Полная версия
Саки: Томирис. Подвиг Ширака
– Ни царице, ни тем более этому Бахтияру такого злодейства не простят!
– А если лев раздавит змею?
– А нам какая печаль? – вскипел Шапур.
– В этом случае царица жестоко отомстит льву. Но я думаю, что ползучая гадина скорее ужалит благородного льва!
– Смотри не промахнись, Хусрау!
* * *Бахтияр сидел на обрывистом берегу и ломал на мелкие кусочки камышинки, бросая их в илистую воду Яксарта, погруженный в глубокое раздумье. Мысли были невеселые. Раньше все было ясно. Рядовой дружинник, радовавшийся лишнему куску мяса, перепавшему во время раздачи пищи, короткому отдыху от караулов, похвале сотника за рвение к службе, мечтавший стать десятником, а если очень уж повезет, то потом когда-нибудь дослужиться и до сотника. И вдруг неслыханная, нежданная-негаданная удача – он избранник самой царицы! Вмиг вознесся он над простыми смертными! Голова пошла кругом. Опьянев от радости, он поверил в свою исключительность. А поверив, разбудил в душе неведомые ему досель чувства и желания. Будущее представлялось ослепительным, прошлое – убогим. Золотой мираж власти, почета, богатства и славы грезился ему наяву. Но прошел угар медовых дней и наступило отрезвление. Сказочная удача – любовь Томирис – обернулась будничной связью пусть с прекрасной, но уже привычной женщиной, не принеся с собой вожделенных богатств, почета, власти, славы, а напротив, сделала положение самого Бахтияра унизительно двусмысленным.
Правда, царица была щедра. Сама выбрала ему из своей конюшни великолепного жеребца, собственноручно надела на него дорогой и прочный панцирь изумительной работы, охотно дарила ценные безделушки и украшения, но теперь для Бахтияра это было равносильно тому, как если бы умирающему от жажды подали золотую чашу с капелькой влаги на донышке.
А положение? Искусственное возвышение не принесло Бахтияру ни авторитета, ни уважения. Вожди говорят с ним нехотя, цедя слова сквозь зубы. Но если они из-за политики все-таки снисходят до разговора с фаворитом, то рядовые массагеты, оскорбленные за своего любимца Рустама, открыто выражают глубокое презрение к любовнику царицы, обидно называя его «кобельком». Почтение к царскому имени вызывало стремление обелить царицу, и поэтому массагеты взвалили всю вину на коварного соблазнителя – и только в нем видели причину отчуждения любящих супругов. Бывшие товарищи, неожиданно ставшие подчиненными, тоже испытывали к выскочке неприязнь, к которой примешивались и острая зависть, и обида за Фархада, настоящего отца-командира, переведенного из-за этого сопляка в тысячники.
Томирис, вероятно, и сама чувствовала, что поступила несправедливо с преданным служакой, храбрым воином, сподвижником ее отца, и поэтому стала очень внимательной и ласковой со старым воином, вызывая этим досаду Бахтияра. Бахтияр плевал бы на все эти пересуды, будь в его руках реальная власть. Уж он-то заставил бы себя если не уважать, то бояться! Но как раз власти-то и не было.
В Томирис удивительным образом уживались две натуры. Одна – страстная, нежная. Другая – холодная, надменная. Ночью, уходя от любовницы, Бахтияр еще ощущал на теле горячие ласки, на губах – пылкие поцелуи, уносил в памяти любящую, покорную, белотелую золотоволосую женщину. А утром, являясь с рапортом, видел перед собой царицу – властную, нетерпимую к малейшей фамильярности. И он робел перед ней, и та, ночная, казалась ему сновидением. Он догадывался, что и начальником гвардии она сделала его лишь потому, что командир «бешеных» имел доступ к царице в любое время дня и ночи.
