Саки: Томирис. Подвиг Ширака

* * *

Срочно созванный Совет вождей выслушал план Рустама – ударить тремя клиньями – и, согласившись, поспешил объявить его верховным вождем.

Медленно поднялась с места царица.

– В двух войнах мы потеряли слишком много воинов. Даже в случае успеха, в чем я сомневаюсь, удар тремя клешнями по закованному в железо войску хорезмийцев обойдется нам очень дорого. Так дорого, что следующий враг возьмет нас голыми руками. Если Артава осмелится первым выступить против нас, значит, он считает нас совершенно обессилевшими, иначе не выступил бы, не рискнул. Что ж, пусть так думает. Это поможет нам победить Артаву хитростью, малой кровью.

– Я не привык хитрить в бою, – буркнул Рустам.

– Жаль. На войне кроме силы и ум нужен. Что ж… я отстраняю Рустама от командования.

– А кто же будет командовать? – почти враз спросили осипшими от волнения голосами вожди.

– Я! – спокойно сказала Томирис.

Вожди онемели.

* * *

Томирис разделила все войско на три части. Первую – группу из легкой конницы, подвижной и маневренной, царица поручила Михрабу, который так обрадовался, что у него что-то заклокотало в горле. Рустам и Бахтияр со своими отрядами вошли во вторую группу под начало Скилура. А третью, самую отборную, царица неожиданно предложила возглавить Шапуру. Он с величайшим изумлением посмотрел на Томирис, но царица знала, что делала. Шапур не забыл оскорбления, нанесенного ему на Совете вождей после битвы с прикаспийскими племенами, и, чтобы смыть обвинение в трусости, теперь все силы приложит, чтобы доказать свою доблесть.

* * *

Плотные ряды хорезмийцев, сверкая доспехами на солнце, уже ожидали массагетов. За пешими шеренгами расположились железные квадраты знаменитых катафрактариев – тяжелой кавалерии Артавы.

Легкая конница Михраба на своих юрких лошадях начала схватку, жаля стрелами и дротиками малоподвижные ряды хорезмийцев, и, помня строгий наказ Томирис, не ввязывалась в решительный бой.

Хорезмийцы не выдержали. Поодиночке, мелкими группами стали выбегать из рядов, нарушая строй. Видя это, Артава приказал катафрактариям двинуться на врага, а за ними, не нарушая строя, следовать ускоренным шагом пешему войску. Саки Михраба, пятясь и не принимая боя, продолжали осыпать преследователей стрелами.

На пути хорезмийцев встал второй отряд массагетов под командованием Скилура. Увидев среди кочевников Рустама, Артава облегченно вздохнул: «Вот в чем дело! Томирис заманивала меня на этот отряд, составляющий главные силы». И Артава приказал бегом, с ходу атаковать саков. Закованная в железо армия хорезмийцев ринулась на врага. Под тяжелыми ударами ряды массагетов прогнулись, и после короткой рукопашной саки дрогнули и… побежали. Упоенные невиданной победой, позабыв обо всем на свете, хорезмийцы с ликующими криками, расстроив свои боевые порядки, бросились преследовать врага – и вдруг… Перед хорезмийцами встал монолитный строй отборного сакского войска, а бежавшие до этого, казалось бы, в полном беспорядке массагеты, внезапно повернув назад двумя по-змеиному гибкими лавами, захлестнули, словно арканом, все хорезмийское войско, полностью взяв его в окружение.

Артава понял, что еще мгновенье – и начнется избиение его войска, и приказал сложить оружие и сдаться на милость победителя.

* * *

С тревогой ждал беззащитный Хорезм вторжения страшных массагетов. Но Томирис на Хорезм не пошла. Выговорив ежегодную дань зерном, скотом, оружием, чудесными изделиями искусных хорезмских мастеров, она отпустила Артаву и его обезоруженное войско.

Произошла крупная стычка с вождями, настаивавшими на немедленном походе на Хорезм. Особенно неистовствовал Шапур, перед глазами которого уже сверкали груды золота, высились горы захваченных трофеев и шли вереницы рабов.

– Если хочешь иметь шерсть, не снимай ее вместе со шкурой, – сказала Томирис и закончила: – На Хорезм мы не пойдем!

– Почему? – вскричал Шапур.

– Потому что так пожелала ваша царица, – спокойно ответила Томирис. – Совет окончен, благородные вожди!

