Генрих VIII. Жизнь королевского двора

К каждой спальне короля примыкала гардеробная, а иногда и уборная; в гардеробных Гринвича и Хэмптон-корта были картины и книжные полки30. В уборной стояло сиденье с изысканной отделкой, содержавшее в себе оловянный ночной горшок; один из королевских нужников был обит черным бархатом с шелковой бахромой, на что ушло две тысячи позолоченных гвоздей, у него имелись «подлокотники и боковины»31. Часто утверждают, будто король не пользовался такими туалетами до конца своего правления, однако его сестра Мария, уезжая во Францию в 1514 году, взяла с собой стул со встроенным горшком вроде описанного выше32 – можно думать, что туалетные приспособления этого вида вошли в обиход намного раньше. Существуют письменные свидетельства того, что в 1547 году у Генриха в Хэмптон-корте имелось пять нужников: один был обтянут зеленым бархатом и шелком «с вышитыми на них королевскими гербами и эмблемами»33. Два королевских сиденья в Эмптхилле были снабжены спинками, а к некоторым даже прилагались резервуары с водой для смыва34.

Джентльмен, именовавшийся «грум стула», помогал своему государю всякий раз, когда тот пользовался уборной; он подавал государю фланель «для подтирания низа»35 и вызывал йомена Покоев, чтобы тот опорожнил и вымыл горшок. Сэр Томас Хинидж, хранитель стула с 1536 по 1546 год, был свидетелем хронических запоров короля и его попыток облегчиться. По его воспоминаниям, однажды вечером – дело было в 1539 году – король принял слабительное, после чего «спал до двух часов ночи, а затем встал, чтобы пойти к нужнику, и благодаря действию пилюль все прошло очень легко»36.

Когда король был готов предстать перед миром, он «выступал» из личных покоев, и его сразу окружали полчища придворных и просителей, ожидавших снаружи37. Пройдя мимо них и милостиво удовлетворив некоторые просьбы, монарх со свитой отправлялся на мессу, которую служили в королевской часовне, затем, если ничто не препятствовало, – на охоту, занимавшую все утро, и возвращался к позднему обеду. Он мог также читать, работать в библиотеке, осматривать лошадей в конюшне или – это было одним из любимых занятий Генриха – собственноручно приготовлять лекарства. Часто он отдыхал в личных покоях, окруженный своими джентльменами, и в этих случаях мог целый день не выходить из покоев38.

Распорядок дня короля предполагал, что он не всегда ест одновременно с остальными придворными39. В XIII веке английские монархи обзавелись собственными кухнями, что давало массу преимуществ: время приема пищи могло меняться, королю готовили самые изысканные блюда, кроме того, уменьшался риск того, что пищу монарха отравят, случайно или преднамеренно. В Хэмптон-корте личная кухня короля находилась прямо под его апартаментами, соединяясь с ними винтовой лестницей, и блюда приносили горячими40, что в других местах получалось не всегда. В других королевских резиденциях, а также на половине королевы все было устроено схожим образом41. Меню для государя составлял главный повар по согласованию с королевскими врачами и распорядителем стола. Ашеры сообщали работникам кухни, когда и где король желает трапезничать и сколько гостей будет за столом. Они же отвечали за то, чтобы стол был накрыт правильно и все сидели на своих местах. Король всегда занимал место в центре главного стола, «немного выше солонки, лицом ко всему залу»42.

Даже когда Генрих принимал пищу в уединенной обстановке, трапеза всегда проходила торжественно, с соблюдением многочисленных формальностей. Придя вместе с лордом-камергером в зал, под звуки труб, король садился в кресло с балдахином, на котором были изображены гербы. Джентльмены и грумы подавали ему еду, обнажив голову и преклоняя одно колено, сзади и сбоку от него стояли особо приближенные придворные, советники, священники и ученые мужи, которые вели беседу со своим повелителем43, а у ног короля во время трапезы сидели два эсквайра тела44.