Бахтияр заскрежетал зубами, вспоминая, как унизительно пресекла Томирис его попытку вмешаться в дела царства, когда он по наивности посчитал себя равным ей. В первый раз – это было в начале их связи – она мягко остановила его, во второй же раз оборвала обидно – грубым окриком. Но теперь Бахтияр был уже другим: дразнящая близость власти вытеснила из сердца добро и благородство. Он напоминал пса, рвущегося в исступлении к заманчиво-жирной и сладкой кости, но не достающего ее из-за слишком короткой привязи.
В его душе копилась злоба.
* * *Рождение Спаргаписа отметили пышно. Явился и Рустам, нарушавший свое уединение лишь для редких Великих советов вождей и старейшин. Он наклонился над новорожденным и в настороженной тишине долго всматривался в лицо младенца, затем, сняв с шеи тяжелую золотую гривну с изображением грифона, распростершего крылья, грозно раскрывшего клюв и растопырившего острые когти, – фамильный знак царей тиграхаудов, осторожно положил на край колыбели. Томирис облегченно перевела дух. Она была тронута. Под сверлящим взглядом потемневшего, как туча, Бахтияра Рустам прошел и сел на почетное место, рядом с царицей. Гости впились глазами в супругов, но Томирис и Рустам вели себя спокойно, дружелюбно перебрасываясь словами.
* * *Рустам сидел, обнаженный по пояс, и, напружинившись, сгибал тугой лук, чтобы накинуть тетиву. Могучие мускулы вздулись до чудовищной величины. Но что-то отвлекло его внимание. Он бросил взгляд на выход. Полог слегка колебался. Вдруг из-под него высунулась крошечная ручонка, затем показалась и голова. Рустам не улыбнулся. Они пытливо уставились друг на друга. Ребенок, упершись одной рукой в землю, оторвал другую, и она повисла в воздухе. В этой позе он удивительно напоминал щенка в стойке. Рустам вытянул свои ручищи и, сгибая-разгибая пальцы, поманил. Крошечный человечек быстро двинулся к великану.
Крепко ухватившись за штанину, привстал и опять уставился голубыми глазенками в обросшее бородой лицо. Помедлил. Поднял вверх свободную ручонку и сделал несколько хватательных движений. Ребенок требовал: «Возьми на руки!» Рустам опасливо посмотрел на свои лапищи, затаив дыхание, осторожно, словно хрупкую яичную скорлупу, обхватил ими тельце малыша и поднял к своему лицу. Ноздри защекотал невыразимо родной запах человеческого детеныша. Спаргапис вдруг схватил Рустама за нос и заулыбался. Одиноко торчал во рту беленький неровный зубик. Рустам был сражен.
* * *Спаргапис упрямо при первой же возможности устремлялся к юрте Рустама. Вначале пытались остановить, удержать его, но малыш поднимал такой вой, закатывался, синел, задыхался – и добился своего. Его оставили в покое.
* * *Томирис ревновала. Не потому, что страстно любила своего сына, нет, материнская любовь не сразу родилась в сердце юной женщины, притом в сердце, целиком заполненном Бахтияром – первой любовью, но странная привязанность сына к Рустаму, словно укор, вызывала неприятное чувство вины перед покинутым мужем. Привыкшая к первенству во всем, она начала борьбу за Спаргаписа, стала неистовее в ласках, и природа восторжествовала, в ее сердце вспыхнула слепая материнская любовь. Спаргапис боготворил мать, но в своей привязанности к Рустаму был стоек и постоянен.
Их часто видели вместе, но редко слышали их разговор. Рустам и раньше не отличался многословием, теперь же и вовсе стал молчуном. И что удивительно, юный порывистый Спаргапис беспрекословно подчинялся Рустаму. Это была крепкая немногословная мужская дружба. Замолкли злые языки. Кочевники верили в зов крови. Спаргапис выбрал себе отца.
Онемели и те, кто знал правду. Потому что когда один из них попытался намеками довести до сведения царевича тайну его рождения, то Спаргапис, не разобравшись по молодости лет, в чем дело, сообщил матери о странном разговоре с приближенным. Больше зуд языка не мучил услужливого доброжелателя – ему отрубили голову.
