Генрих VIII. Жизнь королевского двора

Сохранившиеся турнирные таблицы с записью очков, которые вели герольды, показывают, что баллы подсчитывали, ставя на листе вертикальные палочки и перечеркивая, а начисляли в соответствии с тем, какая часть доспехов противника была поражена: за удар по шлему полагался наивысший балл, за ним шел нагрудник и так далее24. В «тилтах» конечной целью было сбить противника с коня или сломать его копье. Куртуазная любовь также играла свою роль. Рыцаря-победителя провозглашали чемпионом дня, и он получал награду от королевы или самой высокопоставленной из присутствовавших женщин. Бойцы на турнирах обычно бились за честь своих дам, дававших рыцарям в знак своей благосклонности шарфы, носовые платки и тому подобные предметы; те надевали их или помещали на видное место, выходя на площадку.

Король, будучи полным сил, молодым и храбрым, получал большое удовольствие от рыцарских подвигов25. В шестнадцать лет, по свидетельствам современников, он упражнялся на турнирной площадке каждый день26. Двенадцатого января 1510 года Генрих впервые публично участвовал в турнире. Они с Уильямом Комптоном появились на арене в Ричмонде, переодетые в костюмы, но поединок оказался яростным, и, когда Комптон в противоборстве с Эдвардом Невиллом был «сильно ранен и мог погибнуть», Генрих счел за лучшее покинуть поле битвы. Пока он уезжал прочь, кто-то знавший его секрет воскликнул: «Боже, спаси короля!» – после чего у Генриха не осталось иного выбора, кроме как «обнаружить себя». Присутствующие пришли в изумление – никто не помнил, чтобы король Англии участвовал в таком действе иначе как в качестве зрителя27.

Комптон, к счастью, поправился, и Генрих продолжил блестяще выступать на турнирах, к вящему неудовольствию «старых отцов» из Совета, которые опасались, как бы он не поранился или, чего доброго, не убился. Чтобы успокоить их, король стал использовать специально изготовленные пустотелые копья, которыми нельзя было нанести слишком сильный удар. Но он все равно подвергал себя риску, «не имея ни уважения ни к кому, ни страха ни перед кем в мире»28, и дважды, как мы увидим позже, едва не погиб.

Генрих был буквально одержим турнирами. Он регулярно тренировался, скакал с копьем наперевес, чтобы сбить с шеста надетое на него кольцо, отрабатывал удары на скаку по подвешенному к столбу щиту или чучелу, прикрепленному к вращающейся перекладине. Его любимыми противниками были Комптон, Невилл, Бекингем, но прежде всего – Брэндон, которому вскоре изготовили костюм для участия в поединках, схожий с королевским.

Уже в 1510 году Луис Карос отмечал: «Есть много молодых людей, кои преуспевают в этом виде воинского искусства, но среди них наиболее заметен, усерден и увлечен боями сам король, который никогда не упускает случая присутствовать на них»29. В 1515 году венецианский посол сообщал, что Генрих бился на турнирах «восхитительно». В тот день король пригласил его вместе со свитой «посмотреть, как он участвует в поединках, и более тридцати раз на скаку сшибался с противниками, а однажды сбил с лошади лучшего турнирного бойца в королевстве [Брэндона?], опрокинул его лошадь и все прочее. Затем он снял шлем, подошел к окнам, возле которых мы были, разговаривал и смеялся с нами, к нашей великой чести и к удивлению всех свидетелей этого»30.

В другой раз, одетый в «золотую ткань с поднятым ворсом», король «выглядел как святой Георгий во плоти», когда вступил на турнирную площадку31. В том же 1515 году Джустиниан с восторгом наблюдал, как в течение трех часов «король превосходил всех остальных, многократно потрясая копьем и сбив с коня одного из своих противников»32. Рисунок, где Генрих изображен во всеоружии, готовый вступить в поединок, хранится в Британской библиотеке.