Дамастовая скатерть, которой покрывали стол для короля, могла быть расшита цветами, узлами, коронами или геральдическими лилиями, а вода в королевской чаше для омовения пальцев подогревалась с помощью горелки45. Перед монархом неизменно стоял важный статусный символ – великолепный золотой неф в форме корабля, где помещались нож, ложка, салфетка и соль. Королевский белый хлебец заворачивали в «хлебную салфетку» с шитьем, льняную или шелковую46. Слуга, отвечавший за нарезание мяса, клал куски на тарелку государя, сделанную из позолоченного серебра или мрамора и имевшую с одного края углубление для соли47. Во время каждой трапезы королю подавали тринадцать блюд в две перемены, общая стоимость была головокружительной – до 1285 фунтов стерлингов48. Любимыми блюдами Генриха были оленина, пироги с дичью и апельсинами, хаггис (телячий рубец с потрохами), угорь, запеченная минога, лосось, осетрина, морская щука и прообраз «говяжьих оливок» – тонкие ломтики говядины, в которые перед обжариванием заворачивали фарш из мяса и овощей49. В качестве десерта король предпочитал заварной крем, пончики с яблоками, открытые пироги с фруктовой начинкой, желе и миндальный крем. Он всегда стремился попробовать что-нибудь новое и редкое, к примеру морскую свинью, которая считалась деликатесом в эпоху Тюдоров, и даже, вероятно, кокосы или то, что описывалось как «индийские орехи размером больше человеческого кулака»50. Всю пищу, предназначенную для короля, предварительно пробовали главный повар и лорд-стюард, проверяя ее на наличие яда.

Когда Генрих заканчивал есть, резчик мяса смахивал со скатерти ножом остатки пищи. Король стоял, пока коленопреклоненный ашер сметал с его одежды крошки, а другие слуги уносили посуду и убирали стол в соответствии с тщательно разработанным церемониалом. Затем он мыл руки в чаше, которую приносил один из его приближенных.

В собрании Британского музея хранится рисунок пером и тушью: Генрих VIII, обедающий один в своих личных покоях. Служители Покоев стоят с одной стороны от короля, каждый держит жезл – атрибут своей должности; с другой стороны находится буфет, в котором выставлена парадная посуда51.

Если гости короля собирались на банкет в приемном зале, фанфары возвещали о прибытии процессии во главе с лордом-стюардом и служителями Зеленого сукна, за которыми следовали главный повар, резчик мяса и лакей, причем последние двое всегда были дворянами или, по крайней мере, людьми благородного происхождения и накидывали на плечо полотенце – знак исполняемой должности; грумы несли еду на тяжелых подносах из позолоченного серебра52. Виночерпий пробовал все напитки, предназначавшиеся для государя, наливая несколько капель в крышку королевского кубка, изготовленного из драгоценных металлов, перламутра, алебастра, фарфора или венецианского цветного стекла с орнаментом53. Когда король ставил свой кубок на стол, напитки подавали гостям. То, что оставалось от королевских трапез, всегда раздавали бедным54.

Нередко Генрих ел в своих тайных покоях, и тогда соблюдалось меньше формальностей. К примеру, в 1528 году в Хансдоне он «ужинал один», удалившись «в комнату в башне»55.

Во второй половине дня король выезжал своих лошадей или принимал послов, которых зачастую вызывал внезапно. После ужина Генрих иногда занимался государственными делами, но советники жаловались, что он нередко откладывал их до позднего вечера56.

Король и королева редко обедали вместе, но Генрих обычно ужинал в покоях жены, если намеревался провести с ней ночь. Бывало, он без всякого предупреждения приглашал за их общий стол гостей – порой в довольно поздний час. Временами король проводил вечер, наблюдая за какими-нибудь забавами, сочиняя музыку или играя в азартные игры с придворными, а с наступлением темноты поднимался на крышу дворца, чтобы изучать звезды при помощи «созерцательных стекол»57. Случалось, что среди ночи он приказывал подать ему миску эйлберри58 – сдобренного элем хлебного пудинга, и слуги сбивались с ног, чтобы исполнить каприз повелителя.

Утром с постели снимали белье, так что она проветривалась весь день, а вечером ее «убирали» в соответствии с ритуалом, изложенным в Постановлениях о придворном хозяйстве. Для этого требовалось десять человек. Одного из грумов посылали за чистым бельем, подушками и одеялами в Гардероб кроватей; затем он стоял с факелом в изножье кровати, а восемь йоменов Покоев и Гардероба выстраивались в шеренги, по четыре человека с каждой ее стороны. Джентльмен-ашер руководил застиланием постели: для начала один из йоменов вонзал кинжал в солому нижнего матраса, выясняя, не спрятался ли там убийца. Затем ашер проверял, висит ли королевский меч так, что его можно достать, не вставая с кровати, и есть ли под рукой секира, на тот случай, если кто-нибудь вздумает напасть на короля ночью.