После того как попытка открыть через третье лицо глаза Спаргапису окончилась неудачей, замолчал и Бахтияр. Он лучше других знал, как страшна и безжалостна царица в гневе.
* * *Рождение сына не изменило отношений между любовниками. По-прежнему Томирис оставалась царицей для Бахтияра. Однако с появлением ребенка мечта его вновь обрела крылья. Он верил, что рано или поздно, но он достигнет всего задуманного благодаря своему сыну. Подтверждением этому были явные знаки внимания, которые ему вдруг стали оказывать могущественные вожди массагетов Шапур и Кабус, те самые, которые еще недавно считали ниже своего достоинства даже разговаривать с ним. А ведь их опасается сама царица! Но особенно приятно стало на душе, когда вреднейший и хитрейший Хусрау, ничего не делающий без выгоды, стал прямо-таки заискивать перед ним. Бахтияр, далеко не глупый человек, понял, что он не только нужен этим очень влиятельным вельможам, но просто необходим. Правда, он ошибочно приписывал это своему отцовству, но то, что союз с этими вождями даст ему больше, чем любовная связь с царицей, – не вызывало у него сомнения.
* * *Словно псы, обнюхивающие друг друга при знакомстве, крутились вокруг да около Бахтияра Хусрау, Кабус и Шапур. Приглядывались долго. Уже не раз гостил Бахтияр в богатых юртах внезапно воспылавших к нему дружескими чувствами вождей, охотился в поймах Яксарта и Окса, но дальше вскользь брошенного намека дело не шло, – так улитка, едва показав рожки, прячет их в раковину. Слишком дорогой была плата за неосторожность – собственная голова. Наконец Хусрау решил, что Бахтияр созрел. Сообщники тщательно обсудили план и распределили роли. Собрались у Кабуса…
* * *Бахтияр нахлестывал коня, словно за ним гналось чудовище. Ему казалось, что он все еще слышит злобный рык Шапура, ядовитые реплики Кабуса и жалящие, подобно осиному жалу, слова Хусрау.
В просторной юрте Кабуса все было как обычно: обильный дастархан, мягкие подстилки из выдровых шкур, удобные валики-подлокотники, негасимый огонь священного очага под бронзовым треножником, развешанные на стенах и начищенные до блеска доспехи и орудие – все знакомо, но что-то настораживало.
И по тому, как резко, расплескав вино, отодвинул от себя фиалу Шапур, Бахтияр понял – начинается!
– Три года – большой срок. Много выпито и съедено, говорено и переговорено. Мы узнали тебя, Бахтияр, и полюбили. Я не умею да и не люблю крутить вокруг да около, поэтому буду говорить прямо, без уверток. Неужели тебе не надоело на потеху всей степи служить постельничим у царицы? Да и должность эта больно шаткая при живом-то муже. Не пора ли, имея под началом семь тысяч лучших сакских воинов, мечом добывать себе власть и силу? Говорю открыто: мы, вожди тохаров, каратов, аланов, против царицы Томирис. Нам надоело подпирать своими горбами трон, на котором восседает достойная дочь своего коварного отца. Она посягает на наши привилегии, стремится задушить степную вольницу и, наподобие царей полдневных стран, сделать своими рабами гордых вождей. Но волк – не овца. Не жить степному орлу в неволе! Наше терпение иссякло, и мы начинаем борьбу с Томирис за свободу и священные права, которые она попрала. Не бывать в степных просторах каменным городам, и не будет вольной кочевник, как земляной слепой крот, ковырять священную землю! Мы предлагаем тебе, Бахтияр, присоединиться к нам!
Брови Бахтияра, по мере того как говорил Шапур, непроизвольно поползли вверх. Он внимательно оглядел всех – не смеются ли? Не похоже.