* * *

Удаляясь от шатра царицы, Шапур, брызгая слюной, шипел в ухо Хусрау:

– Доколь? Доколь мы будем терпеть эту обнаглевшую бабу? По сравнению со своим чадом коварный Спаргапис был невинным ягненком!

– Очень сожалею, что думал, будто Шапур носит на плечах умную голову, – процедил Хусрау. – Разве тебе не ясно, что не остывшие от трех победоносных войн массагеты поддержат свою обожаемую царицу во всем! И она знает это. И то, что ты называешь наглостью, вовсе не наглость, а сознание своей силы! Пойдешь сейчас против нее, раздавит и не поморщится. Саки промолчали, когда она отстранила Рустама, в непобедимость которого они слепо верят, – какой риск! Но она выиграла, и теперь трон ее незыблем. Ну что можно ей сейчас противопоставить? Дружины наших трех племен? Да наши воины обратят свои акинаки против нас! Ох, Шапур, я боюсь другого… Царица – умнейшая женщина, и она что-то готовит. Не может быть, чтобы она полностью не использовала такие благоприятные для нее обстоятельства. Но что? Ты говоришь – Спаргапис. Спаргапис был умен и хитер, но как-то по-нашему хитер, по-степному. Царица – другое дело. Она особой породы. Как она быстро скрутила нас! Я боюсь ее, Шапур! И поэтому пойду против нее до конца. Отстранить Рустама перед решительной битвой! Подставить свою голову под акинак! Она ужасная женщина, Шапур!

А в это время Томирис ходила по своему шатру, погруженная в глубокие раздумья: «Вожди смолчали. Чувствуют, что сейчас сила на моей стороне. Затаились. Никогда не простят! Чтобы усмирить хищника, надо бить его. Бить сильно, беспощадно. Бить беспрестанно. Показать, что ты сильнее его и не боишься. И тогда он будет лизать тебе руки, которыми ты его била. Надо нанести удар. Удар страшный, ошеломляющий. Надо выбить почву из-под ног вождей».

* * *

Возвращение на родину массагеты ознаменовали торжественными похоронами павших воинов, среди которых особой пышностью отличались погребения вождей племен апасиаков и сакараваков.

К массагетам, съехавшимся со всех концов сакской земли, обратилась царица. Она объявила, что желает восстановить обычаи предков, преданные забвению теми, кто неправедными путями получил силу и власть. Отныне, заявила Томирис, новые вожди будут избираться, как и встарь, всем племенем, за свои доблести и заслуги.

Восторгу присутствующих не было предела. Массагеты кричали, обнимались друг с другом. И тут же, в пику степной знати, были избраны новые вожди взамен погибших, из простых кочевников, обладавших единственным достоинством – мужеством и честностью. Вождем апасиаков избрали Рухраспа, а сакараваков – Хазараспа.

Старые вожди угрюмо наблюдали за крушением своих привилегий. Именно в это время Шапур, Хусрау и Кабус утвердились в решении – свергнуть Томирис во что бы то ни стало.

* * *

Тревожная и напряженная обстановка заставила Томирис внимательно изучать военную науку. Поначалу она пыталась воспринять тактику своего незабвенного отца.

Спаргапис отдавал предпочтение легкой коннице, ведшей с собой заводных коней, которая обладала большой маневренностью. Такое войско было способно за короткий срок преодолеть большое расстояние, выполнять различные задачи: прорыв, атаку с фланга, тыла, обходный маневр, обманные движения, просачивание на стыках, рейды в глубину и по фронту, преследование, беспокойство врага на марше и отдыхе, на переправах, днем и ночью, в любое время года и совершать длительные марш-броски. В случае неудачи конница легко уходила от погони. Широкий степной простор благоприятствовал применению самого ударного, действенного оружия массагетов – луков. Мобильность и маневренность – вот основная тактика Спаргаписа.

Но тактика Спаргаписа была обусловлена особенностями внутренней, междоусобной борьбы и ограниченностью его боевых сил. На долю Томирис выпали тяжелые войны с внешним врагом, потребовавшие напряжения всего царства и всех вооруженных сил массагетов. И после первых же сражений Томирис поняла, что тактика летучих войск ее отца, полная коварства и изворотливости, уходит в прошлое. Слишком большие людские массы собираются под ее бунчуки. Разношерстность этого войска требовала перестройки и тактики, и стратегии. Умная и талантливая Томирис, несмотря на пренебрежение Рустамом, понимала, что он – неповторимое явление в воинском отношении, очень высоко ценила его воинское искусство, прислушивалась к его советам и внимательно следила за действиями прирожденного бойца на поле брани.