Благодаря личному участию и энтузиазму короля английские турниры стали известны во всей Европе, где такие мероприятия считались крайне важными для обеспечения международного престижа королевства. Однако жизнь короля не состояла сплошь из геройства. В январе 1510 года Генрих отправился, во главе процессии, открывать первую в его правление сессию парламента в Вестминстере. Он выглядел великолепно в алой церемониальной мантии с горностаевой опушкой и длинным шлейфом. Король шел под пологом, который держали монахи Вестминстерского аббатства; перед ними шествовали аббаты в митрах, епископы, герольды, архиепископ Уорхэм, герольдмейстер ордена Подвязки, королевский жезлоносец и герцог Бекингем: последний нес церемониальную шапку, а его наследник, Генри Стаффорд, – церемониальный меч. Король прослушал мессу в аббатстве, сидя на троне, и вошел в зал парламента, где надел церемониальную шапку. Графы Оксфорд и Суррей встали слева от трона, и лорд-канцлер произнес речь33.

Генрих с нетерпением ожидал рождения сына и наследника. Он заказал новый покров для купели, льняные полотенца для крещального обряда, роскошную колыбель, обитую алой златотканой парчой с вышитым королевским гербом, простыни для постели королевы, пеленки для заворачивания ребенка, кровати для кормилицы и качальщиц колыбели, а также треногое «кресло стенаний» для родов, похожее на современные родильные кресла с вырезом в сиденье, но обтянутое золотой парчой и снабженное позолоченной чашей для крови и последа34.

Однако 31 января у королевы начались преждевременные роды; боль была такой, что она поклялась пожертвовать свой самый дорогой головной убор храму Святого Петра Мученика в Испании в обмен на счастливый исход. К сожалению, дочь родилась мертвой. Публичного объявления об этом не делали, и только через четыре месяца несчастная мать заставила себя сообщить королю Фердинанду о своей утрате. Хотя Бог не ответил на ее молитвы, она сдержала слово и отправила головной убор в Испанию35.

Король скрыл свое разочарование и в масленичный вторник удивил придворных: впервые после постигшего его несчастья он публично принял участие в торжествах, создав новый прецедент. Это произошло в Вестминстере, на банкете в честь иностранных послов. Король и королева привели дам и дворян в зал парламента; Генрих лично проводил каждого гостя к его месту и только после этого сел рядом с Екатериной за высоким столом. Вскоре он поднялся, стал ходить вокруг столов и беседовать с женой и послами, а затем исчез вместе с графом Эссексом. Через некоторое время оба вернулись одетыми «на турецкий манер», с ятаганами в руках, с шестью джентльменами в прусских нарядах и факельщиками, черными, как мавры. Побыв некоторое время в этом образе, король опять удалился, потом появился в коротком багрово-синем дублете со вставками из золотой парчи. После этого он и другие джентльмены танцевали с дамами. Генрих встал в пару со своей сестрой Марией36. С тех пор монарх не стеснялся выступать в роли устроителя зрелищ.

День святого Георгия, покровителя Англии и Благороднейшего ордена Подвязки, приходится на 23 апреля. Именно в этот день Генриха провозгласили королем, и он официально праздновал его как свой день рождения. Святой Георгий был его героем, а кавалером ордена Подвязки принц Генрих стал в возрасте четырех лет. Каждый год 23 апреля король устраивал заседание орденского капитула там, где находился сам, – не обязательно в Виндзоре. За тридцать семь лет его правления капитул двадцать четыре раза собирался в Гринвиче.

Основанный в 1348 году Эдуардом III орден Подвязки был главным, наиболее престижным объединением рыцарей в Англии, видоизмененным в подражание бургундскому ордену Золотого руна Эдуардом IV, который построил церковь Святого Георгия в Виндзоре, и Генрихом VII. Сын последнего, Генрих VIII, питавший страсть к старинным рыцарским ценностям и всячески подчеркивавший собственное величие, также уделял ему особое внимание.

Членами ордена были сам монарх и двадцать пять рыцарей-компаньонов, которые покидали его только в случае смерти или опалы. Назначение на освободившиеся места осуществлялось во время ежегодного капитула. Каждое заседание капитула сопровождалось великолепным пиром; в Виндзоре его устраивали в холле Святого Георгия. Рыцари надевали «синюю бархатную накидку с подвязкой на левом плече, подбитую белым сарканетом, [и] алые рейтузы на бедрах»37. У каждого на ноге была голубая38 шелковая подвязка с золотой пряжкой и вышитой розой Тюдоров (подвязка являлась старейшим знаком отличия ордена), а на шее – золотая цепь, вошедшая в обиход при Эдуарде IV или Генрихе VII. Генрих VIII в 1510 году постановил, что цепь должна состоять из двенадцати тюдоровских роз в окружении голубых подвязок, перемежающихся двенадцатью узлами с кисточками; на ней висел «Великий Георгий» – украшенный драгоценными камнями медальон с изображением святого, убивающего дракона. Рыцарям дозволялось носить знаки отличия только в День святого Георгия и во время больших придворных праздников, поэтому в 1512 году Генрих учредил «Малого Георгия» для ежедневного ношения. Этот медальон подвешивали на золотую цепочку или голубую ленту и иногда дополняли редкими камеями. Известно, что у короля имелось три «Малых Георгия»39.

