Саки: Томирис. Подвиг Ширака

Один Астиаг чувствовал себя вольготно. Ничуть не стесняясь присутствия дочери, он похлопывал своего запуганного насмерть зятя по спине, отпуская сальные шуточки по поводу брачной ночи и давая советы самого фривольного характера.

Отъезд молодоженов в Персию больше походил на бегство, чем на торжественное свадебное путешествие. Лишь достигнув покоев скромного дворца Камбиза в Пасаргадах, молодые перевели дух. Страх перед Астиагом сблизил их сильнее, чем это сделала бы самая пылкая любовь. Они зажили дружно, мирно.

Казалось, что Астиаг забыл о них. Но вскоре они убедились, что это не так. Не доверяющий никому, подозревающий всех и всякого в намерении покуситься на его драгоценную жизнь, Астиаг нашпиговал Мидию шпионами, доносчиками, лазутчиками, а наряду с платными профессионалами подвизались и сотни любителей доносов. Неудивительно, что Астиаг бы незамедлительно осведомлен о беременности Манданы. Последовал грозный приказ – супругам прибыть в Экбатаны!

Зять и дочь покорно явились на зов. Мандана тут же была взята под стражу. Надо отдать должное мужеству Камбиза: пересилив страх перед тестем, он обратился к Астиагу с просьбой освободить беременную жену или же посадить под стражу вместе с ней его, Камбиза. Астиаг с издевательской иронией восхитился самоотверженностью любящего супруга и со зловещей улыбкой пообещал не забыть первой просьбы любимого зятя и удовлетворить ее, как только сочтет нужным он, Астиаг.

Мандана же, к тому времени узнавшая о злополучном сне, проводила дни и ночи в слезах и отчаянии. Она хорошо знала своего отца и о том, что он способен на все.

Астиаг ждал. Он решил: если родится дочь, отпустит всех в Персию, если же сын, то в Персию вернутся Камбиз и Мандана, но без ребенка.

Родился мальчик.

* * *

Подавленные, молчаливые возвращались в Пасаргады бедные родители. Камбиз, остававшийся в неведении, пытался успокоить жену: дед имеет право на первенца-внука, к тому же у Астиага нет сыновей… Мандане эти слова разрывали сердце, она не решалась сказать наивному и доброму Камбизу истинную и ужасную причину разлуки с сыном.

А Астиаг тем временем вызвал к себе Гарпага. Об этом человеке, сыгравшем огромную роль в дальнейшей истории, стоит сказать особо.

Умирая не от стрелы или копья, вопреки желанию Астиага, а от самой обыкновенной старости, Киаксар призвал к себе сына. У изголовья умирающего царя стоял Гарпаг, мидийский военачальник. Киаксар во время болезни по лихорадочному блеску глаз Астиага, полных ожидания его кончины, понял истинную цену сыновним чувствам наследника, а поэтому, не взывая к этим чувствам, начал прямо, по-солдатски:

– Слушай, сын мой! Сорок лет я провел в битвах. Изгнал саков, сокрушил великую Ассирию. Притих Вавилон. Дочь Аллиатта и сестра Креза – будущего царя Лидии – твоя жена. Я оставляю тебе могучую державу. Делай все, что ты хочешь, но упаси тебя бог возглавить в будущих войнах не только армию, но и самый ничтожный отряд. Потому что из тебя полководец – как из мерина жеребец-производитель. Мне не тебя жалко, сын мой, хотя запомни мои слова: сражение, которое ты начнешь во главе войска, будет первым и последним в твоей жизни, – мне жалко Мидию, ее растерзают хищные соседи. И поэтому я не приказываю и даже не прошу, а умоляю – доверить войну Гарпагу, нашему родственнику, опытному воину, которого я в предвидении своей кончины специально готовил к этому. Сейчас Гарпаг при мне даст клятву верности тебе – моему наследнику, а ты – клятву выполнить мою волю или просьбу, считай как хочешь, и вы пожмете друг другу руки, а я своей рукой скреплю этот союз. Это мое последнее благодеяние тебе, Астиаг, но благодеяние, которому нет цены!

Конечно же, Астиаг, как и все эгоисты, сразу нарушил волю отца, но, к счастью для Мидии, трусливый полководец почувствовал себя крайне неуютно среди воплей, стонов, криков, лязга мечей, свиста стрел, грохота боевых колесниц. Любая случайная стрела, посланная, может быть, и своими, могла прервать его жизнь!