Рустам всегда командовал крупными военными силами. Власть Кавада над тиграхаудами была тверда. Тиграхаудов объединяла и сплачивала внешняя угроза со стороны диких разбойничьих племен. И Рустам с юных лет сражался с врагами, усвоившими именно манеру Спаргаписа. Он научился собирать свое войско в мощный кулак и наносить удар в самое уязвимое место противника, разбивая вдребезги его боевые порядки и рассеивая непрочные ряды. И лишь после этого легкая конница преследовала и добивала объятого паникой врага. Несмотря на прямолинейность и примитивность своей тактики, Рустам, обладая изумительной интуицией и чутьем обстановки, неизменно выбирал для удара самое слабое место. Ужас охватывал врага, когда он видел неотвратимо надвигающуюся плотную массу закованных в броню всадников, ощетинившихся копьями, щит к щиту, во главе с могучим гигантом. И этот напор, как ветер солому, сметал вражеские ряды.

Отдавая должное Рустаму как великому воину, Томирис разгадала секрет его успехов, а разгадав – отвергла, как и тактику своего отца. Секрет Рустама заключался в нем самом. Его необыкновенная сила помогала ему таранить самые прочные ряды вражеского воинства, а за ним в проломы устремлялись его воины. Но Томирис не забыла, как железные ряды савроматов выдерживали сокрушительный удар Рустама, они стояли насмерть, словно приросли к земле. Исход сражения тогда решил лишь крошечный резерв, который повела в бой Томирис. И Томирис глубоко оценила решающую роль резерва, вводимого в нужный момент.

Там, где военачальники-мужчины, упоенные силой сакского меча, погнушались бы перенять что-либо у не разбитых ими врагов, Томирис с истинно женским чутьем, без всякого предубеждения, заимствовала лучшее и полезное. Она завела, вопреки сопротивлению вождей, тяжелую кавалерию наподобие савроматских и хорезмийских катафрактариев, одев в броню не только всадника, но и его коня, и заменив им легкие, короткие сакские копья на тяжелые и длинные – савроматские. В будущей истории сакских племен эта кавалерия сыграет большую роль.

От зоркого глаза Томирис не ускользали и мелочи. Она учла психологическое воздействие на врага савроматских знамен и ввела подобные в своей гвардии. Эти разрисованные куски материи, прикрепленные к древку, при движении, наполняясь ветром, принимали устрашающие очертания змей, драконов и других чудищ. А однажды, присутствуя на стрельбах своих «бешеных», царица обратила внимание на то, что стрела одного воина издает в полете завывающий звук. Оказывается, сак Арифарн приспособил к наконечнику крошечную свистульку. Томирис повелела изготовить несколько тысяч подобных стрел и щедро наградила Арифарна.

Савроматская война помогла Томирис оценить боевые качества женщин-воительниц, которые едва не решили исход битвы в пользу Ларкиан.

В савроматском племенном союзе женщины занимали главенствующее положение. Царский титул и должность верховного жреца у них принадлежали женщинам, и зачастую светская и духовная власть объединялась в одних руках – женских. Девушки савроматов до замужества наравне с мужчинами участвовали в сражениях. К этому их готовили с детства. В раннем возрасте у девочек выжигали правую грудь, чтобы впоследствии она не мешала при стрельбе из лука.

Томирис, как женщине, было понятно, почему женская конница савроматов пускалась лишь в конце битвы – женщины уступают мужчинам в стойкости при встречном бое, но зато в короткой и яростной атаке они очень опасны.

В недавнем прошлом и массагетки играли значительную роль в жизни своего народа и, подобно женщинам соседнего племени, участвовали в боевых действиях. Так, в грандиозном нашествии кочевников на страны Передней Азии роль воительниц была столь велика, что народам казалось, будто подверглись они нашествию двух отдельных воинских масс: диких и беспощадных саков и отважных амазонок. Но годы безвластия, смут, междоусобиц как-то незаметно принизили роль женщин, превратив их в людей второго сорта.

Томирис решила возродить боевые традиции предков и поручила опытному Фархаду, послав ему в помощь свою молочную сестру Содиа, создать пятитысячный отряд из девушек.

