Генрих VIII. Жизнь королевского двора

Генрих питал самые теплые чувства к Джону Печи, еще одной звезде турнирных площадок. Печи исполнял различные административные обязанности и, кроме того, не раз приглашал Генриха и Екатерину поохотиться в своих парках. Томас Найвет, шурин Болейна и бравый вояка, тоже входил в ближний круг молодого короля, как и его брат Чарльз Найвет. Среди других приближенных Генриха назовем сына графа Суррея, сэра Эдварда Говарда; Генри Стаффорда, графа Уилтшира; Томаса Грея, маркиза Дорсета, и его братьев Леонарда и Энтони; Джона Сент-Джона, племянника Маргарет Бофорт, который получал образование вместе с королем и впоследствии служил обеим его дочерям21.

В ранние годы правления Генрих был особенно привязан к Генри Куртене, сыну своей тетки Екатерины Йоркской от Уильяма Куртене, графа Девона. В 1509 году Куртене было всего одиннадцать; за семь лет до того Генрих VII отправил его отца в Тауэр, заподозрив в измене, и Елизавета Йоркская взяла мальчика ко двору, чтобы его воспитывали вместе с детьми короля. После вступления на престол Генрих VIII освободил графа, который умер в 1511 году; сын унаследовал его титул и обширные поместья на западе страны.

Куртене был одним из аристократов, являвшихся постоянными спутниками короля. При восшествии Генриха на престол в королевстве было сорок пять наследственных пэров: один герцог, один маркиз, двенадцать графов и тридцать один барон. Вместе они владели примерно 70 % всех земель в Англии, однако их могущество ослабло после войн Алой и Белой розы, когда пресеклись несколько старых родов.

Генрих VII не доверял знати, при нем появилось только пять новых пэров. Он ограничил количество ливрейных слуг, которых могли держать аристократы, и заставил их давать личные обязательства, нарушение которых грозило суровыми карами. Кроме того, будучи миролюбивым монархом, он давал своим вассалам мало возможностей для удовлетворения их природной склонности к войне: дворяне с феодальных времен служили королю в военном качестве в основном как главные арендаторы[32]. Поэтому, когда на престол взошел Генрих VIII, лелеявший грандиозный замысел – отвоевать территории, потерянные во Франции, – знать горячо приветствовала нового монарха. «Теперь дворянство, давно отданное во власть подонков общества, поднимает голову и радуется такому королю, имея на то основания», – писал Томас Мор в своем коронационном панегирике. Во многом их ожидания оправдались.

Однако Генрих VIII, как и его отец, с подозрением относился к знати: некоторые аристократы вели свой род от королей и могли стать его потенциальными соперниками. Поэтому Генрих поручал им политические и административные дела при дворе и в графствах, щедро вознаграждая за службу, чтобы заручиться их верностью. Лояльность знати была жизненно важна для безопасности короля, поэтому он старался сделать так, чтобы интересы родовитых дворян совпадали с его собственными.

Аристократы ревниво относились к своему освященному веками праву выступать в качестве главных политических советников короля, но для Генриха VIII хорошая служба была важна так же, как и знатное происхождение, если не больше. Ранее власть являлась привилегией знатных землевладельцев, теперь она начала переходить к людям, которые поднялись благодаря своим способностям и образованию, а не родословной. «Мы не будем по обязанности держать у себя на службе лордов, нам будут служить люди любого состояния, которых мы назначим», – заявил однажды Генрих22. Главные придворные чины могли быть выходцами знати, но их положение при дворе зависело от должности, а не от происхождения. Как и его отец, Генрих стремился восстановить господство короны над аристократией, пошатнувшееся во время войн Роз.

Тем не менее дворяне оставались обособленной кастой: они заседали в Палате лордов, их статус выражался в одежде, окружении и образе жизни. Эмблемы дворян были вышиты на ливреях их слуг, красовались на их загородных домах. Привилегии дворянства, установленные Великой хартией вольностей, на протяжении веков дополнительно подкреплялись традицией и законами об ограничении роскоши. Например, только герцог мог сидеть один за столом вместе с королем; графов должно было быть как минимум двое, а на мантии им полагалось иметь на один ряд полос из горностаевого меха меньше, чем герцогам. Пэры окружали короля на государственных мероприятиях, их блеск подчеркивал величие монарха. Иерархия определяла все, и при дворе это принимали как должное.

