Три лилии Бурбонов

Самый знаменитый поэт того времени, Франсиско де Кеведо, написал на смерть графа Вильямедьяны следующие стихи:

Оплачь его, изгнанница Астрея,

Он был недолгим гостем в жизни дольной;

Перо и речь он отдал мысли вольной

И, слову жизнь даря, играл своею.

Изабелла же после гибели своего единственного друга поняла, что она не так уж сильно любит мужа и что ненавидит Оливареса. С тех пор королева успешно избегала все ловушки графа-герцога, хотя пока не решалась вступить с ним в открытую борьбу.

Глава 4

Англичане

Благодаря своей красоте, уму и душевному благородству Изабелла вскоре завоевала любовь гордых испанцев. Ею восхищались не только гранды, но и простой народ. Недаром её называли «Желанной». Как уже говорилось, она любила театр, принимала у себя поэтов и драматургов того времени, хорошо разбиралась в изобразительном искусстве и литературе.

Придворные не могли нахвалиться и любезным правом Филиппа IV. Никогда ещё испанский монарх не был так обходителен со своими подданными. Он нежно любит своих сестёр. Он искренний католик, но не святоша, как отец, и не жестокий тиран, как дед. При этом великолепно владеет собой. Никто не видел короля в гневе, но зато и никто не видел, чтобы он смеялся.

В течение всей своей жизни Филипп IV собрал впечатляющую библиотеку и папский нунций (посол) описывал его как человека, который после обеда уходил на два часа, чтобы почитать. Помимо книг, он коллекционировал музыкальные инструменты и любил дирижировать своими собственными музыкальными произведениями. Обученный монахом Хуаном Батистой Майно, король также стал неплохим художником-любителем, а его обширная коллекция картин стала основой музея Прадо в Мадриде. Он ценил и любил хорошую литературу, а также страстно обожал театр и сам сочинял пьесы.

В начале своего царствования Филипп пожелал сам входить во все дела и единолично править государством. Однако истинное положение дел, с которым пришлось столкнуться юному королю, было, поистине, ужасающим. Когда через несколько месяцев после его восшествия на престол были собраны кортесы, сразу выяснилось: бедствие было настолько ужасным, что «люди покинули свои земли и теперь бродили по дорогам, питаясь травами и кореньями». Сам король горько жаловался:

– Я обнаружил, что финансы были… истощены… на несколько лет вперёд.

Бесчисленные очевидцы описывали крайнюю нищету населения Испании, за исключением тех, кто распоряжался государственными доходами и их прихлебателей. В то же время в столице царили праздность и притворство. Наглые идальго (мелкие дворяне) в бархатных камзолах и без оных под видом солдат с важным видом расхаживали по мадридским улицам, бряцая шпагой и выискивая себе лёгкую добычу, вместо того, чтобы зарабатывать себе на жизнь добросовестной службой. К ним присоединялись поэты и продажные куплетисты, игроки, мошенники, карманники, и лжестуденты, которые так же, как и толпы монахов, существовали за счёт милостыни и обмана. Не говоря уже о чрезмерно нарумяненных и разодетых дамах, намеренно подражавших во внешности и манерах проституткам.

Нет никаких сомнений в том, что и Филипп IV и Оливарес искренне желали искоренить все эти злоупотребления. Но королю быстро всё наскучило, потому что он был человеком слабовольным. Супруг Изабеллы продолжал с достоинством играть роль государя, но принимать решения предоставил другим. Недаром его называли «король для церемониала».

Невзирая на отчаянные попытки вести строгую экономию государственных средств, Филипп частенько поддавался своей склонности к праздным удовольствиям. Бои быков, схватки между дикими зверями, конные парады, турниры, маскарады, балы, комедии и банкеты чередовались с религиозными процессиями и церковными церемониями, доставляя молодому королю и королеве одинаковое удовольствие. Каждое воскресенье и четверг, за исключением разгара лета, во дворце проходили театральные представления с приглашёнными актёрами и актрисами, главной покровительницей которых номинально была Изабелла. Представление о вкусах того времени дают названия трёх комедий драматурга Педро Вальдеса, оплаченные королевой по 300 реалов за каждую: «Отвергнутая возлюбленная», «Ревность кобылы» и «Потеря Испании». Общее же количество новых драм, представленных в покоях Изабеллы зимой 1622 – 1623 годов, составило сорок три.