Как женщина и мать, Томирис ненавидела войну, при ней саки редко вторгались первыми в пределы чужих владений. Но именно на период царствования Томирис выпали многочисленные и самые кровопролитные войны, которые когда-либо вели массагеты. Отвращение к войне помешало ей в полной мере воспользоваться плодами своих побед. При первой же возможности она прекращала боевые действия. Так, победив Кира, она не пустила сакскую конницу на земли охваченной тревогой Персии, и у грозного врага появилась возможность оправиться и через тринадцать лет совершить еще более грандиозное нашествие на саков.

Но будучи царицей разбойничьего объединения кочевников, для которых война была основным после скотоводства источником и существования, и обогащения, Томирис должна была считаться с интересами своих подданных и совершать грабительские набеги на соседние страны.

* * *

Осведомленный о хитром приеме, который применила Томирис в войне с хорезмийцами, согдийский полководец Парман поклялся всеми богами, что не поддастся ни на какие ухищрения коварной массагетской царицы, этого порождения злых духов тьмы.

Увидев, что согдийцы прикрываются огромными щитами от стрел легкой конницы и стоят на месте, не отвечая на ложные атаки массагетов, а приблизившихся кочевников осыпают дротиками, стрелами и поражают длинными копьями, Томирис приказала собрать вместе весь скот, который гнали с собой саки. Привязав к хвостам волов соломенные жгуты, кочевники подожгли их и, подкалывая острыми копьями, погнали стадо на врага. Обезумевшие от боли и страха животные ринулись на плотные ряды согдийцев. Взметнулись на высоких шестах знамена, и согдийцы увидели в пыльной пелене, поднятой копытами несущихся на них животных, очертания чудищ, которые могут присниться лишь в кошмарном сне. Неожиданно в воздух взвились тучи воющих, наводящих ужас стрел.

Согдийцы бежали. Бежали беспорядочно, падая, давя друг друга.

Согдиана была богатой страной. Она вела торговлю и с севером, и с югом, западом и востоком, и даже с таинственной страной Чин. Караваны верблюдов, нагруженные тяжелой поклажей, потянулись один за другим в кочевья массагетов.

В сакских степях появился выдающийся полководец – царица кочевников Томирис.

Часть третья

Великий Кир – царь царей и господин четырех стран света

– Царица стала настоящим воином, – сказал, входя в юрту, Рустам и добавил: – Теперь я ей не нужен.

Фарнак вскинул глаза на Рустама. Он привык понимать молочного брата с полуслова.

– Собираться? – коротко спросил он.

Рустам ничего не ответил, только тяжело вздохнул.

Круто повернулась жизнь этого баловня судьбы. Законный наследник тиграхаудского престола, муж прекраснейшей из женщин и могущественной царицы, непобедимый воин, слава о котором далеко перешагнула границы сакских степей, обрастая легендами, всеобщий любимец, он шел по жизни с широкой улыбкой и распахнутой душой, не ведая горя и не зная забот.

И вот. Обманут самым близким человеком – родным братом. Отвергнут самым дорогим и любимым существом на свете – своей женой. Наследник без престола, муж без жены.

Последняя надежда, что как великий воин и полководец он станет необходимым для царицы, убита самой Томирис. Рустам с восхищением и болью в сердце признал необыкновенный дар своей жены. Теперь он становился нахлебником царицы… Что может быть унизительнее!

Рустам стал угрюм, замкнут, неразговорчив. Много пил. Подолгу пропадал на охоте. В битвах искал смерти. Без панциря и щита бросался он в самую гущу боя, но вражеские воины, напуганные его неистовством, дикой силой, безрассудной отвагой, в страхе отступали перед ним. Он заметно постарел, обрюзг. Седина обильно усыпала волосы, бороду и усы. От бесконечных попоек лицо, прежде словно высеченное из камня, расплылось, утратило прежнюю резкость черт.

В эти горькие дни Рустам сторонился людей, не допускал к себе никого, кроме Фарнака, и поэтому был изумлен до крайности, когда молочный брат вдруг привел с собой изувеченного воина. Он с раздражением взглянул на Фарнака, на непрошеного гостя и насупился. Фарнак, словно не замечая недовольства Рустама, как ни в чем не бывало стал расспрашивать воина о его скитаниях на чужбине. Воин, бросая несмелые взгляды на знаменитого богатыря, поначалу отвечал несвязно, запинаясь, но затем увлекся. Он служил в персидской армии Кира. Когда он заговорил о Кире, в его голосе зазвучали восторженные нотки. Рустам встрепенулся, стал слушать внимательнее.