Он гневно вскинулся, затем осел, взял себя в руки и криво усмехнулся:
– Ха! Нечего было целых три года вокруг меня хвостами вертеть. Зря время теряли. Не думал я, что со стороны выгляжу таким дураком, если вы решили, что я ради вашего удовольствия вышибу из-под себя мою единственную опору. А за хлеб и соль спасибо! Думаю, вы меня не убьете – все знают, куда я поехал, и три головы вождей массагетов – слишком высокая плата за одну – безродного выскочки.
– Зачем нам трудиться, чтобы отрубить тебе голову, когда это лучше сделает палач царицы…
– Э-э-э, не вздумайте меня пугать! Если кому и надо бояться за свои головы, то это вам! Если хотите оклеветать, напрасно стараться будете. Знаю хорошее средство, как переубедить царицу.
– Ночами пользуешься?
– Иногда и днем, драгоценный Кабус. Так вот, достаточно будет передать слово в слово горячую речь храбрейшего Шапура, как бедному палачу придется трудиться трижды, а мою скорбь по друзьям Шапуру, Кабусу и Хусрау не возместит даже безусловно щедрая награда благодарной царицы за бдительную службу…
– Отрубить голову вождю, у которого под рукой двадцать тысяч лихих вооруженных джигитов, нелегко будет и царице…
– Святой дух Спаргаписа свидетель, что это все-таки возможно.
– Не спорю. Но для этого царице надо пролить море крови, тебе же отрубить голову – раз плюнуть.
– Я, кажется, уже просил не пугать меня! Мое положение прочно. Я командую гвардией, любим царицей и отец… – Бахтияр осекся.
– Договаривай, договаривай же, Бахтияр! Ты хочешь сказать, что являешься отцом Спаргаписа? Так в этом-то вся твоя беда…
– Не касайся, Кабус, своими руками… У всякого терпения есть предел!
– Ты не понял Кабуса, Бахтияр. Мы не хотели оскорбить твои отцовские чувства. Но тайна рождения Спаргаписа смертельно опасна для тебя. Царица спит и видит Спаргаписа царем массагетов и тиграхаудов, а наяву им может стать только сын Томирис и… Рустама! Ради этого царица может пожертвовать чем угодно, даже любимым человеком.
– Поссорившись с Рустамом, царица нашла тебя. Потеряет тебя, найдет другого. Еще не перевелись на сакской земле красавцы-мужи.
– Замолчи, Шапур!
– Мертвый Бахтияр унесет с собой в могилу тайну рождения Спаргаписа.
– Люди знают…
– Пхе! Что значат пустые разговоры, если нет доказательств. Слова подобны опавшим листьям, ветер подует – все унесет.
В груди Бахтияра все оборвалось. Припомнился казненный за болтливый язык Сурен – казначей царицы. А что невероятного в словах Хусрау? Не устрашилась же Томирис злых языков и всеобщего осуждения за разрыв с Рустамом, проворонившим царский престол. Бросила без раздумья и сожаления спасителя и любимца массагетов, героя, богатыря, царского сына и все еще, несмотря ни на что, законного наследника тиграхаудского трона! А кто Бахтияр по сравнению с Рустамом? Если его убьют, ни одна слезинка не прольется над его трупом, даже для сына он чужой. А многие обрадуются.
– Рано хороните, – с усилием заставил себя усмехнуться Бахтияр. – Я слышал, в далеком Египте, в большой реке, водится рыба-зверь, которая проливает слезы, пожирая свою жертву. Боги сохранили реки массагетов от этих чудовищ, но не степи. Рано хороните, дорогие друзья, я еще живой и надеюсь прожить долго. Под моим началом семь тысяч «бешеных», а они стоят твоих двадцати тысяч, Шапур!
– И не тебе надо бояться царицы, а Томирис – тебя! – подхватил Кабус.