Больше Астиаг не пытался проявлять свое полководческое «дарование», всецело доверившись в делах войны Гарпагу, и не прогадал. Гарпаг неоднократно доказывал, что он верен клятве, данной у смертного одра Киаксара, и Астиаг решил поручить ему важнейшую миссию.

– Гарпаг! – обратился царь к своему сановнику. – Я надеюсь, что ты помнишь клятву верности, данную мне перед лицом твоего благодетеля, а моего отца, которую слышали и всеведущие боги?

– О великий царь! Разве у тебя был хоть малейший повод усомниться в моей беспредельной преданности тебе?

Астиаг подумал, что если бы такой повод был, то Гарпагу не суждено было бы уже вспомнить об этом.

– Мой верный слуга, мне грозит беда!

– Кто осмелился, мой царь?

– Боги, Гарпаг, боги. Наша судьба в их руках. Но они в своей милости послали знамение своему помазаннику в виде сна, и поэтому в твоих руках предотвратить смертельную угрозу твоему господину.

– Приказывай, мой повелитель! Если надо, возьми мою жизнь взамен твоей, драгоценной. Это будет для меня лучшей наградой!

– Нет-нет, мой верный Гарпаг, не я возьму твою жизнь, а ты мою…

– Что ты говоришь, владыка? Опомнись!

– Я сказал правду, – Астиаг вытер кулачками сухие глаза. – Ты возьмешь моего единственного внука и умертвишь его.

– Неужели я лишился доверия моего царя? Тогда горе мне! Прикажи убить меня! Разве я осмелюсь пролить священную кровь!

– Тебе придется выбирать – или ты убьешь младенца, или он убьет меня, твоего господина.

– Младенец – тебя? Мыслимо ли это? Ты шутишь, великий царь!

– Такова воля богов, которую они поведали мне, послав вещий сон, – сухо сказал Астиаг. – Где твои клятвы, Гарпаг? Я вижу лишь то, что ты колеблешься, когда мне грозит смертельная опасность!

– Если так, мой царь, в моем сердце нет ни колебаний, ни жалости. Если на твою жизнь посягает даже неразумный младенец, то смерть ему!

– Ты выполнишь?

– Не сомневайся, царь! Только как прикажешь похоронить его?

– Похорони сам… тихо… где-нибудь…

Астиаг впился глазами в лицо Гарпага, оно было бесстрастным. «Он сделает это», – подумал Астиаг и успокоился.

* * *

Гарпаг принес домой увесистую корзину, накрытую большим платком. Внес в свои покои и поставил на ложе. Удивленный тем, что младенец не подает голоса, он сорвал льняной платок и увидел пышущего здоровьем ребенка в роскошных одеяниях, сосредоточенно сосущего свой палец. «Голоден», – догадался Гарпаг и наклонился над младенцем. Тот моментально вцепился рукой в завитую колечками бороду и, не отпуская, стал внимательно рассматривать бородатого дядьку. Затем загукал. «Просит есть», – понял Гарпаг, и острая жалость пронзила его насквозь. У сурового Гарпага засвербело в носу, и ему стало ясно, что он не в состоянии выполнить повеление царя: не сможет он убить этого ребенка, рука не поднимется.

В это время вошла Табана, жена вельможи. Как истая женщина, она первым делом бросилась к ребенку, всплеснула руками: «Какой хорошенький!» – нахмурилась, ударом гонга вызвала рабыню и приказала ей принести подогретое молоко, а затем вопросительно взглянула на мужа. Ребенок на ее руках загукал еще оживленнее, беззубый ротик растянулся в улыбке. Гарпаг не мог больше спокойно глядеть на него, он сам был молодым отцом, единственному его сыну исполнилось три года. Отвернувшись и чувствуя лопатками вопрошающий взгляд жены, он глухим голосом рассказал все.

– Какой изверг!

Как всякая женщина, Табана была откровенной в своих суждениях.

– Бедная Мандана!

Мандана была подругой ее юности.

– В Мидии каждый третий – осведомитель царской тайной службы, – предупредил ее Гарпаг.

– Я знаю это, и, кроме моей Накии, у всех слуг отрезаны языки, а писать они не умеют.

– А моя клятва?