По словам воина, Кир красив, храбр, щедр и великодушен. Подобного полководца и царя еще не знала земля. Могущественные, богатые и сильные державы падали под его ударами, как перезрелые плоды с дерева. Воины Кира свято верят в его непобедимость и готовы идти с ним даже на верную смерть.

Когда воин ушел, Рустам после долгого молчания попросил Фарнака побольше узнать об этом Кире.

Фарнак, обрадованный заинтересованностью Рустама, развил бурную деятельность, но сведения о Кире были разноречивы и зачастую неправдоподобны. В составе персидской армии служил конный отряд саков, боевые качества которых Кир ценил столь высоко, что включил отряд в свою гвардию – десяти тысяч «бессмертных», называвшихся так потому, что численность этой воинской элиты была постоянной и неизменной – убыль в рядах тут же восполнялась наиболее отличившимися в бою воинами. И хотя раненых и больных персидский царь отпускал домой с щедрыми подарками, Фарнак никак не мог разыскать еще одного наемника персидской армии, потому что в сакском отряде служили большей частью саки-хаомаварги, а теперь, в период правления Зогака, появились и саки-тиграхауды, но массагеты Томирис сейчас редко покидали свою степь, чтобы мечом на чужбине добывать себе хлеб. Победоносные войны с соседями обогатили скотом и расширили пастбища саков-массагетов. Гузы перекочевали за Окс, на земли, захваченные у Хорезма и каспиев. Их бывшие владения поделили абии и апасиаки. Часть угодий Томирис выделила для принятых ею нескольких родов кангюев, попросивших покровительства у царицы.

Но однажды Фарнак явился с торжествующим видом. По его словам, на торжище он встретил купцов из… Персии! Рустам удивленно взметнул брови. Фарнак начал осторожно. Он помнил, как не хотел его слушать молочный брат, когда он передавал ему рассказы маргианских и бактрийских купцов о том, что у Кира испепеляющий все живое взгляд и при гневе из его ноздрей вырывается пламя с дымом. «У страха глаза велики. Маргиана и Бактрия – соседи хищной Персии, вот и болтают ерунду», – проворчал Рустам и отвернулся.

Жизнь Кира оказалась удивительной.

Астиаг

Астиаг, царь великой Мидии, увидел странный сон: его дочь – Мандана, превратившись в реку, затопила своими водами страну, которой правил ее отец, то есть сам Астиаг.

Еще не скинув сонной одури, Астиаг повелел призвать придворных магов – толкователей снов. Выслушав царя, маги надолго погрузились в раздумье. Астиаг от нетерпения словно на раскаленных углях сидел. Ему очень хотелось отрубить всем магам головы за невыносимую пытку, но, к сожалению, эти мучители необходимы. Только маги способны растолковать сны и приметы, в которые глубоко верил злобный, желчный Астиаг.

После долгого молчания маги стали обсуждать сон. Выдвигались одни предположения, которые тут же опровергались другими. Спорили с упоением, позабыв в пылу азарта об изнывающем от любопытства Астиаге. Каждый из магов старался выказать себя более сведущим, нежели его коллеги, но в конце концов профессиональная круговая порука подсказала магам единое решение. Оно ужаснуло Астиага – у Манданы родится сын, который свергнет своего деда и завоюет весь мир.

Что Астиагу до всего мира, пусть даже его завоюет родной внук, когда под угрозой его трон, до которого он дорвался уже немолодым человеком и за который держался жадно, цепко. Сорок лет царствовал его отец – Киаксар, воитель, изгнавший из Мидии саков и освободивший Переднюю Азию от их ига. А ведь Астиаг родился, когда его отец был еще царевичем.