В восточной части нефа часовни, на замковом камне свода, изображен герб Генриха VIII, окруженный гербами рыцарей Подвязки; они же изображены на геральдических табличках. Легенда гласит, что слова, ставшие девизом ордена: «Honi soit qui mal y pense» («Пусть будет стыдно тому, кто плохо об этом подумает»), впервые произнес Эдуард III, упрекнув придворных, засмеявшихся, когда подвязка его любовницы графини Солсбери упала на пол во время танца. Каким бы ни было реальное происхождение этой фразы, она стала личным девизом государя. Подвязку даровали в знак великого почета и дружбы иностранным правителям, таким как император Максимилиан I, который, по обычаю, ответил на этот знак внимания: в 1505 году Генрих, будучи принцем, стал кавалером ордена Золотого руна. Ганс Гольбейн запечатлел его с соответствующими знаками отличия на фреске в Уайтхолле (1537).

Впервые капитул ордена Подвязки при Генрихе VIII собрался в Гринвиче в 1509 году, но выборы новых членов отложили до мая в связи с кончиной прежнего короля. Полноценный капитул и пир состоялись в апреле 1510 года.

Майский день, изначально – языческий праздник плодородия, считался одним из главных торжеств года. При дворе по этому случаю всегда веселились, король «маёвничал» с большим размахом, и празднества длились до четырех дней. В «майское утро» все отправлялись «развлечься в леса и на луга»40 – поборники нравственности не одобрили бы многого из происходившего там, – а позже устраивали спортивные состязания, скачки, рыцарские поединки и танцы вокруг майского дерева. После этого обычно подавали пирожные и сливки41. Первого мая 1510 года «его милость, будучи молодым и не желая проводить время в праздности, встал очень рано, чтобы принести цветы боярышника и зеленые ветки, сам свежий и роскошно одетый, и все его рыцари [были] в белом атласе… и каждый пошел со своим луком и стрелами в лес для стрельбы, и так они вернулись ко двору, каждый с зеленой веткой на шапке»42.

В том же месяце Генрих вновь появился на турнирной площадке в Гринвиче. «Король Англии почти каждый день развлекается, бегая по кругу, участвуя в конных и пеших боях. Два дня в неделю назначены для турнира, который будет продолжаться до праздника Св. Иоанна»43.

Екатерина снова ждала ребенка, но есть свидетельства того, что Генрих уже не делил с ней ложе. Двадцать восьмого мая Луис Карос, чей отчет – судя по всему, основанный на придворных сплетнях – является единственным источником сведений об этом случае, сообщал:

Недавно случилось так, что две сестры герцога Бекингемского, обе замужние, жили во дворце. Одна из них – любимица королевы, а другая, как говорят, очень нравится королю, который ухаживал за нею. Иные же говорят, что виной всему не король, а молодой человек, его фаворит, по имени Комптон, который, как говорят, вел любовную интригу для короля, и это более правдоподобно, ибо король выразил большое неудовольствие тем, что я сейчас расскажу. Фаворитка королевы очень беспокоилась о своей сестре и позвала своего брата-герцога, своего мужа и мужа сестры, чтобы посоветоваться, как быть. В итоге, пока герцог находился в личных покоях сестры, которую подозревали в связи с королем, Комптон пришел туда, чтобы поговорить с нею, увидел герцога, который преградил ему путь, повздорил с ним, и герцог упрекнул его, наговорив много резких слов. Король был так оскорблен, что отругал герцога. В ту же ночь герцог покинул дворец и не возвращался несколько дней. Одновременно с этим муж той дамы ушел, увел с собой жену и поместил ее в монастырь за шестьдесят миль оттуда, чтобы никто не мог ее видеть.