А одно из самых помпезных торжеств в начале правления Филиппа IV было посвящено канонизации трёх популярных испанских святых (Исидора Земледельца, Терезы Авильской и Игнатия Лойолы, основателя ордена Иезуитов). Этот праздник сопровождался боями быков и сожжениями еретиков (аутодафе), особенно привлекавшими толпу.

Кроме того, король возродил при дворе древнюю испанскую забаву: Цветочные игры или поэтические состязания. Не говоря уже о конном параде, данном Филиппом IV и его младшим братом 26 февраля 1623 года.

– Весь двор с нетерпением ждал того дня, когда Его Величество и инфант дон Карлос устроят обещанный праздник, – восторженно писали хронисты. – Он состоялся в Вербное воскресенье, с великолепным маскарадом, отличающимся не только своей красотой, изобретательностью и дорогими одеждами, но также и присутствием высокопоставленных вельмож и дворян, которые принимали в нём участие… Были проложены четыре огороженных дорожки; главная перед дворцом, а другие перед монастырём босоногих кармелиток (Дескальсас Реалес) на Пласа Майор и у ворот Гвадалахары… В тот день были выведены лучшие лошади, которых только могла представить Андалусия… с роскошной сбруей, попонами, приспособлениями и амуницией богаче, чем когда-либо… Когда собралась большая часть знати, цвет Испании, солнце, выражаясь поэтическим языком, позавидовав такому великолепию и величию, собрало тёмные тучи, которые долгое время не переставали лить воду… Но вскоре небо прояснилось, и дождь прекратился; так что все были довольны. Мало-помалу зазвучали трубы, возвещая, что король и инфант сели верхом, и люди в масках сделали то же самое. Затем дон Фернандо Вердуго и стражники расчистили путь, а дон Педро де Толедо повёл кавалькаду к дворцу, где трасса закончилась перед балконом, на котором сидели королева с инфантой Марией и кардинал-архиепископ Толедский инфант Фернандо, в то время как фрейлины занимали остальные балконы королевских апартаментов…

– Если бы я описывал драгоценные камни, золото, богатые платья и выставленное напоказ богатство, эта работа была бы долгой, – заключил очевидец.

Стоимость этого мероприятия составила более 200 000 дукатов.

Таким образом, праздность испортила все хорошие качества короля и сделала его рабом фаворита и своих страстей.

Через десять дней после конного парада произошло событие, которое не только взбудоражило Испанию и всю Европу, но и стало поводом для демонстрации Филиппом IV ещё большего великолепия, затмившего все предыдущие торжества.

Между пятью и шестью часами вечера 7 марта 1623 года, когда начало смеркаться, двое молодых англичан, в пыльной одежде и без сопровождения, въехали верхом на шумные немощёные улицы Мадрида. Спросив дорогу к резиденции английского посла Джона Дигби, графа Бристольского, они направились к «дому семи труб», расположенному на уединённой улочке неподалеку от Калле де Алькала. Когда они прибыли туда, им сказали, что посол занят и его нельзя беспокоить. Старший из посетителей продолжал настаивать и велел передать, что привёз важное письмо от сэра Фрэнсиса Коттингтона, ехавшего из Англии в Испанию, карета которого сломалась по дороге в дне пути отсюда. Наконец, его впустили, и незнакомец в плаще и с растрёпанными волосами, взвалив на плечо небольшой саквояж, составлявший единственный багаж путешественников, ввалился в кабинет посла, в то время как его младший спутник остался в тени стены через дорогу охранять лошадей.

Лорд Бристоль уже в течение двенадцати лет был занят трудными переговорами с испанцами о браке инфанты Марии Анны с Карлом, принцем Уэльским, старшим сыном короля Англии. Якову I очень нужны были наличные деньги в виде приданого инфанты и гарантии того, что император, кузен Филиппа IV, вернёт захваченный Пфальц его зятю, курфюрсту Фридриху.