– Царь первый нарушил свою клятву. Хорошо, что со страху сбежал еще в начале сражения, и тебе удалось сохранить армию, хотя с большими потерями. Но не беда, больше он не будет корчить из себя полководца, а войска у Мидии много…

– Он мой царь и повелитель, Табана…

– Он ничтожный и отвратительный старик, Гарпаг, а будущий повелитель у меня на руках и требует от своих слуг, чтобы его быстрее накормили… Я вообще удивляюсь, как это его хватило на Мандану, и не удивлюсь, если узнаю, что великанша Ариеннис со страху приголубила кого-нибудь…

– Ох и язык у тебя, Табана. Смотри, доведет он нас до беды!

– Вы, мужчины, трусы. Машете мечами и думаете, что храбрее всех. Что ты видел хорошего от царя? Если бы он был мало-мальски похрабрее, давно бы избавился от тебя. Это ведь счастье, что воевать он предпочитает твоими руками и ты ему нужен. А вот этот младенец, если станет царем, кому он будет этим обязан? Нам, Гарпаг! Моя бедная подружка Мандана! Разве мать забудет спасителей ее ребенка? Ну, Камбиз не в счет…

– Одумайся! Далеко тебя твои мечты завели, вернись назад! Ты что, не знаешь Астиага? Этот младенец никогда не будет царствовать, потому что, так и не выговорив «мама», он умрет. Не я, так другой это злодейство совершит. Но тогда у царя будет другой военачальник, а Мандана лишится своей подруги.

Табана поняла справедливость слов мужа. Она нежно поцеловала ребенка, встряхнула головой и сказала:

– Ты прав, Гарпаг. Астиаг перережет половину Мидии, но свою злую волю выполнит. Однако запомни! Если это злодеяние совершится твоими руками – забудь меня! Я не смогу обнимать детоубийцу.

* * *

Гарпаг не убил Кира. Он вызвал к себе царского пастуха Митридата и поручил ему это дело, предупредив, однако, что лично проверит исполнение.

Митридат очень торопился домой, в горы. Не потому, что ему не терпелось совершить злое дело, нет, просто его жена – Спако, что означало по-мидийски «собака», должна была вот-вот разрешиться от бремени.

Спако встретила мужа горькими слезами – ребенок родился мертвым. Узнав от Митридата ужасные новости, Спако решила, что это судьба! Она переодела своего родного, но, увы, мертвого сына в роскошные одежды Кира и велела мужу похоронить его как царского внука.

По приказу Астиага Гарпаг, вырыв тело, привез его во дворец. Взглянув на уже разлагающийся трупик, Астиаг, утирая кулаками сухие глаза, повелел похоронить внука с подобающей его сану пышностью.

* * *

Кир рос смелым, ловким и сильным. Он помогал Митридату пасти царские отары в горах Эльбурсы близ Каспия. Приемный отец брал мальчика с собой и на охоту. И достигнув юношеского возраста, Кир с ножом в руке шел бестрепетно на медведя, дикую рысь. Суровый, весь заросший и сам похожий на медведя Митридат не давал поблажки приемному сыну. Зато Спако души не чаяла в Кире. У нее всегда находились для него и теплая ласка, и нежное слово. Когда он, усталый до смерти, валился на жесткую подстилку, Спако тихо напевала ему колыбельную, легким движением ладони поглаживая его черные кудри. Во время еды она старалась подсунуть Киру лепешку посвежее, помягче. И Кир до конца дней своих не забывал Спако. Он часто вспоминал о ней, с нежностью произнося ее имя, и окружение его, не допуская и мысли, что господин четырех стран света называет матерью женщину низкого происхождения, решило, что необыкновенная судьба дала их властелину в матери собаку и это священное животное вскормило его своим молоком.

Однажды Митридат спустился с гор в Экбатаны, чтобы продать сыр, мясо, молоко и прикупить кое-что, необходимое в хозяйстве. Пока названый отец занимался торговлей, Кир успел и подраться, и помириться с городскими ребятишками. Его сила и ловкость вызвали уважение у сверстников, и когда стали играть в царя, то выбрали царем нового знакомого. Но один из них, сын придворного сановника, не захотел признавать какого-то голодранца и стал насмехаться над Киром. Гневом вспыхнули глаза юного царя, и он властно приказал своим подданным связать ослушника и отколотить палками по пяткам. Подданные выполнили повеление Кира очень охотно.

Зареванный бунтарь бросился к отцу и рассказал ему о том, как сын пастуха Митридата избил его. Конечно, для вельможи пастух был слишком ничтожным противником, чтобы церемониться с ним, но он был царским и принадлежал Астиагу, а предугадать, что найдет на этого самодура, если расправиться с его пастухом самовольно, было невозможно. И придворный сановник направился с жалобой во дворец.