Король, поняв, что виной всего стала сестра той дамы, фаворитка королевы, на следующий день после отъезда первой выгнал вторую из дворца и с нею – ее мужа. Полагая, что есть и другие женщины на службе у фаворитки, которые ходят по дворцу и тайком выслеживают каждое незаметное движение, чтобы донести королеве, король готов был удалить их всех, если бы не опасался слишком большого шума. После этого едва ли не весь двор понял, что королева сердится на короля, а король – на нее, и между ними разразилась буря. Королева не скрывает своего недоброжелательства по отношению к Комптону, и король очень сожалеет об этом44.

У Бекингема было две сестры: Анна Стаффорд, жена сэра Джорджа Гастингса, позже графа Хантингдона, и Элизабет Стаффорд, жена Роберта Ратклиффа, лорда Фицуотера, обе – придворные дамы королевы Екатерины. Из отчета Кароса неясно, кто из них был предметом внимания короля, а кто – доносчицей, однако известно, что Комптон некоторое время состоял во внебрачной связи с леди Гастингс и позднее выстроил заупокойную часовню, где ежедневно возносились молитвы о ее душе и о посмертном благополучии членов его семьи45; резонно предположить, что именно она дала повод к скандалу. Однако из письма Кароса складывается впечатление, что в тот момент Комптон являлся посредником между королем и упомянутой дамой. Карос держался именно такого мнения, и, если бы все было иначе, королева, конечно, не разгневалась бы так сильно, хотя в любом случае расстроилась бы из-за публичного позора, постигшего близкую к ней даму: это бросало тень на ее собственную честь и репутацию. Раз придворные дамы шпионили за королем, значит у Екатерины уже тогда имелись подозрения.

Видимо, король не успел зайти так далеко, как хотел, к тому времени, когда все раскрылось, чем отчасти объясняется его ярость. Он проявил характерную для себя щепетильность; во внебрачных отношениях с женщинами Генрих старался соблюдать величайшую осмотрительность, и поэтому сохранившиеся свидетельства о его любовных похождениях в лучшем случае фрагментарны. Немногие известные факты позволяют предположить, что Генрих обычно искал развлечений на стороне, когда его жены были беременны и интимные отношения между супругами ставились под запрет, особенно в связи с тем, что будущность его династии с течением времени подвергалась все большей угрозе. Подтверждается мнение о том, что Генрих относился к совокуплению в браке по большей части как к средству обретения потомства и считал, что мужчина должен искать удовольствие не в супружеской постели.

История с сестрами Стаффорд стала для Екатерины унизительным уроком и показала ей, что перечить супругу в таких случаях бесполезно. Как многие мужчины в то время, Генрих полагал, что имеет право ухаживать за другими женщинами, но при этом ожидал от жены безупречной чистоты. Вскоре Екатерина поняла: чтобы сохранить достоинство и избежать оскорбительных публичных ссор, лучше закрывать глаза на внебрачные похождения супруга и быть благодарной ему за то, что он не позорит ее, открыто выказывая свою страсть.

Несомненно, у Генриха были увлечения. Свидетельства о них весьма отрывочны, но, взятые вместе, дают убедительную картину. В 1515 году Джустиниан говорил, что Генрих «не подвластен никаким порокам»46, однако французский посол в Риме тогда же утверждал, что король – «юнец, [который] не интересуется ничем, кроме девушек и охоты, и транжирит почем зря отцовское наследство»47: это вызвало большое неудовольствие английского посла при папском дворе, считавшего такие слова неуважительными по отношению к своему государю. Джордж Уайетт, внук Томаса Уайетта, придворного поэта Генриха, сообщает, что король бросил ухаживать за одной дамой, когда его друг, сэр Фрэнсис Брайан, проявил к ней интерес. Вероятно, Генрих также пользовался благосклонностью Элизабет, прекрасной сестры Брайана, которая была замужем за сэром Николасом Кэрью, тоже придворным и фаворитом короля; Генрих подарил ей «немало прекрасных бриллиантов и жемчугов и бесчисленное множество драгоценностей» – все это, строго говоря, являлось собственностью королевы48. Около 1528 года король увлекся ветреной миссис Амадас, женой Роберта Амадаса, хранителя Сокровищницы; эта дама, подверженная истерикам и странным видениям, не скрывала того, что Уильям Комптон предоставил свой дом на Темз-стрит для их свиданий49. Это делает правдоподобным утверждение Кароса о том, что в истории с леди Стаффорд Комптон действовал по поручению Генриха.

