Три лилии Бурбонов

Этот гневный протест фаворита Якова I вполне устраивал испанцев, и после долгих притворных просьб со стороны Филиппа IV и Оливареса было решено, что Карл останется в Мадриде, по крайней мере, до тех пор, пока английский король не ознакомится с пунктами, на которых настаивал папа, и не пришлёт свои инструкции. Коттингтон поспешно отбыл в Англию, увозя с собой документ с требованиями папы. В очередном письме, написанном Карлом и Бекингемом Якову I и переданном Коттингтоном, они всё ещё выражают надежду, что король может согласиться с этими условиями, хотя они не осмеливались сделать это сами. Король Англии был в отчаянии. Оливарес ловко повернул все переговоры в сторону религиозных требований и совершенно не затронул вопрос о возвращении Пфальца, который был близок сердцу Якова. Ответ короля был характерен для него:

– Мои милые мальчики, ваше письмо… сразило меня наповал! Я боюсь, что это очень сильно сократит мои дни… Но что касается моих советов и указаний, которых вы жаждете на случай, если они не изменят своих требований, то, одним словом, вам следует как можно скорее уехать, если вы сможете получить разрешение, и отказаться от всяких переговоров… Увы! Теперь я горько раскаиваюсь в том, что когда-либо позволил вам уехать. Я забочусь только о том, чтобы однажды снова заключить вас в свои объятия. Дай Бог этого! Дай бог этого! Дай бог этого! Аминь, аминь, аминь! Я заявляю, что вам будут так же сердечно рады, как если бы вы добились всего, чего хотели… и да благословит вас Бог обоих, мой милый сын и мой единственный лучший милый слуга…

Пожалуй, у бедного короля в Англии было больше неприятностей, чем у его сына в Испании, из-за выступлений пуритан против брака принца Уэльского с инфантой. Тем временем Карл и Бекингем продолжили борьбу за изменение условий брачного контракта, а Оливарес, поддерживаемый своими теологами, всё ещё настаивал на том, что бракосочетание может быть отпраздновано условно в Мадриде, чтобы быть подтверждённым в будущем, когда будут введены в действие меры в пользу английских католиков. Однако события следующих нескольких недель испанские власти истолковывали совершенно иначе, чем англичане. Так, испанцы утверждали, что встречные предложения и поправки Карла были всесторонне рассмотрены различными комиссиями, в то время как принц отверг без колебаний все предложения Оливареса во время прощальной аудиенции.

Прощание с Филиппом IV было назначено на 17 июля 1623 года, вечер. Но когда Карл с Бекингемом и всей свитой предстал перед королём, то, к великому изумлению и ужасу Бристоля, он выразил намерение принять условия, выдвинутые испанцами в отношении религии, и от имени своего отца обязался обеспечить их выполнение. В Рим снова были срочно отправлены курьеры, чтобы получить окончательное согласие папы на слегка изменённые условия, принятые Карлом, и какое-то время испанский двор, якобы, рассматривал его брак с инфантой как уже свершившийся.

Такова версия испанцев, но в последнем письме принц и Бекингем, естественно, заверяли короля, что по их требованию условия брачного контракта были значительно переработаны.

Спустя несколько часов после этого в Мадрид прибыл курьер с безапелляционным приказом Якова I о возвращении его сына. С печальными лицами Карл и Бекингем сообщили Оливаресу, что король Англии приказал им немедленно возвращаться.

– Как, – спросили они его, – принц может подчиниться приказу, не жертвуя браком?

Ответ министра заключался в том, что есть два хороших способа завершения этого дела и один плохой. Первые два – либо Карл должен вернуться в лоно Церкви, либо жениться «по доверенности», предоставив испанцам уладить все вопросы с Римом. Плохим же было торговаться и стоять на своём до последнего.