Государь был источником всех почестей, только он мог возводить в пэры. Генрих VIII почтил таким образом тридцать семь человек. Однако дворяне хорошо знали, что он же может лишить их пэрства, проведя через парламент акт о лишении прав и состояния, и что их статус и богатство напрямую зависят от доброй воли государя и их собственного поведения. Представители знати также не могли жениться без согласия короля. Давая пример великолепия, Генрих побуждал своих дворян подражать ему в расточительности – в эпоху, когда ценился показной блеск, их не приходилось долго убеждать – и таким образом отвлекал от мыслей о войне, к которой их готовили с рождения. Стремление не отставать от монарха привело многих аристократов к финансовому краху и, как следствие, подорвало их власть и независимость. Это еще больше ограничило для знати возможность участвовать в заговорах, которых так боялся король.

Генрих ясно дал понять, что, если дворяне желают занимать законно принадлежащее им место в обществе и удовлетворять свои амбиции, им нужно находиться при дворе. Их борьба за право служить королю вкупе с упорными попытками подражать ему показывают, насколько успешными оказались принятые Генрихом меры по установлению контроля над аристократией.

Старое дворянство с пренебрежением и обидой относилось к тем, кого герцог Норфолк язвительно именовал «новыми людьми», вроде Чарльза Брэндона и Томаса Кромвеля, которым титулы и земли достались от короля в награду за верную службу. Пэры считали, что король должен прислушиваться только к ним, его «прирожденным советникам»23. «Новые люди», в большинстве своем – выходцы из мелкопоместного дворянства и торгового сословия, разжигали ненависть пэров, с гордостью исполняя доставшиеся им должности, щеголяя титулами, полученными вместе с землями, копируя манеры, стиль одежды и быт «старых» дворян. Король прилагал немало усилий к тому, чтобы сохранить мир между двумя элитами, старой и новой.

Отныне джентльмена определяла не способность «жить праздно и ничего не делать руками»24 и не одни только традиционные рыцарские добродетели: воинская удаль, щедрость, гостеприимство, честь, учтивость, благородство и отвага. В правление Генриха понятие «джентльмен» получило более широкое толкование.

В 1509 году было очень немного аристократов, которые учились в университете или увлекались такими интеллектуальными занятиями, как музыка и поэзия. Один лорд утверждал, что предпочел бы видеть своего сына повешенным, чем читающим книгу. «Прежде чем поэтов оценили, – писал сэр Филип Сидни, – наш народ отдавал предпочтение сердца действию, а не воображению»25. Если знатные люди и читали что-нибудь, это были книги, которые отражали ценности их сословия, – романы, труды, посвященные придворному этикету и нравственности.

В Италии же, к примеру, большинство представителей знати отличались образованностью. Генрих VIII был типичным примером одаренного во многих областях, образованного человека, воплощая в себе идеалы итальянского Возрождения. Придворные желали подражать ему; это происходило одновременно с распространением ренессансных влияний, в связи с чем взгляды быстро менялись. Гуманисты утверждали, что истинное благородство заключено в интеллектуальных устремлениях, а не в происхождении.

Прошло немного времени, и для любого джентльмена, желавшего преуспеть при дворе, стали обязательными грамотность, эрудиция, музыкальные способности, а также осведомленность в вопросах права и теологии. Сэр Томас Элиот в своей книге «Правитель» (1531) вдобавок к этому призывал заниматься художествами, такими как живопись и резьба, чтобы джентльмен мог распознать «совершенство, которое проявляется в музыке, скульптуре или мастерстве художника». Особенно большое значение имела музыка: как заявлял Кастильоне, она «не только украшение, но и необходимость для любого придворного». Поэтому большинство отпрысков знатных семейств обучались игре на музыкальных инструментах, и многие дворяне покровительствовали музыкантам.

Джентльмен также должен был держаться достойно, изящно, с безыскусной утонченностью и «во всем проявлять легкую небрежность, совершая любые действия без усилий»26. Честь принуждала его смело демонстрировать свое богатство, с долей беззаботности, так как чрезмерная забота о деньгах отдавала торгашеством. Во всех своих поступках джентльмен был обязан проявлять учтивость и почтение к Богу.