Вот как нелестно характеризует английского короля писатель Мартин Хьюм:

– Яков I был хитрым дураком, которого переигрывали в дипломатии, он же льстил себя мыслью, что всех победит в двуличии. Он так часто называл себя то католиком, то протестантом, что ему просто перестали верить…

Когда Филиппу III и Лерме было необходимо отвлечь Англию от коалиции с Францией, они притворялись, что прислушиваются к заигрываниям английского короля, которые ранее отвергали с презрением. При этом они не теряли надежды на возвращение Англии в лоно Церкви. В свой черёд, Гондомар, испанский посол в Лондоне, вёл двойную игру, в течение многих лет поддерживая уверенность как в своём собственном правительство, так и в короле Якове, что другая сторона, в конечном счёте, пойдёт на уступки. Вдобавок, чтобы удержать английского монарха от окончательного разрыва с Испанией, интрига в течение последних лет была перенесена в Рим, где шли бесконечные обсуждения: должен ли папа давать разрешение на брак католички с протестантом.

Однако каковы бы ни были истинные намерения министров его покойного отца, Филипп IV, как и Оливарес, с его честолюбивыми претензиями на гегемонию Испании в Европе, не собирался выдавать сестру замуж за принца Уэльского. В то время как Лондоне думали, что дипломатическая осторожность Бристоля препятствует урегулированию этого дела.

По предложению испанского посла тридцатилетний герцог Бекингем, фаворит и главный министр короля Якова, отправил своего секретаря Эндимиона Портера, бывшего пажа Оливареса, в Мадрид с секретным приказом пообещать значительные уступки испанцам и намекнуть, что принц Уэльский сам может приехать за своей невестой. Портер, который не был дипломатом, встретился с Оливаресом в начале ноября 1622 года и прямо попросил заверений в том, что в обмен на обещанные уступки Испания немедленно даст согласие на брак и заставит императора вернуть Пфальц курфюрсту. На что Оливарес, надменно усмехнувшись, ответил:

– Я не понимаю, что Вы имеете в виду.

Узнав об этом, лорд Бристоль совсем пал духом. Ему не было известно, что Портер отвёз обратно в Лондон личное послание от Гондомара, вернувшегося в Испанию, Бекингему, в котором говорилось, что принцу Уэльскому необходимо самому приехать в Мадрид инкогнито и принудить дипломата действовать быстрее в ситуации, когда честь Англии поставлена под угрозу. Но если романтичный Карл почти сразу согласился на поездку в Испанию, то король Яков, по словам Хьюма, «плакал и пускал слюни, как испуганный младенец, когда «Малыш» (его сын) и «Стини» (его фаворит) вырвали у него… разрешение предпринять столь безрассудную авантюру».

Итак, «милые мальчики и отважные рыцари, достойные быть увековеченными в новых романах» (по выражению Якова I) отправились в путь в сопровождении лорда Коттингтона, секретаря принца, и Портера, хотя первый, который хорошо знал испанцев, был категорически против этого путешествия.

Через две недели, продвигаясь в среднем со скоростью шестьдесят миль в день через Францию и по ухабистым тропам Испании, маленький отряд уже был в дне пути от Мадрида. Вне себя от нетерпения, Карл пришпорил свою лощадь и, бросив свою свиту, вместе с Бекингемом поскакал вперёд.

Когда человек с саквояжем, назвавшийся Томасом Смитом, сбросил плащ и шляпу, Бристоль с удивлением узнал в нём красивого и наглого Джорджа Вильерса, герцога Бекингема. Однако, услышав, что принц Уэльский под именем Джона Смита ожидает на другой стороне тёмной улицы, посол пришёл в ужас. Присутствие наследника английского престола не могло быть скрыто в течение многих часов от сплетников Мадрида, поскольку курьеры из Парижа, где его узнали, следовали за ним по пятам. По мнению лорда, безоговорочно отдать такого человека, как принц Карл, в руки испанцев, которые, могли бы потребовать любые условия в качестве платы за его безопасное возвращение, было чистейшим безумием.