Киаксар провел всю свою жизнь в походах и войнах, а его трусливый сын, страшась темноты, заставлял слуг всю ночь стоять в опочивальне со светильниками. Все эти годы он втайне желал своему отцу гибели от смертельной стрелы или копья. Но Киаксар умудрялся уцелеть среди всех опасностей, и его сын срывал зло на беззащитных: топил щенков, вешал кошек, отрывал лапки и крылья у насекомых. Слуги до оцепенения боялись злобного и мстительного царевича. К отцу он не питал никаких теплых чувств, испытывая только страх, и когда тот, в редкие свои наезды, вызывал к себе царевича, Астиаг стоял перед Киаксаром, понурый от робости, и жалко помаргивал красноватыми веками без ресниц. Тяжело вздыхая, смотрел Киаксар на тщедушного, трусливого сына – наследника мидийского престола. Он вспоминал кровожадного Навуходоносора, царя Вавилона и опаснейшего соседа Мидии, его хитрейшего дипломата Набонида, способного и не такого, как Астиаг, обвести вокруг пальца. Перед взором вставал задиристый лидийский царь Аллиатт с умным, не чета Астиагу, сыном и наследником Крезом и великолепной боевой лидийской конницей. И тревога иглой вонзалась в сердце при мысли, в чьих руках окажется судьба великой Мидии после его смерти. И он вновь бросался в гущу сражений, словно стремясь при жизни сокрушить опасных соседей.

Долгая, шедшая с переменным успехом война с Лидией окончилась неожиданно. Во время решающей битвы произошло затмение солнца, и воины обеих сторон в страхе побросали оружие. Киаксар и Аллиатт пришли к выводу, что кровопролитная война между ними неугодна богам. Посредником в лице Набонида выступил Вавилон. Условия мира были оговорены, и Киаксар вернулся в свою столицу – Экбатаны.

Вызвав к себе царевича, Киаксар, скрывая чувство вины перед ним, сурово приказал готовиться к свадьбе. Астиаг, жалко помаргивая веками, пробормотал: «Как прикажешь, отец». Киаксар облегченно вздохнул, исчезла жалость к сыну, возникшая при виде огромной дочери Аллиатта – Ариеннис, которая должна была стать залогом мира между двумя державами.

Но Киаксар плохо знал своего сына. Став царем, Астиаг показал, на что он способен. Не только придворные вельможи дрожали, как лист, перед невиданной злобой царя, но и великанша Ариеннис панически боялась своего плюгавенького мужа, а о прислуге, и тем более о рабах, и говорить не приходится. И вдруг такому человеку говорят, что его внук отнимет у него власть! Можно только представить, что происходило в его не знающем жалости волчьем сердце.

«Убить дочь? – думал он. – Но не она угрожает моему трону… Да, к сожалению, я еще и не повелитель всего мира. Представляю, какой вой поднимется в Египте, Лидии, Вавилове! Как обрадуются предлогу пойти войной на детоубийцу. А мои подданные? Все сплошь предатели и заговорщики! Рубишь, рубишь им головы, а они все не переводятся. Нет, убивать Мандану опасно. Не выдавать замуж нельзя – стану посмешищем всей Азии, а выдать… Проклятый сон! Как обмануть судьбу?»

Астиаг уже в который раз мысленно перебирал кандидатов в зятья, но мнительному, подозрительному царю не подходил ни один. Тот слишком могуществен, этот слишком богат, третий очень уж честолюбив, четвертый – властолюбив. Не выдавать же царскую дочь за какого-нибудь безродного нищего. Но разве среди благородных родов найдешь благородного человека? Подлец на подлеце, мерзавец на мерзавце. И вдруг Астиага осенило – Камбиз! Это имя до сих пор не приходило ему в голову потому, что слишком ничтожным был человек, носящий его, в глазах могущественного мидийского царя. Камбиз нерешителен, робок. Он как огня боится своего будущего тестя, хотя сам царского рода. Ха-ха-ха! Царь! Какой это царь? Царек маленькой и слабой Персии, глухой провинции великой Мидии. Если даже сын Камбиза поднимет против своего деда всю Персию от мала до велика, Астиаг раздавит его, как букашку.

И Астиаг выдал свою дочь за Камбиза. Даже раскошелился на свадебный пир, хотя и отличался, ко всему прочему, еще и редким скопидомством.

Странным был этот пир. Мандана, готовая выйти за кого угодно, лишь бы скорее покинуть отчий дом, все же была оскорблена бесцеремонностью отца и поэтому не выглядела счастливой невестой, хотя красивый и скромный Камбиз ей неожиданно понравился. Еще меньше на счастливого жениха и зятя всемогущего царя походил Камбиз, впервые находившийся столь близко от своего страшного тестя. Он мечтал лишь об одном – скорее убраться в свою Персию и сидеть там, затаившись, ничем не напоминая новоявленному папаше о своем существовании.