Первым из пэров Англии был Эдвард Стаффорд, третий герцог Бекингем. Потомок Томаса Вудстокского, младшего сына Эдуарда III, герцог мог всерьез притязать на престол и вел жизнь могущественного средневекового вельможи. Его отца, второго герцога Бекингема, казнили за измену в 1483 году, при Ричарде III, а мать, Кэтрин Вудвилл, приходилась двоюродной бабкой Генриху VIII. В возрасте семи лет Стаффорд получил огромное наследство, он был богатейшим пэром королевства с ежегодным доходом в 6000 (1 800 000) фунтов стерлингов.

Бекингем женился на сестре могущественного графа Нортумберленда и состоял в родстве по крови и браку с большинством представителей старого дворянства. Он владел обширными угодьями в двенадцати графствах, располагал многочисленными поместьями, включая Пенсхерст-плейс в Кенте, замки Стаффорд, Макстоук, Кимболтон и Торнбери – великолепную резиденцию, построенную для него в Глостершире между 1511 и 1521 годом; по некоторым свидетельствам, образцом для нее послужил королевский дворец Ричмонд.

Бекингем, тайный советник и лорд-распорядитель Англии, часто бывал при дворе, но не вошел в число ближайших советников Генриха, поскольку стоял слишком близко к трону, чтобы король мог чувствовать себя спокойно, к тому же отличался «высокомерием»27, был заносчив, холоден и не слишком умен. Бекингем любил азартные игры, хотя часто проигрывал, и отлично сражался на турнирах, что обеспечило ему место в ближнем кругу короля, однако непомерная гордость своим происхождением, «вспыльчивость и склонность злоупотреблять словами» превращали его в неприятного компаньона. Ему недоставало дружелюбия, которое Генрих так ценил в своих приближенных, и герцог не снизошел до того, чтобы развить в себе это качество; возможно даже, что Бекингем считал выскочкой самого короля.

Были и другие дворяне, чье почти королевское происхождение вызывало опасения Генриха. Некоторые были потомками Плантагенетов, принадлежа к роду Йорков, поверженному после победы Генриха VII над Ричардом III и гибели последнего в битве при Босворте в 1485 году. Кое-кто придерживался мнения, что эти лорды «Белой Розы» имеют больше прав на трон, чем Тюдоры, а потому и Генрих VII, и Генрих VIII пристально следили за их деятельностью. Однако если отец Генриха VIII безжалостно расправлялся с нелюбимыми родственниками, то сам он обращался с ними милостиво, пока у него не возникало подозрений. Генрих VII казнил Эдуарда, графа Уорика, сына брата Эдуарда IV Джорджа, герцога Кларенса, а сестра Уорика, Маргарет, вдова сэра Ричарда Поула, стала близкой подругой Екатерины Арагонской.

Сестра Эдуарда IV Елизавета вышла замуж за Джона де ла Поля, герцога Саффолка. Их сын Эдмунд, в то время граф Саффолк, с 1506 года сидел в Тауэре из-за своей близости к трону, а его младший брат Ричард, печально известный смутьян, сбежал за границу. Еще одним потенциальным претендентом на престол являлся Генри Куртене, граф Девон, но он был еще слишком юным, чтобы угрожать безопасности короля. Генрих много лет сохранял прекрасные отношения с Девоном и Маргарет Поул.

Он также был на дружеской ноге со многими представителями старой знати, в том числе с Буршье, Невиллами, Стаффордами и Мэннерсами, хотя все они происходили из рода Плантагенетов. Большинство членов так называемой партии Белой Розы входили в окружение королевы: их высокое происхождение и консервативные взгляды тешили ее испанскую гордость, и со временем этих людей стали считать выразителями реакционных настроений.

Томас Грей, второй маркиз Дорсет, следовал в иерархии сразу за Бекингемом. В родстве с королями он не был, однако приходился внуком супруге Эдуарда IV Елизавете Вудвилл, по ее первому браку с сэром Джоном Греем, и кузеном королю. Дорсет, блондин среднего роста, унаследовал свой титул в 1501 году, после казни отца, и был первым покровителем юного Томаса Уолси28. Не обладая выдающимися политическими способностями, он блистал на турнирах. Король очень любил его и в 1523 году сделал джентльменом своих Личных покоев. Женой Дорсета была Маргарет Уоттон, чей портрет позже выполнил Ганс Гольбейн29, а главной его резиденцией являлось поместье Бредгейт-парк в Лестершире, известное ныне как место рождения леди Джейн Грей, его внучки.