– Что касается первого (т.е. обращения), – сообщал Бекингем своему повелителю, – мы полностью отвергли его; а что касается второго, то он (Карл) признался, что если бы он был королём, то сделал бы это… Последнее же он признал невозможным, поскольку Ваш приказ был безапелляционным. В заключение он (Оливарес) оставил нас с обещанием подумать об этом; и когда я, Ваш пёс, проводил его до двери, он попросил меня подбодрить… Вашего ребенка. По нашему мнению, самое долгое время, которое мы можем здесь пробыть, – это месяц, и то при условии, если привезём с собой инфанту… Мы ещё раз умоляем Ваше Величество… отдать приказ об исполнении всего этого (т. е. об отмене всех уголовных актов, направленных против католиков).

Несмотря на свои опасения, Яков I созвал совет в Уайтхолле в воскресенье 20 июля. После приёма двух испанских послов, он принёс клятву перед ними и католическим священником в присутствии Коттингтона и двух государственных секретарей соблюдать все условия чернового брачного контракта, составленного в Мадриде (в котором английским католикам была обещана свобода вероисповедания). Но когда король уже садился в свою карету, чтобы отправиться в испанское посольство и принести там тайную присягу, по словам испанского посла, лорд Эндовер, измученный долгим и стремительным путешествием из Мадрида, «появился в дверях, как привидение», и вручил Якову письмо от Карла и Бекингема. В нём говорилось, что испанцы настаивают на отсрочке отъезда инфанты до весны, желая получить согласие папы на изменённые условия и дождаться полной отмены указов, направленных против английских католиков. Должно быть, Яков теперь ясно понял, что его перехитрили. Он только что торжественно поклялся принять все условия испанцев, не получив от них никаких гарантий, в то время как его наследник находился в их руках.

– Этот путь принесёт мне бесчестие, – уныло жаловался в письме сыну король, – и двойные затраты, так как придётся отправлять два флота. Но если они не отпустят её (инфанту), тогда пусть, во имя Господа, отправят её своим собственным флотом… поторопитесь с вашим делом: флот прибудет к вам, как только позволят ветер и погода… Но, ради меня, не оставайся с ней в Испании, если не сможешь привези её с собой; и не забудь заставить их сохранить прежние условия в отношении доли (то есть приданого), иначе мы с тобой, малыш, навсегда обанкротимся.

Коттингтон не терял времени даром и 5 августа вернулся в Мадрид с известием о согласии короля Англии присягнуть на условиях испанцев. По приказу Оливареса, богословы тотчас снова начали спорить о форме и содержании клятвы Якова, ибо испанский посол в Англии неблагоприятно отозвался об истинных намерениях английского короля по отношению к католикам. Прошло ещё три недели, прежде чем брачный договор был воплощён в официальном документе, и Карл 28 августа торжественно поклялся на Евангелиях его исполнить, в то время как Филипп IV просто пообещал, что брак состоится, когда придёт согласие папы, и в этом случае инфанта отправится в Англию следующей весной. Это был триумф дипломатии Оливареса.

Карл попытался сохранить лицо:

– Нельзя ли сделать так, Ваше Величество, чтобы согласие Его Святейшества было получено к Рождеству и тогда же состоялась моя свадьба?

В ответ Филипп IV расплылся в улыбке:

– Поверьте, Ваше Высочество, ничто не доставило бы нам большего удовольствия, но, поскольку это вопрос совести, решать должны теологи.

В честь так называемой помолвки была устроена грандиозная коррида, во время которой дворяне забили насмерть двадцать три быка. После обычного шествия по ярко разукрашенным улицам, по которым Филипп и Карл ехали бок о бок, король отправился во дворец графини де Миранда, чтобы переодеться и подготовиться к церемониям. Дворец был великолепно обставлен для его приёма и обит белым штофом, залы искусственно охлаждались и благоухали. Хозяйка торжественно встретила его у дверей и накрыла стол с угощением, «состоящим из всевозможных консервов, сушёных сосисок и кондитерских изделий на розовой воде восьми различных сортов». (Муж Изабеллы был большим сластёной).