Матрас накрывали холстиной, сверху клали перину – «постель из пуха», предварительно встряхнув и взбив ее. Один из йоменов должен был «прокатиться по ней вверх-вниз», дабы убедиться, что внутри не спрятан какой-нибудь опасный предмет. На кровать укладывали подголовный валик и подушки, затем ее застилали тонкими льняными простынями, одеялами и дорогим покрывалом, подбитым мехом горностая; все это тщательно разглаживали и подтыкали. Каждый йомен осенял постель крестом, целовал те места, где касался ее, и – до 1526 года, когда правила были изменены, – кропил ложе государя святой водой. После этого слуги задергивали балдахин и клали рядом с кроватью отороченную горностаем накидку из алого бархата, чтобы король надел ее, встав с постели. Наконец ашер и йомены удалялись, чтобы подкрепиться хлебом и вином; у постели оставался грум, обязанный охранять ее до прихода короля, стоя на коленях. К этому моменту йомен Гардероба приносил в спальню «ночной стул» и горшок. Кровать королевы аналогичным образом заправляли ее дамы59.

Король редко ложился раньше полуночи, «часа, когда у нас при дворе обычно отходили ко сну»60. Джентльмены и эсквайры тела снимали с него одежду, одевали в ночную рубашку, обычно белую, из тонкого льна или шелка, приносили таз с водой и салфетку, чтобы король мог умыться и почистить зубы. Слуги расчесывали ему волосы, надевали «ночной колпак» из алого или черного бархата с вышивкой61, помогали государю лечь в постель и зажигали ночник, после чего с поклоном удалялись62. Два йомена Покоев спали на соломенных тюфяках за дверью, два эсквайра тела находились в этом же помещении. Снаружи, в приемном зале, дежурили йомены стражи, которые должны были бдительно следить за подозрительными звуками и вовремя улавливать запах гари – в век свечного освещения постоянно существовала опасность пожара.

Теперь король мог спокойно отдыхать, зная, что его хорошо охраняют. Он удалялся в свою спальню вместе с одним из джентльменов, ложившимся спать на тюфяке у изножья кровати. Когда Генрих хотел провести ночь с женой, он вызывал своих грумов, которые приносили ему ночную рубашку и провожали его с зажженными факелами до двери спальни королевы: туда можно было попасть через особую галерею или по лестнице63. Грумы оставались за дверью, ожидая, когда король будет готов вернуться в свою постель. Церемониал, установленный для этих глубоко интимных дел, сегодня кажется удивительным, но не забудем, что зачатие наследника престола считалось в то время предметом законного общественного интереса, а кроме того, оставлять государя без присмотра было просто немыслимо.

10

«Невинные и благопристойные забавы»

Летом 1509 года, в течение многих недель после коронации, Генрих VIII предавался удовольствиям, сопряженным с его новым положением. «Мы проводим время в нескончаемых празднествах»1, – писала королева Екатерина своему отцу Фердинанду Арагонскому, а сам король сообщал тестю, что развлекается «турнирами, охотой на птиц и зверей, а также другими невинными и благопристойными забавами»2. Восемнадцатилетний Генрих был «молод и полон сил, имел склонность ко всяческим удовольствиям и приятным занятиям, не думая посвящать время многочисленным делам своего королевства»3 и, как говорили некоторые английские епископы испанскому послу, «не утруждал себя ничем, кроме развлечений, свойственных его возрасту, пренебрегая прочими заботами»4. И действительно, Генрих был так занят всевозможными потехами, что работал только в минуты заутрени в королевской часовне или поздно вечером5, если, конечно, ему не выпадало более приятного времяпровождения.

В первые четыре года правления юный король полагался на министров, которые достались ему в наследство от отца. Это были люди пожилые и умудренные опытом, что само по себе ставило их в невыгодное положение, так как Генрих всегда предпочитал находиться в обществе молодежи. По правде говоря, он просто не выносил напоминаний о старости, болезнях и смерти.