Самым влиятельным вельможей в Совете был шестидесятишестилетний лорд-казначей Томас Говард, граф Суррей. Говарды происходили из мелкопоместного дворянства Восточной Англии, однако после серии выгодных браков унаследовали герцогство Норфолк. Отец Суррея, Джон Говард, первый герцог Норфолк, погиб, сражаясь за Ричарда III при Босворте. Суррея, бившегося рядом с ним и получившего ранение, Генрих VII лишил прав и состояния. На вопрос короля, почему он поддерживал Ричарда, Суррей твердо ответил: «Он был моим королем, и, если бы парламентская власть Англии надела корону на столб, я бы стал биться за столб. И так же, как я сражался за него, буду сражаться за вас»30.

Благодаря своей честности, упорству, воинской доблести и административным способностям Суррей постепенно снискал доверие короля, вернул часть своих земель – его главной резиденцией стал дворец Кеннингхолл в Норфолке – и стал ответственным за охрану северной границы, однако ему не удалось, несмотря на верную службу, достичь своей главной цели: получить обратно герцогство Норфолк. Дважды женатый на женщинах из норфолкского семейства Тилни, Суррей имел много детей и через них породнился с большей частью английской знати. Его старшему сыну, лорду Томасу Говарду, предстояло сделать блестящую политическую карьеру при дворе, а второй сын Суррея, воинственный сэр Эдвард Говард, стал одним из приближенных короля. Добрый, надежный и скромный, Суррей был любимцем короля и королевы, пользовался большой популярностью в народе и, как писал Полидор Вергилий, слыл «человеком в высшей степени мудрым, благородным и преданным».

12

«Все добрые состязания»

Головокружительным летом 1509 года Генрих VIII и его придворные неутомимо предавались всевозможным спортивным развлечениям. Энергичный, полный жизненных сил, король упоенно занимался физическими упражнениями, и его считали непревзойденным спортсменом. Своими умениями Генрих снискал себе широкую славу, что было важно в эпоху, когда это ценилось очень высоко. Более того, его интерес к спорту разделяли большинство придворных джентльменов и дворян. Многие из них тоже достигали больших успехов, «но самым неутомимым и увлеченным из всех был король»1. Он охотился, сражался на турнирах, играл в теннис, боролся, мог метнуть двенадцатифутовое копье на много ярдов, побивал любого своим тяжелым двуручным мечом в импровизированных поединках и натягивал тетиву лука сильнее, чем кто-либо другой в Англии. Результатом всей этой активности стали отличная физическая форма, крепкое здоровье и безусловная мужская сила. «Когда он идет, земля под ним содрогается», – отмечал один венецианец2.

Большинство джентльменов «проводили лето в развлечениях»3, обычно на открытом воздухе. Их традиционные занятия – поединки, верховая езда, «заход на кольцо»[33], «квинтина»[34] и стрельба из лука – были в основном воинскими упражнениями. Но благодаря Возрождению в Италии, на волне увлечения Античностью, классического интереса к физической подготовке как таковой, выступлениям Кастильоне, отстаивавшего общественное значение спорта, а также возможности демонстрировать с его помощью великолепие отношение к спортивным занятиям менялось. В 1531 году Элиот писал: «Телесные упражнения сохраняют здоровье человека и увеличивают его силу», а в 1542-м Эндрю Бурд рекомендовал умеренные нагрузки посредством «игры в теннис, метания диска или поднятия гирь руками». Спорт давал также выход природной агрессивности живших при дворе молодых мужчин, которые легко впадали в скуку.

Почти все виды спорта были соревновательными. Однако никто не вступал в состязания с человеком, стоявшим ниже его по социальному положению4. Командные игры с мячом, такие как футбол, считались пригодными только для низших классов, а парламент принял закон, согласно которому игра в шары, куитс (метание колец) и теннис разрешались только представителям высших классов внутри их поместий5. Подданные короля в часы досуга должны были практиковаться в стрельбе из лука, что шло на пользу стране во время войны.