С изумлением смотрел на дерзкого мальчишку Астиаг: этот пастушонок как две капли воды походил на Киаксара, отца Астиага.

– Как ты осмелился избить сына благородного человека? Ты, раб, поднял руку на господина?

– Меня избрали царем, и я был господином, а он моим рабом. И это он осмелился не повиноваться мне! Разве ты, царь, не поступил бы так же?

– Я бы сразу отруби-и… кх… Но ты не царь, гаденыш!

– Раз меня избрали, значит, я был царем!

Разговор с Митридатом был короток. Под угрозой пытки огнем пастух рассказал правду.

Срочно вызванные маги успокоили царя: раз Кир уже побывал в царском звании при жизни Астиага, значит, сон сбылся и трону не грозит узурпация.

Кир остался жив. Но Астиаг не был бы Астиагом, если бы все закончилось благополучно. Он умертвил Митридата и Спако. А Гарпагу ласково сказал, чтобы тот утром прислал своего сына поиграть с Киром, а вечером забрал домой.

Когда Гарпаг явился за сыном во дворец, Астиаг пригласил своего верного полководца в трапезную. Он был до приторности любезен с Гарпагом.

– Я хочу угостить тебя, мой любимый и преданный слуга, необыкновенным блюдом, – сказал царь и жестом приказал рабу сдернуть покрывало с золотого подноса.

У Гарпага внутри все оборвалось. На золотом подносе лежало тело его сына. Посредине возвышалась голова, и даже веки были открыты. Сын смотрел на отца безжизненными глазами…

Астиаг любил такие шутки. Он впился взглядом в Гарпага. Но недаром Гарпаг прожил рядом с царем много лет, он был готов ко всему. Собрав все свое мужество и самообладание, он сумел сохранить внешнее спокойствие. Напрасно вглядывался Астиаг в лицо своего военачальника, оно было непроницаемо.

Несколько даже разочарованно царь спросил:

– Ну как тебе понравилось угощение?

Собрав последние силы, Гарпаг ответил:

– Все, что делает великий царь, правильно и мудро!

«У него волчье сердце!» – с невольным уважением подумал Астиаг.

* * *

Астиаг по-своему привязался к Киру. Кир, со своей стороны, относился к деду с почтением, но раболепного трепета, подобно окружающим, перед ним не испытывал. Кир жил во дворце, окруженный роскошью, и ему единственному позволялось делать все, что заблагорассудится. Так продолжалось до тех пор, пока Кир не спросил деда о Спако. Астиага покоробил этот вопрос, и он задумался.

Астиаг размышлял: Кир – его внук, внук великого царя, поэтому он должен забыть нищего пастуха и его жену, с которыми провел детство. А для этого его надо отправить к настоящим родителям, которые ждут своего сына с нетерпением. Что ж, сон осуществился наяву, без всякого ущерба, а если игра в царя – только игра, то ничего страшного не будет, если внук отправится в Пасаргады. Не жалкой Персии поколебать устои могучей и великой Мидии.

И Кир уехал в Персию.

Персия

Персия занимала юго-восточную окраину великой Мидии. Персидские племена: персы, пасаргады, германии, марафии, марды, панфиалеи, маспии, дерусиеи, патейсхорейи, дропики – жили кланами, занимаясь земледелием и скотоводством.

Впервые персы упоминаются в ассирийских надписях IX века до нашей эры. В это время кочевые племена персов направились с севера на юг и завоевали страну, которой и дали свое название – Парсуаш, то есть Персия. Уже в те времена союз персидских племен возглавляли вожди, а впоследствии цари из рода Ахеменидов, выходцев из племени пасаргады. Вероятно, поэтому столица Персии получила свое название – Пасаргады.

Несмотря на то что персы постепенно оседали на земле и, за исключением двух-трех племен, занимались земледелием, они все же сохранили простые нравы своих предков-кочевников. Персы были трудолюбивы, жили просто и скромно, отличались воздержанностью. Главной доблестью персов было мужество. Детей с пятилетнего возраста обучали верховой езде, стрельбе из лука. Учили правдивости. Лгун у персов был достоин презрения. Запрещалось, например, иметь долги, потому что должник, по их мнению, неизбежно будет лгать.