О подробностях визита Карла и Бекингема мы узнаём от английского писателя того времени Джеймса Хауэлла, который находился в Мадриде по делам, касающимся корабельных грузов:

– Милорд Бристоль в некотором изумлении отвёл его (то есть принца) в свои покои, где он немедленно потребовал перо и чернила и той же ночью отправил почту в Англию, чтобы сообщить Его Величеству, что менее чем за шестнадцать дней он благополучно прибыл ко двору Испании.

После серьёзного обсуждения в кабинете посла было решено немедленно послать за Гондомаром, у которого, как хорошо знал Бекингем, прибытие принца Уэльского не вызовет удивления. Было уже больше девяти часов вечера, когда тот вошёл в «дом с семью трубами», полный ликования по поводу успеха своей хитрой дипломатии, и вскоре после того уже оказался во дворце у дверей комнаты Оливареса, горя желанием первым сообщить фавориту о великом событии. Граф-герцог как раз ужинал, когда обычно сдержанный Гондомар, буквально, ворвался в его покои. Подняв глаза, Оливарес с удивлением произнёс:

– А, граф! Что привело Вас сюда в такой час? Вы выглядите таким весёлым, как будто у Вас в Мадриде сам король Англии.

– Если у нас нет короля, – усмехнулся Гондомар, – то у нас есть то, что ему не уступает, – принц Уэльский.

Тем не менее, фаворит был далёк от того, чтобы разделить восторг бывшего посла. Для него это известие означало беспокойство, опасность и затраты, ибо принца нужно было не только развлекать, но и каким-то образом избавиться от него, не женив на инфанте, и, по возможности, обойтись без войны с Англией. Граф-герцог поспешил с новостью в покои короля, и Филипп IV был ошеломлён не меньше своего первого министра, поскольку, несмотря на свой юный возраст, он полностью осознавал серьёзность ситуации. Тем не менее, в него уже успели вселить уверенность в том, что он является орудием Неба, предназначенным для восстановления главенства Испании над объединённым христианским миром. Когда Оливарес изложил ему все трудности, связанные с неожиданным появлением Карла Стюарта, Филипп IV встал и, приблизившись к тому месту, где в изголовье его кровати висело распятие, поцеловал ноги Христа со следующими словами:

– О, Господи! Я клянусь Тебе распятым человеком и Богом, которому я поклоняюсь в Тебе, и на чьих стопах я скрепляю это обещание своими устами, что даже появление этого принца будет бессильно заставить меня уступить хотя бы в одном пункте в вопросе католической религии, не соответствующим тому, что Твой Викарий римский понтифик сможет одобрить, но даже если я потеряю все царства, которыми владею, по Твоей милости я не уступлю ни на йоту.

Затем, повернувшись к Оливаресу (который позже говорил, что это была одна из двух клятв, которые, насколько он знал, давал король), Филипп сказал ему, что они, тем не менее, должны выполнить обязанности гостеприимства и достойно принять Карла. Большую часть той ночи министр усердно трудился, разрабатывая не только план развлечений для принца, но и того, как избежать, не нанеся ему смертельного оскорбления, брака, которого он добивался. На следующий день в восемь часов утра в комнате графа-герцога во дворце состоялось совещание высших советников с Гондомаром и духовником короля по поводу визита наследника Якова I. В результате было решено, во-первых, «вознести публичные молитвы Богу в благодарность за это событие, и молиться о Его руководстве», а, во-вторых, поручить Гондомару разузнать у Бекингема и Коттингтона (который должен был прибыть в тот же день), насколько далеко можно зайти, «чтобы этот визит стал самым великим и знаменательным служением Церкви». Ещё нужно было уладить дюжину запутанных вопросов этикета, и Гондомар был занят весь день, носясь взад и вперёд между дворцом и «домом с семью трубами», но, в конце концов, было решено устроить так, чтобы Оливарес как бы случайно встретился с Бекингемом.

Мадрид уже был взбудоражен известием о том, что какая-то важная персона, по некоторым слухам, сам король Англии, прибыла инкогнито. Поэтому когда поздно вечером в субботу на улице появилась огромная позолоченная карета Оливареса с кожаными занавесками, шестью пёстро разукрашенными мулами и толпой ливрейных слуг и пажей вокруг неё, зеваки бросились следом.