В молодые годы король из всех занятий такого рода больше всего любил турниры (о чем будет сказано отдельно) и охоту, считавшуюся королевским и аристократическим спортом, почти столь же престижным, как участие в военных действиях, поскольку она требовала отваги и навыков, необходимых в бою. Порой охота таила в себе опасности, с которыми не раз сталкивался король, или приводила к неловким ситуациям: например, однажды Генрих убил не того оленя и был вынужден выплатить компенсацию его владельцу.

Самой распространенной и желанной добычей были олени. Животных выслеживали собаки, после чего их расстреливали из луков, ловили в сети, где совершалось церемониальное умерщвление, или направляли в загон, где на них натравливали собак. Это была жестокая и кровавая забава, но эпоха Тюдоров не отличалась сентиментальностью.

Король был страстным добытчиком зверей. В 1520 году Ричард Пейс говорил Уолси, что государь встает «ежедневно, кроме праздничных дней, в 4 или 5 часов утра и охотится до 9 или 10 вечера. Он готов терпеть любые трудности, так что охота превращается едва ли не в мученичество»6. Другой очевидец сообщал: «Король никогда не бросает ловлю, не загнав восемь или десять лошадей, которых по его велению заранее расставляют по краям участка, намеченного к объезду, когда же один конь устает, он садится на другого, и еще до возвращения домой все его скакуны крайне утомлены»7. Еще один наблюдатель отмечал, что, когда король «хорошо поохотился, он будет говорить об этом часа три или четыре»8.

Охоте неизменно отдавалось предпочтение перед делами: король «уезжал подстрелить оленя»9, или же его ждали егеря, и «он должен был охотиться»10. В 1526 году, когда король Франции прислал ему несколько диких кабанов, почти исчезнувших в Англии, Генрих пришел в восторг и заметил, что «охота была очень приятной, а добыча – поистине королевской»11. Забавляясь таким образом, он подвергал себя немалому риску, поскольку кабаны известны своей свирепостью.

В юности Генрих ездил на охоту с огромной свитой, но в 1526 году спутников стало меньше, поскольку из-за отсутствия многих приближенных короля двор становился «опустошенным», а кроме того, их необузданность «мешала королевской забаве и портила ее»12. Генрих стал брать с собой лишь самых близких приятелей. В списках имущества перечислено множество предметов охотничьего и другого спортивного снаряжения, которыми были забиты шкафы в его личных покоях. Два деревянных ножа, или охотничьих меча, – один с вырезанными на нем сценами охоты на кабана, другой с насечкой из золота – были изготовлены испанским мастером Диего де Сайясом и сейчас хранятся в Королевской коллекции13.

Екатерина Арагонская тоже любила охоту и сопровождала Генриха в его вылазках вплоть до 1530 года, когда дело о расторжении их брака уже было в самом разгаре.

Границы большинства королевских лесов, огороженных оленьих парков и охотничьих угодий были проведены к 1200 году; многие приписали к замкам, поместьям и охотничьим домам короля. Генрих особенно любил Главный парк Виндзора, парки Ричмонда, Гринвича, Буши-парк и лес Эппинг. Сам он создал несколько новых парков и охотничьих угодий, включая Гайд-парк, угодье Уолтем, Сент-Джеймсский парк, парк в Нонсаче, Мэрилебон-парк (ныне Риджентс-парк) и обширное угодье «Слава Хэмптон-корта»14. Королевские леса и парки не только позволяли Генриху осуществлять физическую активность на свежем воздухе, но и снабжали олениной весь двор, а также давали королю существенный доход от налогов и сборов. Строгие законы о лесах и псовой охоте предусматривали для простых людей, которые осмеливались покушаться на оленей короля, большие штрафы и даже тюремное заключение.

Охотничий, или «травяной», сезон продолжался с мая-июня до сентября-октября. В это время король среди прочего объезжал страну, а потому мог наслаждаться охотой в других частях своего королевства. Каждую осень по возвращении он лично следил за тем, чтобы его парки заново наполнялись дичью, а у оленей имелось достаточное количество сена и овса на зиму15.