Персы отличались особой чистоплотностью. У них не было принято в присутствии кого-либо извергать пищу, плеваться, мочиться. При встрече двух персов легко можно было распознать, одинакового они общественного положения или нет. Равные, приветствуя друг друга, целуются в уста, если же один немного ниже по положению, то целуются в щеки, а если один ниже другого намного, то низший падает ниц перед высшим.

Персы видели справедливость в том, что любой человек может ошибиться, и поэтому за первый единичный проступок даже царь не мог казнить, и он тщательно обсуждался. Обширная Персия с бедной природой, неблагодарной почвой, неприветливым климатом, открытая с севера вторжениям диких орд кочевников, а с запада – могучим культурным державам, стала родиной неутомимых работников, тружеников, трезвых борцов за существование и культурные блага, бдительных и бесстрашных воинов, целеустремленных и последовательных деятелей.

Особое внимание правители Персии уделяли земледелию, поощряли насаждения садов, мечтая превратить бесплодную каменистую землю в цветущий край. Многие цари Персии сами размеряли и распределяли посадки дворцовых садов и парков, называемых парадисами. Любил этим заниматься Камбиз, сын великого Кира. Жестокий с людьми, он нежно любил цветы.

Отсюда вполне понятны чувства, которые испытывали трудолюбивые персы к диким разбойничьим ордам степняков-кочевников, в один миг превращавших цветущие сады, поля и нивы в пустошь.

Многовековая ожесточенная борьба оседлых земледельцев Персии с воинственными кочевыми племенами, населявшими просторы степей, своеобразно отразилась и на религиозном мировоззрении персов. Царством благого начала считалась возделанная земля, а земледельцы – носителями добра, царством же злого начала были объявлены степь и пустыня, где пребывали племена кочевников, угрожавших мирным земледельцам смертью и разорением. Зло олицетворяло чудище мрака – Ангра-Манью.

«Велик бог Ахурамазда, создавший сию землю, создавший это небо, создавший смертного, создавший благодать для человека», – так возносили персы мольбу к своему главному божеству. Персы не воздвигали алтарей и храмов. Если кто-нибудь желал принести жертву богам, то он приводил жертвенное животное в «неоскверненное» место и, принося жертву, молил о даровании благ не только себе, но и всем персам и своему царю. Жертвоприношение совершалось обязательно в присутствии мага, который во время обряда распевал священные гимны.

Покойников персы погребали не сразу. Вначале труп выставлялся на пищу хищникам. Если покойника по частям растаскивали птицы, то – отлично! Если же дикие собаки, шакалы, то – неплохо. Но если труп оставался целехоньким – это никуда не годилось, и покойника признавали плохим человеком.

Несмотря на то что династия Ахеменидов царствовала в Персии с незапамятных времен, она всецело зависела от знати, и царь считался лишь первым среди равных. Наиболее знатные персы из рода Ахеменидов имели свободный доступ к царю и были его сотрапезниками. Но так было до Кира.

Долгое время Персия играла малозаметную и скромную роль в мировой политике. Ранее она выплачивала дань великой Ассирии, а потом стала одной из провинций великой Мидии. Однако исподволь, преследуя далеко идущие планы, знать и жречество стали внушать персам, что они особый народ – арии, то есть чистые, что персы лучше всех, выше всех, а потому должны господствовать над всеми народами и странами. Постепенно персы прониклись этим сознанием и стали презирать другие народы: одних – за нищету и дикость, других – за роскошь и изнеженность. Впоследствии персы превзошли всех в роскоши, изнеженности и сибаритстве.

Поверив в свою избранность, персы стали тяготиться своей зависимостью от Мидии и при деде Кира II, царе Кире I, поднялись против мидян. Но суровый воитель – царь Мидии Киаксар преподал персам жестокий урок, потопив восстание в крови. На некоторое время персы присмирели. Однако иго Мидии становилось для них все невыносимее и невыносимее. Персия представляла собой тлеющий костер – достаточно было дуновения, чтобы запылал пожар. Добрый и слабый Камбиз мало годился на роль вождя в борьбе против мидийского владычества. Персия ждала вождя, и он явился!

Весть о приезде чудом воскресшего Кира разбудила надежды и взбудоражила всю Персию. На всем пути следования народ восторженно приветствовал юного царевича. Такая встреча произвела большое впечатление на Кира.