Ещё раньше Гондомар, срочно избранный членом Государственного совета во время утреннего заседания, в своей обычной шутливой манере предупредил обо всём принца Уэльского. Поэтому, прогуливаясь по аллеям садов на берегах Мансанареса, зеваки уже знали об этой встрече. Когда экипажи Оливареса и Бекингема поравнялись, фаворит Филиппа IV вышел из кареты и приветствовал блестящего и беспринципного Джорджа Вильерса высокопарными комплиментами, столь же фальшивыми, сколь и напыщенными. После многочисленных выражений восторга с обеих сторон граф-герцог сел в карету вместе с Бекингемом, Бристолем и Коттингтоном, и в течение часа они ехали, тихо беседуя. По возвращении они вошли в дворцовые ворота, и Оливарес тайно провёл Бекингема в кабинет короля, где снова были повторены все комплименты.

Нет никаких сомнений в том, что все испанцы, начиная с короля, были польщены этим внезапным визитом, который, как они считали, был явным доказательством мощи и превосходства Испании, раз наследник Англии приехал ухаживать за инфантой с таким большим риском для себя.

Итак, когда Филипп IV благосклонно принял Бекингема, и последний вернулся в «дом с семью трубами», Оливарес отправился вместе с ним, дабы лично поприветствовать принца от имени короля. Хауэлл утверждает, что граф-герцог «опустился на колени и поцеловал его (то есть принца) руки… и сообщил, что Его католическое Величество безмерно рад его приезду, и другие высокие комплименты, которые господин Портер перевёл». Во время беседы Карл выразил горячее желание увидеть свою «возлюбленную» инфанту.

– В качестве жениха, – быстро добавил Бекингем.

Было решено, что на следующий день, в воскресенье, 9 марта, кареты королевской семьи проедут по Прадо, причём отличием инфанты станет голубая лента, повязанная вокруг её запястья, и что принц инкогнито в карете Бристоля встретится с этим кортежем как бы случайно. В четыре часа пополудни карета посла с Карлом, Бекингемом, Астоном (ещё одним послом), Гондомаром и Бристолем остановилась на узкой улочке Пуэрта-де-Гвадалахара на Калле Майор, ожидая прибытия королевской семьи. Причём всё пространство вокруг снова было запружено мадридцами, обожавшими подобные зрелища.

– Вскоре мимо прогрохотала длинная вереница карет, – читаем у Мартина Хьюма, – сопровождавших короля, и, наконец, показался юный Филипп со своей хорошенькой темноглазой женой, двумя младшими братьями, Карлосом и Фернандо, бывшими почти точными копиями его самого с их прямыми песочного цвета волосами, длинными белыми лицами, толстыми красными губами, массивными нижними челюстями и большими светлыми глазами.

На переднем сиденье королевской кареты сидела инфанта Мария. Она была, по словам Хауэлла, похожа на своих братьев:

– …очень миловидная дама, скорее фламандского сложения, чем испанского, светловолосая, с чистейшей смесью розового и белого в лице. Она полная и с пухлыми губами, что считалось скорее красивым, чем недостатком.

Когда королевская карета проезжала мимо кареты принца, Филипп IV, который, согласно этикету, не должен был замечать Карла, кивнул лорду Бристолю, как и его братья. При этом было замечено, что инфанта сначала покраснела, а затем побледнела, когда взгляд Карла остановился на ней. Бедная девушка действительно не на шутку встревожилась. Будучи настолько же набожной, как и невежественной, она свято верила своему духовнику, утверждавшему, что спать с еретиком и рожать ему детей – это хуже, чем попасть в ад. Ещё утром она отправила к Оливаресу свою доверенную даму Маргариту де Тавара со страстным требованием прекратить переговоры по поводу её брака с принцем Уэльским. В противном случае Мария угрожала, что найдёт убежище в монастыре босоногих кармелиток и примет там постриг, как только узнает о подписании её брачного контракта.