– Сладко поете. Допустим… Я говорю, допустим, – с трудом выдавил из себя Бахтияр. – Я пойду с вами. Что это мне даст? Какой мне прок в том, что вы, могучие вожди, свергнете царицу и станете всесильными? Разве что отплачу вам за вашу хлеб-соль хорошей возможностью посмеяться над глупым Бахтияром, после того как он станет ненужным. Я тоже говорю открыто: я не выступлю с вами против царицы. Лучше живой воробей, чем дохлый сокол!
– Мы не ошиблись в тебе, так может говорить настоящий мужчина! Прежде чем продолжим наш разговор, скажи нам, Бахтияр, только откровенно, как бы поступил ты, если бы был, подобно нам, вождем племени?
Бахтияр немного помедлил и твердо сказал:
– Так же, как и вы! Но я не вождь племени, и мой ответ вы знаете. Прощайте!
Бахтияр порывисто встал, но, еще немного помедлив, обронил:
– Пока царица не объявит вас мятежниками, я не вспомню об этом дне.
– Постой! Бахтияр, выслушай, что скажет Шапур, и, я думаю, ты узнаешь цену настоящей дружбе и братству.
– Ты знаешь, Бахтияр, что эта гора мускулов… Рустам, – глухо начал Шапур и, запнувшись, продолжал, – зверски убил моего единственного сына и наследника – Фардиса. Если поможешь свергнуть Томирис и отомстить Рустаму… – у Шапура перехватило дыхание от великой злобы, и он закрыл глаза, переживая. Оправившись, договорил: – Я произведу обряд усыновления и выдам за тебя свою дочь Балу!
– Думаю, звание вождя тохаров – самого могущественного племени массагетов лучше должности постельничего неблагодарной царицы? – вкрадчиво пропел Кабус.
Теперь уже у Бахтияра перехватило дыхание. Вожди быстро переглянулись. Хусрау подумал: «Достаточно. А то как бы с ума не сошел от радости. Надо дать ему возможность оправиться и переварить эту новость».
– Мы не торопим тебя, Бахтияр. Ты мужчина и воин, и я не собираюсь скрывать, что в случае неудачи тебя ждет не свадьба… Обдумай все и взвесь! И пусть твой разум подскажет решение. Как видишь, мы доверяем тебе.
Когда Бахтияр ушел, Шапур и Кабус набросились на Хусрау:
– Больно ты нянчишься с этим безродным выродком, надо было ковать железо, пока горячо. Вырвать клятву!
– Смотри, как бы он не использовал время, данное ему на размышление, на рассказ царице между двумя поцелуями о том, какой хороший и благородный заговорщик вождь аланов Хусрау.
– Чего стоит клятва в нашем деле? Бахтияр умен и коварен. Надо поглубже скормить ему приманку, чтобы поймать на крючок! А благородство?.. Что ж, игра в благородство – неплохое оружие в наших руках. Вспомните Рустама!
– Сравнил! – проворчал Кабус.
* * *Бахтияр остановил коня у шатра царицы. Подскочили дружинники и взяли коня под уздцы. Опомнившись, Бахтияр вырвал поводья из их рук и поскакал к своей юрте.
Измена уже дала росток в его душе.
* * *Бахтияр не находил себе места. На тайной встрече Хусрау подтвердил готовность Шапура хоть сейчас произвести обряд усыновления, а свадьбу сыграть, когда пожелает новоиспеченный сын. Но обе стороны отлично понимали, что это невозможно. Усыновление Бахтияра злейшим врагом открыло бы глаза Томирис и вызвало с ее стороны действия, не предвещающие ничего хорошего для заговорщиков. А уж о свадьбе, конечно, и говорить не приходится.
Видя колебания Бахтияра, Хусрау предложил взять с Шапура священную клятву исполнить обещанное, но Бахтияр насмешливо напомнил поговорку Кабуса: «Слова подобны опавшим листьям, ветер подует – все унесет». Осторожность подсказывала Бахтияру выжидать развития событий, набивая себе цену, но приманка была столь завораживающей, что он, боясь ее упустить, метался, как затравленный зверь. Хусрау понял – необходим толчок!
* * *Шапур бушевал.