* * *

Камбиз со свитой выехал навстречу Киру, а Мандана металась по опустевшему дворцу, не находя себе места. Всеми мыслями и сердцем она была там, где сын. Странно, но она до сих пор не верит своему счастью. Ведь однажды она похоронила его. Получив известие о смерти сына, она, вскрикнув, рухнула без памяти на пол. Долго, очень долго она приходила в себя. Пришла, но в сердце осталась ноющая боль. И вдруг смутные слухи, что Кир жив. Это было пыткой. Не знала – верить, не верить. Наконец – гонец от отца, едет Кир! Сын! Каков он? О боги, как тянется время!

Снаружи донесся шум. Он! У Манданы подкосились ноги.

* * *

И вот Кир в Пасаргадах, во дворце своего отца. Улегся шум от праздничной, сумбурно-бестолковой встречи. И Кир остался наедине с родителями. Если доброго Камбиза, столь отличного от нелюдимого и сурового Митридата, он легко признал отцом, то с Манданой у него было посложнее. Спако он не мог забыть и, называя Мандану матерью, часто запинался, несколько раз обмолвился, назвав ее – Спако…

Мандана обезумела от радости. Неистово ласкала Кира. Ходила за ним по пятам, словно боясь потерять его снова и убеждаясь всякий раз, что перед ней действительно ее сын, живой и невредимый. Не доверяя глазам, она приобрела привычку постоянно касаться его рукой. Она оглохла и ослепла от счастья и долго ничего не замечала, но, когда заметила отчужденность Кира, ужаснулась. И не благодарность к доброй неведомой женщине, вырастившей ее ребенка, охватила ее, а злая ревность.

Ее месть выразилась своеобразно. Она стала рассказывать всем, что своим чудесным спасением ее мальчик обязан… собаке!

– Его вскормило своим молоком священное животное! Кира ждет необыкновенная судьба!

* * *

Живому и деятельному Киру не сиделось во дворце, в Пасаргадах. Камбиз ни в чем не перечил своему вновь обретенному сыну, предоставив ему полную свободу действий, и Кир пропадал подолгу, то путешествуя, то охотясь. Охота особенно поощрялась персами в целях воспитания. Они полагали, что охота приучает вставать рано, учит переносить холод и жару, закаляет тело, воспитывает мужество и является лучшей школой для воина. Охота была завершающим этапом воспитания персидской молодежи. К гордости родителей, Кир, выросший в пастушеской хижине, познавший тяжелый труд, холод, голод, лишения, сражавшийся с волками, оберегая отары, ходивший с ножом в руке на дикую рысь, не только не уступал своим сверстникам – сыновьям знатных персов, но и превосходил их во всем: в смелости, ловкости, мужестве и умении. В эту пору ему было чуждо зазнайство, и когда, следуя обычаям персов, он обнимался при встрече со своими молодыми друзьями, то целовался не в щеки, как с нижестоящими по положению, а в уста, как с равными. Смущался, когда простые люди падали перед ним ниц и целовали ему ноги.

Красивый, смелый и ловкий, простой и доступный Кир завоевал сердца персов. Никто уже не замечал Камбиза, и с юным царевичем связывали надежды на освобождение от ненавистного ярма. Но сам он, словно вырвавшийся на свободу шаловливый жеребенок, ни о чем не думая, предавался играм и забавам, веселился с друзьями.

Одно событие перевернуло его жизнь.

* * *

Однажды на охоте, преследуя лисицу, Кир отделился от своей свиты. Лисица юркнула в какую-то щель, и Кир только тогда заметил, что остался в одиночестве. Кир огляделся. Крикнул: «Ге-гей!» Прислушался. Далекое эхо донеслось слабым ответом. Кир тронул коня, и вдруг из-за пригорка выбежал человек и направился прямо к нему. Кир схватился за длинный охотничий нож.

– Подожди, царевич, убивать меня. Выслушай сначала.

– Кто ты?

– Прости, царевич, но разговаривать нам некогда. Сейчас прискачет твоя свита, а я столько выжидал этого случая – остаться с тобой наедине. Все время народ вокруг тебя крутится. А сегодня увидел, как ты оторвался от остальных, и погнал свою лошадь за тобой, да куда там! Конь у тебя – ветер! А мой пал… пришлось бежать.

– Зачем? Что тебе надо? – нетерпеливо спросил Кир, продолжая держать руку на рукоятке ножа.

Незнакомец, отвязав привязанного к поясу зайца, протянул Киру.

– Возьми этого зверька, своим скажешь, что убил. А дома, когда останешься один, распори ему живот – многое узнаешь.

– Стой, где стоишь, а зайца брось сюда!