В 1533 году Реджинальд Поул, двоюродный брат короля, заявил, что Анна Болейн, отказываясь спать с Генрихом, помнила о том, «как скоро он пресыщался теми, кто становился его любовницами»50. Врач короля Джон Чеймбер описывал его как «чрезвычайного любителя женщин», склонного к «похотливым фантазиям»51. Даже Уильям Томас, автор хвалебной биографии Генриха, написанной незадолго до его смерти, признавал: «Нельзя отрицать, что он был человеком очень чувственным, и неудивительно, ибо, хотя отец обучил его всевозможным наукам, позже он стал предаваться всяческому разгулу и чрезмерной любви к женщинам».

Враги Уолси попрекали его тем, что он – «королевский сводник, показывает ему, какие женщины превосходнее всего и имеют наилучший цвет лица52, и хотя тот решительно отвергал это обвинение, оно не лишено оснований. Позже один автор-католик утверждал, что „король Генрих предавался трем печально известным порокам – распутству, алчности и жестокости, но два последних проистекали и вырастали из первого“»53. Придворный Елизаветы сэр Роберт Нонтон позже повторял слова, ставшие к тому времени общим местом: Генрих никогда не щадил ни мужчину, на которого гневался, ни женщину, которую желал54.

Сам же Генрих считал себя образцом добродетели, и многие полагают, что он действительно был им в сравнении с другими правителями, такими как Эдуард IV и Франциск I. Разгадка состоит в том, что Генрих отличался чрезвычайной скрытностью и, пускаясь в любовные похождения, проявлял гораздо большую осмотрительность, чем другие короли. У каждого из царственных супругов имелись свои апартаменты, и Генрих посещал ложе королевы только по собственной инициативе, что заметно облегчало поддержание тайных связей. Несмотря на утверждение Поула, некоторые любовные истории Генриха, как мы увидим, продолжались годами. Есть сведения, что он селил своих любовниц в Гринвичском замке, известном прежде как Крепость герцога Хамфри[38], который в 1526 году подновили по его приказу и переименовали в Майефлор – «Болотный цветок»55.

Генрих никогда не был грубым в своих речах и не любил скабрезных шуток. Однажды, путешествуя по воде в Гринвичский замок, дабы навестить «прекрасную даму, которую он любил и поселил в башне посреди парка» (кто это такая, мы не знаем), король, «будучи склонен к веселью», предложил сэру Эндрю Флэммоку завершить стих для него. Генрих начал:

Внутри этой башниЖивет милашка,По ком мое сердце вздыхает…

На что Флэммок, чуждый возвышенных чувств, ответил:

В час, что назначен,Она ссыт, не иначе,И газы громко пускает.

Генрих был так оскорблен, что выпалил: «Пошел вон, негодяй!» – и прогнал этого человека с глаз долой56. В 1542 году сэр Уильям Пэджет решил принести извинения королю за то, что ему пришлось сообщить о «неприличном» заявлении Франциска I: дескать, тот скорее «сделает свою дочь шлюхой в борделе», чем встретится с императором в бою57.

Эта глубокая щепетильность проявлялась и в других ситуациях. Генрих, который аннулировал три своих брака, гневно осуждал сестру Маргариту, когда та развелась со своим супругом, чтобы выйти замуж за другого мужчину. Он был суров с проститутками, которые следовали за его армией, и неумолимо уничтожил публичные дома, которые веками уродовали саутуаркский берег Темзы.

Порой Генрих открыто демонстрировал свое отношение к женщинам, которых любил, но никогда не ставил их в неловкое положение. Кое-кто отмечал, что он не был вдохновенным или романтичным любовником, однако письма Генриха к Анне Болейн, которые будут процитированы ниже, доказывают его способность испытывать глубокую страсть и проникновенные чувства. То, что Анна не подпускала его к себе по меньшей мере шесть лет, вовсе не говорит о недостатке пыла у Генриха: как настоящий рыцарь и джентльмен, он не мог прибегать к насилию.

Король признал только одного своего внебрачного ребенка, хотя, по слухам, их было гораздо больше. Вероятно, дело в том, что он был удачлив или осторожен, хотя некоторые авторы объясняют отсутствие у Генриха многочисленного побочного потомства его низкой способностью к оплодотворению, оставляя без внимания тот факт, что первые две жены регулярно беременели от него. Кроме того, высказывалось предположение, что Генрих, расторгший два брака как кровосмесительные и, следовательно, незаконные58, был жертвой эдипова комплекса. На самом же деле его заявления в обоих случаях были вполне обоснованными, и нам слишком мало известно о его отношениях с матерью, чтобы делать подобные выводы.