В то же время, двадцатидвухлетний Карл, похоже, был сражён бело-розовыми прелестями шестнадцатилетней инфанты. Принц и Бекингем в письме своему «дорогому папе и сплетнику» (Якову нравилось такое обращение) назвали эту первую встречу «частным обязательством, которое ни для кого не являлось тайной, потому что там были папский нунций, посол императора, французы, и все улицы были заполнены охраной и другими людьми. Перед каретой короля ехали лучшие представители знати, за ними следовали придворные дамы. Мы сидели в закрытой карете, поэтому ничья честь не пострадала… хотя нас видел весь свет».

Затем кортежи разными дорогами направились к Прадо, где, прогуливаясь взад и вперёд, принц несколько раз имел возможность взглянуть на инфанту. Вскоре приехал Оливарес и сел в карету Карла, рассыпаясь в комплиментах по дороге в английское посольство.

Карл, как и герцог Бекингем, действительно был ослеплён и обманут, поскольку теперь он окончательно уверился, что брак с инфантой у него в кармане. Увы! Они не знали Оливареса и испанцев так хорошо, как Бристоль.

– Если мы можем судить по внешним проявлениям, – писали Карл и Стини королю Якову, – или по общим речам, у нас есть основания осуждать Ваших послов скорее за то, что они пишут слишком скупо, чем слишком много. Поэтому мы считаем, что граф де Оливарес настолько рад нашему приезду и настолько вежлив, что мы должны сделать не что иное, как умолять Ваше Величество написать ему самое доброе письмо с благодарностью и признательностью, на какие Вы только способны. Не далее как сегодня утром он сказал нам, что, если папа римский не даст разрешение на брак, они отдадут инфанту Вашему ребёнку в качестве девки…

Но если Карл, со своей стороны, был столь же вежлив с Оливаресом, то Бекингему вскоре надоели все эти церемонии и он начал вести себя со своей обычной грубостью и бесцеремонностью.

Без всякого сомнения, этот распутный фаворит Якова I оценил красоту Изабеллы. И, судя по его дальнейшим любовным приключениям во Франции, у Бекингема хватило бы наглости приударить за королевой. Однако, наученная историей с Вильямедьяной, она не дала ему к этому ни малейшего повода. К тому же, Изабелла снова была беременна и в этот раз надеялась подарить мужу наследника. А ещё от посягательств англичанина её надёжно защищал испанский этикет. В общем, Бекингем нашёл королеву Испании слишком холодной по сравнению с её невесткой (и золовкой) Анной Австрийской, которую видел в Париже. Тем более, что французская королева, обиженная безразличием своего супруга, Людовика ХIII, к её женским прелестям, была более склонна прислушиваться к сладким речам галантных кавалеров. Таким образом, Бекингем во время своего пребывания в Испании ограничился скандальным ухаживанием за сестрой герцога Лермы, бывшей фаворитки Филиппа III, и интрижками с несколькими мадридскими дамами.

Интересно, что Оливарес убедил в своей искренности не только англичан, но и хитрого Гондомара, который хвастливо спросил, не оказалось ли теперь чистой правдой всё, что он писал из Англии об истинном желании короля Якова женить своего наследника на инфанте, и не выказали ли они с Бристолем себя честными людьми.

– Да, – со скрытой иронией ответил граф-герцог, – теперь вы оба можете произнести своё: «Nunc Dimitis» («С тем отпускается») и больше не беспокоиться об этом, разве что требовать награды за свой успех.

Оставив Карла в доме английского посла, Оливарес и Бекингем с Портером в качестве переводчика снова сели в карету и в сгущающейся темноте отправились в сады за дворцом, чтобы обсудить детали предстоящей личной беседы, которая должна была состояться этой ночью между Филиппом IV и принцем Карлом. В то время как карета проезжала по зелёным аллеям сада, к ним подошёл мужчина без сопровождения в плаще, скрывающем его лицо, со шпагой и кинжалом на боку.

– Это король, – сказал Оливарес, обращаясь к удивлённому Стини.

– Возможно ли, – воскликнул Бекингем, – что у вас есть король, который может так ходить? Какое чудо!