Несмотря на все празднества и банкеты, Карл и Бекингем теперь ясно видели, что их просто дурачат, и стремились только к тому, чтобы удалиться с достоинством. Оливарес же всё ещё притворялся, что страстно желает этого брака, и выказывал желание отправить инфанту с принцем, «чтобы выгнать их всех из Испании разом», как он шутливо выразился. Но Бекингем теперь уже не скрывал своего враждебного отношения и был полон решимости заставить принца отказаться от всех обязательств, связанных с этим браком, если только инфанта не будет сопровождать их в Англию.

Таким образом, «любовный роман» Карла близился к концу. Глупая авантюра привела к тому, что одна сторона взяла на себя обязательство придерживаться курса, угрожающего стабильности Англии, в то время как другая не была связана никакими обещаниями. Однако наибольшим ударом для короля Якова стало пренебрежительное отношение к его требованиям в отношении Пфальца.

– Что касается Пфальца, – писал Карл своему отцу, – теперь, когда мы надавили на них, мы обнаружили к этому два препятствия: во-первых, они говорят, что у них нет надежды уладить это дело без женитьбы Вашего внука на дочери императора… дабы он воспитывался при императорском дворе; и второе заключается в том, что, если даже они вернут его (курфюрста Фридриха) земли, они не восстановят его чести.

Принцу действительно пора было уезжать, поскольку печальная роль, которую он и Бекингем сыграли в Мадриде, и их долгое отсутствие вызвали серьёзное недовольство в Англии. Даже шут Арчи порицал цель их путешествия прямо в лицо Бекингему. Разгневанный герцог пригрозил, что прикажет его повесить.

– Никто никогда не слышал, чтобы дурака вешали за болтовню, – дерзко парировал Армстронг, – но многих герцогов в Англии вешали за дерзость.

В ответ Бекингем поспешил отослать шута домой. Встретившись с Яковом I, тот заявил:

– Вашему Величеству следует поменяться со мной головным убором.

– Это почему? – спросил король.

– Потому что не я послал принца в Испанию!

– А что ты скажешь, если принц вернётся домой?

– Я с удовольствием сниму шутовской колпак с Вашей головы и отправлю его королю Испании.

Тем не менее, 29 августа Филипп IV провёл Карла в парадный зал попрощаться с королевой и инфантой, которым принц дал всевозможные заверения и обещания. Бекингем в этот раз не сопровождал его, желая, как говорили испанцы, «иметь отдельную честь для себя». Тем временем с благословения Оливареса для короля Якова писалась длинная история о проступках и бездействии Бекингема во время пребывания в Испании, о его жестокости, грубости, дерзости, отсутствии дипломатичности и неопытности в делах. Таким образом, кардинал-герцог решил сделать Бекингема козлом отпущения в качестве дополнительной гарантии для себя.

Обе стороны получили великолепные подарки: Филипп IV прислал своему гостю двадцать четыре испанских и арабских скакуна и шесть кобыл, двадцать почтовых лошадей в бархатных попонах, отороченных бахромой и расшитых золотом, две пары прекрасных испанских ослов для конезавода, кинжал, шпагу и пистолет, все богато инкрустированные бриллиантами, восемьдесят мушкетов и восемьдесят арбалетов и сотню прекрасных мечей.

Стини также получил прекрасный табун лошадей и кобыл, оружие и драгоценности огромной ценности. Подарок королевы Карлу состоял из кучи тонкого нижнего белья, сшитого монахинями, пятидесяти выделанных и надушенных обычных шкурок и двухсот пятидесяти надушенных перчаточных шкурок большой редкости и ценности. В то время как Оливарес, зная художественные вкусы Карла и интерес, который он проявлял к картинам, подарил ему множество прекрасных шедевров, в том числе, «Богоматерь» Корреджо и «Венеру» Тициана, несколько портьер для спальни и три портшеза, причём один из них был сделан из черепаховых панцирей и золота. Все главные придворные также пришли с подарками и Карл, вдобавок, стал обладателем слона, страуса и пяти верблюдов.