Один из рассказов о короле выглядит явно апокрифичным. Уильям Растелл, племянник сэра Томаса Мора, и изгнанник-иезуит Николас Сандер, который в 1585 году создал трактат в католическом духе, осуждавший Генриха и его вторую жену Анну Болейн, утверждали, будто Анна – плод раннего романа короля с ее матерью Элизабет Говард. Об этом, безусловно, говорили при дворе, и в 1535 году член парламента сэр Джордж Трокмортон прямо обвинил Генриха в «шашнях» как с матерью Анны, так и с ее сестрой Марией.

«С матерью – никогда», – заявил Генрих. «И с сестрой – никогда», – солгал Кромвель59, готовый поддержать короля и, должно быть, прекрасно знавший, что у того был роман с Марией Болейн (о чем подробнее рассказывается ниже). Однако в момент зачатия Анны Генриху, вероятно, не исполнилось еще и десяти лет, так что он не мог быть ее отцом. Тем не менее не стоит забывать, что нет дыма без огня. Хотя Генрих отрицал связь с леди Болейн, нельзя исключать, что она имела место, когда он был подростком.

14

«Скорее божественные, чем человеческие»

В июле 1510 года, совершая ежегодный объезд страны, Генрих сделал первую остановку в замке Виндзор. Одна из старейших королевских резиденций, построенная Вильгельмом Завоевателем около 1070 года, в XII веке была превращена в мощную крепость Генрихом II. Королевские покои Плантагенетов, расположенные вокруг трех внутренних дворов в Верхнем оборонительном поясе (на месте современных государственных апартаментов), все еще использовались, хотя Эдуард III расширил и модернизировал их в XIV веке, создав впечатляющий холл Святого Георгия (тогда длина его была наполовину меньше, чем сейчас) с крутой деревянной крышей и личной часовней в одном конце. Эдуард IV реконструировал королевские покои, добавив, в частности, Большую сторожевую палату. При Генрихе VII возвели башню с роскошными помещениями, эркерными окнами и плоскими кессонными потолками, которые украшали четырехлистники и розы. На первом этаже этой башни, сильно перестроенной, сейчас находится Королевская библиотека. В комнате, примыкавшей к спальне короля, висела картина, изображавшая осаду Родоса мальтийскими рыцарями в 1480 и 1522 годах1. В расположенных рядом покоях королевы имелась комната, потолок которой был украшен маленькими зеркальцами2. Снаружи были сад – о нем мы знаем очень мало – и виноградник.

В то время Виндзор был, по сути, средневековым замком, а не тюдоровским дворцом. Из-за этого Генрих пользовался им реже, чем более современными резиденциями, и приезжал туда только в теплые месяцы, когда охотился в Главном парке и Виндзорском лесу. Из крупных работ, проведенных там по его инициативе, заслуживает упоминания только перестройка главных ворот в 1510–1511 годах; на них поместили герб Генриха и гранат, эмблему Екатерины Арагонской. Кроме того, по желанию короля был сооружен теннисный корт – вероятно, тот, что располагался у подножия Круглой башни: его можно видеть на изображениях замка, cделанных в XVII веке3.

Эдуард IV в 1475 году начал возводить церковь Святого Георгия. Строительство продолжилось при Генрихе VII, который переделал прилегающую к ней часовню Девы Марии, и завершилось при Генрихе VIII, в 1528 году. Это сооружение – один из лучших в Англии образцов позднего перпендикулярного стиля. Храм славится великолепными каменными сводами и потрясающими витражными окнами, на одном из которых изображены 75 фигур – святые, рыцари и короли. На хорах стоят чудесные скамьи для рыцарей ордена Подвязки. В церкви похоронены герои войн Алой и Белой розы – Генрих VI и Эдуард IV. Генрих VIII велел соорудить над поминальной часовней Эдуарда IV богато украшенную резьбой молельню с деревянным эркерным окном, из которого королева Екатерина могла наблюдать за службами и церемониями ордена Подвязки; ее эмблема – гранат – вплетена в резной узор.