У короля имелись прекрасные конюшни, где держали до двухсот лошадей16. Генрих предпочитал резвых берберских скакунов и быстроногих неаполитанских рысаков, которых покупали в Европе, отдавая до 40 (12 000) фунтов стерлингов за каждого. Нескольких коней подарили правители, искавшие дружбы с Генрихом: к примеру, герцог Термоли прислал гнедого жеребца. В 1509 году королева Екатерина обратилась к своему отцу с просьбой «отправить моему господину королю трех коней: одну низкорослую испанскую лошадку, одну неаполитанскую и одну сицилийскую, потому как он очень хочет иметь их и просил меня вымолить их у Вашего Высочества и чтобы их прислали с первым же гонцом, которого сюда отправят»17.

В июне 1514 года Франческо Гонзага, маркиз Мантуанский, знаменитый конезаводчик, прислал Генриху прекрасного «гнедого скакуна» по имени Говернаторе и трех племенных кобыл. Генрих «в полном восторге» смотрел, как тренер Джованни Ратто заставляет кобыл переходить на разный шаг, а потом спросил у своих придворных: «Что вы думаете об этих лошадях? Я никогда не видел более великолепных животных». Ратто проехался верхом на Говернаторе, продемонстрировав впечатляющую испанскую выездку, дабы доставить удовольствие королеве; Генрих объявил, что это «лучший конь», и, похлопав гнедого по холке, пробормотал: «Так-то, так-то, мой милый». Король не был бы доволен больше, если бы маркиз подарил ему королевство, писал наблюдавший за ним венецианец. После этого Генрих спросил, что маркиз хотел бы получить за свою щедрость. «Ничего, кроме любви короля», – ответил тот18.

Позже, в том же месяце, Ратто сообщил Гонзаге, что, по словам Генриха, тому никогда не приходилось ездить верхом на лошадях, обученных лучше этих. Сам король написал маркизу восторженное письмо, благодаря «за ваше высочайшее расположение к нам, за самых красивых, породистых и во всех отношениях прекрасных коней, [которые] были посланы из самых лучших чувств и намерений. Мы числим Ваше Превосходительство и ваших высокородных детей среди наших самых дорогих друзей. До свидания, с пожеланием благополучия и счастья!» В следующем месяце Генрих отправил маркизу ответный дар – «нескольких лошадей, оседланных, в полной упряжи и попонах»19.

Генрих пришел в восторг и от лошадей, присланных ему в 1519 году Альфонсо I, герцогом Феррары, и от испанских дженнетов – низкорослых лошадок, подаренных императором Карлом V в 1520-м. Придворные знали, что лучший способ доставить королю удовольствие – подарить ему лошадь. К примеру, в 1520 году сэр Эдвард Гилдфорд презентовал Генриху двух коней: один из них, гнедой, по имени Бьярд Хейс, стал его любимцем20.

По словам венецианского посла, король был «великолепным наездником»21. Он часами упражнялся, регулярно тренировал своих скакунов, хвалил их, оглаживал хлыстом и восклицал: «Вот так, вот так мальчик, сюда, мальчик!» – или укорял, издавая резкие возгласы: «Ну, предатель! Ну, злодей!» Следуя советам итальянских мастеров верховой езды, он предпочитал поощрять своих лошадей, выказывая к ним доброту, а не использовать шпоры или хлыст22.

Езда верхом и умение хорошо управлять лошадью считались необходимыми навыками для каждого джентльмена, особенно высокородного: знатных юношей учили управляться с крупными боевыми конями, облачая их в полный доспех. Именно Генрих VIII завел в Англии манежи и пробудил интерес к новому итальянскому искусству выездки, в котором превосходил всех. Оно заключалось в выполнении эффектных маневров тщательно обученной лошадью, которая откликалась на словесные команды или слушалась легких прикосновений. Такая лошадь могла повернуться, попятиться, резко остановиться после галопа, петлять между препятствиями или совершить удивительный каприоль – «великий скачок», при котором все четыре копыта одновременно отрывались от земли. Король демонстрировал свое мастерство при любой возможности, особенно на турнирах, где поражал зрителей «сверхъестественными трюками»; он заставлял лошадей, одну за другой, совершать «тысячу прыжков в воздухе» или «летать, а не прыгать, ко всеобщему удовольствию и восторгу»23.