После того, как, по словам Мартина Хьюма, было пролито «много фальшивых слёз с обеих сторон», Карл отправился в монастырь Дескальсес Реалес, чтобы в последний раз попрощаться наедине со своей невестой. Среди множества богатых и красивых безделушек, подаренных принцу Марией, было также письмо, в котором, по её словам, «выражались большие надежды на то, что всё придёт само собой». Однако оно было адресовано не Карлу, а святой монахине в Кэррионе, который лежал на его пути к морю. Инфанта попросила своего несостоявшегося жениха, чтобы он посетил святую женщину и побеседовал с ней для блага своей души. Кроме того, она заставила Карла пообещать ей, что он будет заботиться о католиках Англии, прибавив:

– За любого из них я отдала бы свою жизнь!

В свой черёд, Карл выказал не меньшую щедрость, чем испанцы. Мария получила от него ожерелье из двухсот пятидесяти крупных безупречных жемчужин, и серьги, а также бриллиантовое украшение, настолько драгоценное, «что никто не осмеливался оценить его стоимость». Среди подарков, преподнесённых испанским придворным, те, что достались Оливаресу, по-видимому, были самыми дорогими. В частности, огромный бриллиант чистейшей воды, гордость португальской короны, который был привезён в Англию самозванцем доном Антонио и подарен королеве Елизавете I Тюдор.

На рассвете в субботу, 30 августа, король Филипп и его брат дон Карлос со своим английским гостем и в сопровождении сотни придворных отправились верхом через засушливую равнину к огромному дворцу-монастырю Эскориал в Гвадаррамасе. Следующий день был потрачен на осмотр чудес этого здания, а в понедельник – посвящён охоте в лесах и на вересковых пустошах вокруг. Утром во вторник, 3 сентября, компания снова отправилась в путь, и через несколько миль, после обеда на свежем воздухе и долгой личной беседы со своим гостем, Филипп IV попрощался с Карлом с заверениями в вечном уважении. В ту ночь принц Уэльский, в карете которого сидели также Бекингем, Бристоль и Гондомар, прибыл в деревню Гвадаррама, а следующую ночь провёл в древнем городе Сеговия. Там Карл написал два интересных письма: одно королю Филиппу, в котором он подтверждал своё намерение и желание довести брак до конца, а другое – Бристолю, в котором лишал его всех полномочий для завершения своего бракосочетания, когда придёт согласие папы, на том основании, что в черновом проекте брачного договора не было ничего, что помешало бы инфанте отказаться от половых отношений после свадьбы. Это была месть Карла испанцам. Месть же Бекингема заключалась в том, что по возвращении он стал уговаривать Якова I заключить союз с Францией против Испании.

Тем не менее, Бристоль во время своего недолгого дальнейшего пребывания в Мадриде усердно трудился при содействии Гондомара над тем, чтобы продолжить переговоры. В свой черёд, испанская партия при английском дворе пыталась возбудить гнев Якова I против Бекингема и почти преуспела в этом. Коллега и преемник Бристоля в Мадриде, Уолтер Астон, продолжил его политику и вызвал сильное негодование Бекингема, предварительно согласовав день бракосочетания принца, когда, наконец, из Рима пришло условное согласие папы. Однако Яков и Карл, по-видимому, твёрдо решили:

– Этот брак будет заключён только после возвращения императором Пфальца!

В то время как Филипп IV снова и снова повторял Оливаресу:

– Я никогда не стал бы принуждать своего родственника-католика сделать это ради еретика!

Хотя препирательства между Мадридом и Лондоном продолжались ещё несколько месяцев, брак Карла Стюарта с инфантой так и не состоялся. Вместо этого он женился на Генриетте Марии Французской, младшей сестре Изабеллы, которая в 1625 году взошла со своим супругом на английский престол.

Глава 6

Болезнь короля

Придя к власти, Оливарес провёл кампанию против повальной коррупции, расцветшей в предыдущее царствование, стал инициаторов ряда экономических реформ, поощряя национальную промышленность, и смог остановить рост инфляции. В 1624 году он подал королю записку с проектом административных преобразований: унификации законодательства и систем управления в различных владениях Испании, упрочения центральной власти, создании единого армейского резерва в 140 тысяч человек, пропорционально распределённого между частями королевства (что было воспринято как посягательство на традиционные местные вольности). Но эти планы были воплощены в жизнь лишь частично.

