахтияр – лишь постыдная блажь Томирис, и только перешагнув через труп Рустама Бахтияр сможет сделать шаг – от постели любовницы к трону царицы.