Кроме того, новый король испытывал отвращение к бумажной работе. «Писать для меня – занятие утомительное и тягостное», – сказал он однажды кардиналу Уолси6. Его приходилось буквально силой усаживать за письма. Однажды Уолси с трудом уговорил короля составить послание старшей сестре Маргарите, королеве Шотландии, объяснив, что «женщин следует радовать».

У Генриха всегда имелась причина, по которой он не мог заниматься делами: то у него болела голова, то он переезжал в другой дом. Однажды, когда его секретарь Ричард Пейс хотел обсудить с ним дипломатическую корреспонденцию, Генрих сослался на необходимость посетить заутреню. На следующий день король уклонился от неприятной обязанности, уехав на охоту, а когда вернулся и увидел, что Пейс ожидает его, то сказал, что сперва должен поужинать, и только вечером принялся – с неудовольствием – за работу. В 1521 году бедняга Пейс пришел в ужас, когда Генрих отказался прикладывать печать к письмам, узнав, что французский король этого не делает. Пейсу пришлось смириться и ждать, пока Генрих не вернется к традиционному способу заверения королевских посланий при помощи подписи и печати. В 1513 году миланский посол был слегка уязвлен: по его словам, король «отложил нашу беседу, так как спешил отобедать, чтобы после этого потанцевать»7.

Советников Генриха, привыкших к усердию и аккуратности его трудолюбивого отца, раздражало пренебрежение молодого короля своими обязанностями. К счастью, то были опытные люди, прекрасно управлявшие страной от имени государя; правда, они не оставляли попыток привлечь Генриха к исполнению монаршего долга по примеру его отца. Они опасались, «как бы обилие богатств, которыми ныне владеет король, не подвигло его к забвению самого себя в разгуле». Советники побуждали Генриха «быть вместе с ними, желая ознакомить его с политикой управления королевством, а он поначалу не выносил, когда ему сильно докучали этим»8. Король выказывал нетерпение и даже отвращение, когда они отнимали у него время, пытаясь ввести в курс дел.

Страной много веков управляли из Вестминстерского дворца. Здесь размещались главные ведомства: казначейство во главе с лордом-казначеем, канцелярия под управлением лорда-канцлера, являвшегося также хранителем Большой печати Англии; Суд общих тяжб и Суд королевской скамьи. Парламент, который созывали и распускали по воле короля, тоже заседал в Вестминстере.

Тем не менее власть сосредоточивалась вокруг двора, где находился король, и во все большей степени – вокруг его секретариата, члены которого путешествовали по стране вместе с монархом; он состоял из лорда – хранителя личной печати, главного секретаря и их помощников. Эти государственные служащие являлись самыми важными членами Тайного совета вместе с лордом-казначеем, лордом-канцлером и лордом – верховным адмиралом9. Далее шли канцлер казначейства, лорд – смотритель Пяти портов и архиепископ Кентерберийский.

Тайный совет, который высказывал свои соображения по различным вопросам и исполнял решения короля, проводя в жизнь намеченную им политику, собирался в Вестминстере. Суд Звездной палаты, посредством которого Тайный совет осуществлял свои законные полномочия, заседал во дворце. Семьдесят с лишним членов Совета назначались королем из числа аристократов, священнослужителей, придворных чинов и профессиональных законоведов, но не все они одновременно присутствовали на заседаниях, которые были закрытыми. Король не всегда присутствовал на них, предпочитая обсуждать важные дела с глазу на глаз с отдельными советниками, часто во время прогулок по галереям или садам; однако все дела вершились Советом от его имени. При Генрихе VIII, сперва из-за малого интереса короля к политике, затем по причине выдвижения Уолси и Кромвеля, полномочия Совета неуклонно расширялись, хотя он во многом оставался консультативным органом. К 1530 году Совет все чаще собирался при дворе.

В 1509 году самым могущественным советником был Ричард Фокс, епископ Винчестерский, который с 1486 года исполнял должность лорда – хранителя личной печати. Рассудительный и при этом хитрый законник и дипломат, он казался венецианскому послу чуть ли не королем10. «Здесь, в Англии, его считают лисом, и воистину это так», – сказал король Луису Каросу, испанскому послу11; в этом была доля правды. Фокс сделал выдающуюся церковную карьеру, был известным покровителем наук и гуманистом, переписывался с Эразмом.