В начале правления Филиппа IV один из депутатов кортесов указал королю, что одной из причин, разоряющих испанцев, является роскошь, в частности, в одежде:

– Ваши подданные тратят огромные суммы впустую на дорогую одежду с таким количеством разновидностей отделки, что её изготовление обходится дороже, чем самого наряда, к тому же, мода часто меняется, и деньги приходится тратить заново.

Тогда Филипп и Оливарес издали указ, ограничивающий ношение богатой одежды, злоупотребление украшениями, использование отделки, драгоценных камней, сукна, бархата, вышивок и бахромы. Однако вскоре визит Карла Стюарта привёл к его приостановке.

Позднее были изданы новые строгие приказы не носить оборки и не использовать крахмал для каких-либо целей. Позорный столб, конфискация и изгнание должны были стать уделом любого человека, который носил плиссированное или гофрированное бельё, и разрешался только широкий плоский валлонский воротник, ниспадающий на плечи. Альгвазилы (королевские чиновники) с ножницами в руках останавливали прогуливавшихся щёголей и срезали у них тонкие кружевные оборки, поля шляп и даже слишком длинные локоны, а также отбирали драгоценности. С дамами обращались не лучше, вытаскивая их из кареты и подвергая позору. Филипп IV, подавая пример своим подданным, тоже отказывался от роскошных нарядов, хотя, когда того требовал церемониал, он мог быть ослепительным. Кроме того, король пытался ограничить свои личные расходы.

– Я дважды реформировал свой двор, – утверждал он, – и хотя моих слуг, возможно, стало больше, чем раньше, у меня не было денег, чтобы платить им, кроме почестей, и они не получали никакого денежного вознаграждения. Что касается моих личных расходов, то умеренность в одежде и редкие пиры доказывают, насколько они скромны… поскольку я стараюсь подавать пример своим вассалам.... Поэтому я… не прошу ничего для себя лично, а только необходимые средства для защиты моего королевства и католической веры.

Изобретательный портной с улицы Майор в начале 1623 года предложил королю и его брату дону Карлосу новый воротник из картона, покрытого с внутренней стороны белым или серым шелком, а снаружи тёмной тканью в тон камзолу. Филиппу понравилась новинка, которая была явно более «нарядной», чем валлонская, и он заказал несколько штук для себя и своего брата. Портной, ликуя, отправился в свою мастерскую, чтобы изготовить их. Но, увы! Вскоре шпионы инквизиции сообщили, что мастер с улицы Майор использует какие-то тайные заклинания, требующие использования таинственных курительных горшков и нагреваемых машин, поворачиваемых ручками. Это попахивало ересью и вскоре бедный портной и его сверхъестественные инструменты предстали перед страшным трибуналом по подозрению в колдовстве. Таким образом, его инвентарь было приказано публично сжечь перед его дверью. Мастеровой, попавший в беду, отправился к Оливаресу, который был в ярости из-за того, что королевские воротнички были сожжены, и вместе с герцогом Инфантадо, королевским дворецким, послал за президентом Совета инквизиции. Тот заявил:

– Простите, Ваше Сиятельство, я не знал, что эти странные вещи предназначались для короля. Но осмелюсь заметить, что они слишком новые по форме. Что дьявольски опасно!

Тем не менее, граф-герцог быстро заставил его замолчать:

– Это самые лучшие и экономичные шейные платки, когда-либо изобретённые, поскольку они не нуждаются в стирке или крахмалении и прослужат год без дополнительных затрат.

Филипп IV и дон Карлос, как и многие придворные, впервые надели эти воротники («голильи») во время визита Карла Стюарта и мода пришлась по вкусу публике. С тех пор вся Испания вместе со своими колониями носила только их, невзирая на сатирические памфлеты, критикующие направленные против роскоши реформы короля и его «пугала», как они называли Оливареса.