– Нашли дойную кобылу! Почему за все приходится отдуваться мне одному? Паршивые гузы пасут скот не на вашей, а на моей земле. Не вы, а я, старый дурак, ломался перед убийцей моего сына! А теперь, оскверняя светлую память Фардиса, вы подсовываете мне этого ублюдка Бахтияра в сыновья! Нет, довольно! Как говорит этот Бахтияр, всякому терпению есть предел. Усыновляйте сами!
– На мое жалкое племя он бы не клюнул…
– А у меня девять обалдуев-сыновей ждут не дождутся моей кончины, чтобы пустить по ветру все мои богатства, и вряд ли хитрый Бахтияр пожелает стать десятым.
– До чего же дошло! Мы прямо-таки пляшем перед этим выродком! «Дорогой Бахтияр, облагодетельствуй нас, выбери тамгу вождя, сделай милость!» До чего же мы уронили себя, вожди! Опомнитесь!
– Приходится. Высокая цель требует жертвы. Но уверяю тебя, Шапур, недолго это будет длиться. Свергнем царицу – возьмем власть! А тогда вышвырнем гузов, убьем Рустама, а Бахтияра повесим тебе на утешение перед твоей юртой. Любуйся!
– Нет, нет! Так дешево он не отделается. Только живьем! Я ему покажу разницу между благородными вождями и безродным ублюдком! Последним рабом сделаю! Он будет у меня до конца дней своих жить в дерьме, жрать навоз и пить мочу! Я хочу насладиться до конца!
– Вот видишь, Шапур? Остался последний шаг до нашей цели… Один шаг!
– Хорошо, я согласен! Усыновляю сукина сына, будьте свидетелями. Но он – моя добыча!
– Твоя, твоя, тем более что и усыновлять тебе не придется сукина сына…
– Ка-а-ак?
– До выступления против царицы невозможно. А после… нет надобности.
– Прекрасно! Гора с плеч, камень с сердца. Слава богам, избавившим меня от этого гнусного обряда!
– Но без Бахтияра нам царицу не осилить! Залог нашего успеха в быстром захвате царицы, а схватка с «бешеными» всколыхнет всю степь…
– Ради святых духов наших предков, Хусрау… – плачущим голосом сказал Шапур. – Не мучай! Что ты еще придумал, говори сразу.
– Надо заарканить жеребца, а это может сделать твоя… дочь!
– Что-о-о? – взревел Шапур. – Как ты смел, негодяй, предложить такое? Ты собственной кровью заплатишь мне за это гнусное предложение!
– Шапур, Балу обещана мне, и она моя невеста, – побледнев, встал со своего места Хусрау.
– Уж не хочешь ли ты, негодяй, подсовывая мою дочь подлому рабу, отделаться от нее и этим унизить меня и опозорить мои седины?
– Даже смерть не заставит меня отречься от Балу, которая для меня дороже жизни, но с тобой говорить невозможно. Гнев окончательно помутил твой разум!
– Не виляй, подлец! Я убью тебя и задушу Балу, прежде…
Откинув полог, в юрту вошла Балу. «Ох и вовремя же ты появилась, дорогая», – подумал с облегчением Хусрау, еще накануне поделившийся с Балу своими планами. Балу, гибкая, стройная, с диковатым взглядом жгуче-черных глаз, подошла к отцу и протянула ему большую чашу с кумысом.
– Успокойся, отец. Выпей кумыса. Как плохо ты знаешь свою дочь, если мог усомниться во мне. Разве в моих жилах не твоя благородная кровь? Разве не живет во мне фамильная гордость Шапуров? Я никогда не унижусь, подобно Томирис, до связи с подлым рабом! Но если это нужно для возвышения рода Шапуров, то позволь мне, отец, поиграть с этим красавчиком и бросить его к твоим ногам, как связанного барана, покорным и смирным.
Шапур залпом осушил чашу и, взглянув с восхищением на дочь, захохотал.
– Да, моя дочь, дочь Шапура, не Томирис! Что ж… если твой жених… ха-ха-ха… настаивает… Хо-хо-хо! Сам настаивает, о святые!.. Хи-хи-хи… то я не против, доченька.
* * *– Смотри, Хусрау, как бы соперничество с царицей не завело твою невесту далеко… Рискуешь не только Балу, но и будущим званием вождя тохаров, суешь свою голову в пасть рыбы-зверя, о котором рассказывал этот самый Бахтияр, – сказал Кабус, когда вместе с Хусрау вышел от Шапура. – Не было еще на свете мужчины, способного предугадать поступки женщины. – И убежденно добавил: – И не будет вовеки!
– За других женщин не поручусь, но свою Балу знаю хорошо. Она не унизится до связи с Бахтияром уже потому, что ее в этом опередила царица. Балу никогда не захочет быть второй и, как настоящая женщина, чтобы превзойти соперницу, постарается стать желанной, но недоступной!
– Смотри, Хусрау, не промахнись!
* * *Грозное событие отодвинуло все враз. Запылали костры на курганах. Запаливая коней, мчались гонцы от края до края – в страну вторгся враг! Враг страшный – савроматы!
Кочевые народы, соседи и братья, массагеты и савроматы жили настороженно. Как два могучих зверя, они кружили друг вокруг друга, рыча и пугая оскалом страшных клыков и иногда сходясь в короткой и яркой, как вспышка молнии, схватке; и, тут же отпрянув, продолжали угрожать, не вступая, однако, в кровавый бой, который, как они чувствовали, мог стать для кого-то из них последним.
На этот раз массагеты и савроматы схватились всерьез. Противостояние стало затяжным и трудным. Царицу савроматов Ларкиан принудили к войне ее новые подданные – аланы. Испокон веков самый беспощадный и непримиримый враг – это близкий, ставший врагом. Побежденный в борьбе за власть и вынужденный бежать из родных кочевий, старый, но все еще могучий, как зубр, Батразд – вождь аланов, грозный враг Спаргаписа, все эти долгие годы копил злобу. Она заполнила его всего, стала главной целью жизни. Смерть Спаргаписа, вызвав припадок ярости, еще больше распалила вождя аланов – если старый, хитрый лис и здесь обманул его, увернувшись от страшной кары, то пусть кровью и страданиями заплатит его семя – царица Томирис! И сейчас, через десятилетия, вспоминая, как подлый Спаргапис, обольстив его, как слабую бабу, использовал силу аланов для расправы со своими врагами, а затем, окрепнув, обрушился всей мощью на него – своего благодетеля и спасителя, заставив позорно бежать, Батразд стонал, вскрикивал, скрежетал зубами и плакал злыми слезами.
Ларкиан оценила силу аланов и, признаться, несколько побаивалась угрюмого Батразда с его сыновьями-великанами. Недавние пришельцы, длинноногие богатыри аланы, сразу же заняли, наряду с сильнейшими племенами сираков и аорсов, ведущее положение в савроматском союзе племен. Прежде соперничавшие аорсы и сираки, обеспокоенные могуществом нового племени, предав забвению междоусобные свары, заключили негласный союз между собой, чтобы удержать господствующее положение своих племен.
Умная Ларкиан, учитывая чувства, испытываемые аланами к своим прежним сородичам – массагетам, поселила племя подальше от границ с саками, чтобы не втянуться в преждевременную войну с грозными соседями. А чтобы гнев аланов нашел себе выход, выделила им пастбища и угодья в предгорьях Кавказа, рядом с сонмом разбойничьих племен и народов. В кровопролитных войнах с меотами, синдами, галгоями аланы далеко раздвинули своими мечами пределы савроматских владений, войдя железной занозой в самое сердце Кавказа. И когда Батразд свалил к ногам Ларкиан отрубленные головы вождей побежденных племен вперемешку с богатыми трофеями, царица савроматов подчинилась требованию аланов идти на массагетов!