Желая повысить образовательный и нравственный уровень испанской знати, первый министр организовал придворную службу по надзору за моралью, создал мадридскую Королевскую коллегию – высшее учебное заведение под управлением иезуитов, а также по его просьбе указом Филиппа IV в Испании была запрещена проституция. Дома с дурной славой, которых в переулках, ведущих от Калле Майор, было огромное количество, закрыли.

Однако, как известно, самая древняя из профессий неискоренима. Всё та же писательница д’Ольнуа подробно рассказывает, что сам король частенько пользовался услугами «жриц любви» и платил им по 20 эскудо, смехотворную сумму для такого государя. Женщины были его самой существенной слабостью. Недаром его прозвали «Галантным королём».

– Геркулес в удовольствиях и импотент в делах правления, – так заклеймил Филиппа IV немецкий историк Людвиг Пфандль.

Оливарес, хорошо изучивший характер своего властелина, охотно брал на себя роль поставщика и сводника, лишь бы выговорить себе свободу действий в государственных делах. При этом фаворит внушал королю, что сам он трудится денно и нощно. Вечно обложенный какими-то бумагами, обо всем успевающий подумать, он стал необходим мягкотелому монарху. Сам граф-герцог жил как аскет и слыл неподкупным. При этом он утверждал:

– Любой конюх счастливее меня!

Но Оливареса не зря называли человеком великих планов, не способным хотя бы один из них довести до конца.

Филипп и его жена по-прежнему были неутомимы в погоне за удовольствиями, в чём их вкусы совпадали. Двумя главными развлечениями, как известно, были театр и религиозные празднества. Также с большим великолепием и блеском было отпраздновано рождение у королевской четы 25 ноября 1623 года, вскоре после отъезда принца Уэльского, второй дочери Маргариты Марии Каталины.

Церемония её крещения напоминала сюжет волшебной сказки. Новорожденную несли вниз по парадной лестнице Алькасара дамы из дома Спинола, а Оливарес шёл задом наперёд с золотыми подсвечниками, сопровождая новую инфанту в комнаты её гувернантки (и своей собственной жены) на первом этаже, в которых раньше размещался Карл Стюарт. Филипп IV со всем своим двором присутствовал в королевской часовне на богослужении «Te Deum», которое торжественно провёл кардинал Сапата. В течение трёх вечеров подряд каждый балкон в Мадриде освещался восковыми факелами, а ночью было проведено грандиозное конное представление в масках с участием 120 придворных в новых костюмах и ливреях, среди которых Оливарес и дон Педро де Толедо были самыми блестящими и искусными наездниками. На следующий день король торжественно выехал со всем двором в каретах, чтобы возблагодарить Святую Деву Аточскую. Само крещение состоялось в маленькой приходской церкви Святого Жиля, завешенной по этому случаю золотой тканью. Нунций (посланник папы) в окружении множества кардиналов и епископов окунул младенца в купель, а затем поместил в серебряную колыбель. К сожалению, инфанта не прожила и месяца.

Но безутешное горе от потери детей было не единственным в жизни Изабеллы де Бурбон. Ей также приходилось переносить скандальные измены мужа. В то время как её собственные дети умирали, у Филиппа IV стали появляться незаконные отпрыски, общее количество которых к концу его жизни перевалило за тридцать. Однако вскоре молодой королеве представилась возможность заявить о себе и снискать уважение мужа.

Когда в 1624 году Филипп IV обратился к арагонским кортесам с обычной просьбой о субсидии, ему ответили, что сначала он должен предстать перед парламентами Арагона, Каталонии и Валенсии, чтобы принести обычную присягу уважать их старинные права. Если Оливарес был вне себя от гнева, то король со всей возможной любезностью пообещал посетить своих подданных, прекрасно понимая, что его поездка вряд ли будет увеселительным путешествием.

Назначив беременную Изабеллу регентшей, Филипп IV и его брат дон Карлос покинули Мадрид 7 сентября 1625 года в сопровождении Оливареса и других дворян. Король хотел лично «поторопить» кортесы проголосовать за то, что ему было необходимо. Но его план провалился: представители Арагонии и Кастилии лишь после долгих уговоров согласились выделить деньги на ведение войны.