Первым лордом-канцлером при Генрихе VIII стал Уильям Уорхэм, архиепископ Кентерберийский, получивший должность и сан, о которых идет речь, в 1504 году. Он тоже был гуманистом и другом Эразма. Последний находил его «остроумным, энергичным и трудолюбивым», отмечая в своих записках, что, хотя Уорхэм устраивал «роскошные развлечения, сам он питался скромно и почти никогда не прикасался к вину, но все же был очень радушным хозяином. Он никогда не охотился и не играл в кости, а главным его удовольствием в часы досуга было чтение»12. Уорхэма считали знающим законоведом и умелым дипломатом; он и Фокс были типичными священниками, которые делали светскую карьеру, пренебрегая церковными обязанностями ради политических амбиций.

Должность лорда-казначея занимал соперник Фокса – Томас Говард, граф Суррей. Джон де Вер, граф Оксфорд, был лордом-адмиралом. Главным секретарем был Томас Ратхол, епископ Дарема, способный администратор, занимавший эту должность с 1500 года и богатевший за счет доходов от своих трудов. В число видных советников короля входил также Джон Фишер, епископ Рочестера. Таким образом, духовенство было хорошо представлено в Тайном совете. К концу правления Генриха ситуация изменилась.

В ноябре 1509 года лордом – главным подателем милостыни при короле был назначен Томас Уолси – человек, который станет одним из основных инициаторов будущих перемен. Уолси тогда было тридцать шесть лет. Сын овцевода и торговца шерстью из Ипсвича (а не мясника, как с презрением утверждал Скелтон), он проявил выдающиеся способности во время учения в Оксфорде, получив ученую степень в пятнадцать лет, после чего принял духовный сан и стал стремительно делать карьеру в Церкви. В 1507 году Уолси сделался домовым священником Генриха VII и секретарем епископа Фокса, который впоследствии делал все возможное для продвижения по службе своего верного помощника. Вероятно, именно благодаря Фоксу тот стал лордом – подателем милостыни, главной обязанностью которого была выдача подаяния от имени короля.

Уолси обладал блестящим умом, был «очень красивым, образованным, чрезвычайно красноречивым, разнообразно одаренным и неутомимым»13. Но главное, он отличался невероятным упорством и трудолюбием. Вскоре Генрих признал его достоинства и стал очень быстро повышать, назначив Уолси сначала старшим священником Херефорда и Линкольна, потом пребендарием Йорка, каноником Виндзора и секретарем ордена Бани. Уолси уже исполнял обязанности неофициального королевского секретаря, когда в 1511 году Фокс обеспечил ему место в Тайном совете. Все это как нельзя лучше устраивало подателя милостыни, ибо он был человеком гордым и алчным, имел большие запросы и амбиции, выходившие далеко за рамки его тогдашнего положения. Лестью, обаянием, остроумием и умением поддержать компанию он снискал любовь и уважение короля; будущее сулило ему успех и процветание14.

Итак, управление страной находилось в умелых руках Фокса, Уорхэма, Суррея и Ратхола, и Генрих VIII мог свободно наслаждаться внешней стороной своего статуса, намного более приятной. Подчеркивая собственное великолепие, король обычно проводил досуг на людях, что сопровождалось соответствующими церемониями. В дни праздников и важных государственных событий распорядитель пиров устраивал для двора масштабные увеселения на манер бургундских торжеств, включавших живые картины. В основу многих картин клались мифологические, аллегорические или рыцарские сюжеты; как правило, им придавалась пропагандистская направленность. Целью было не только произвести впечатление на зрителей, но и удивить их. В отличие от своего отца, Генрих VIII нередко сам участвовал в этих забавах, охваченный почти детской тягой к веселью. Красуясь на людях и демонстрируя свое мастерство в живых картинах, танцах, турнирах и спортивных упражнениях, он представал в глазах окружающих таким, каким хотел выглядеть.

И окружающие это заметили. Подданные сравнивали его с непопулярным Генрихом VII и приходили к выводу, что это монарх, которым можно гордиться. Послы отправляли домой восторженные отчеты о великолепии английского двора и монарха, и вся Европа стала считать Генриха блестящим, щедрым и одаренным королем. Одновременно казна пустела, так как празднества были разорительными. Но король, без сомнения, полагал, что пропагандистский эффект вполне оправдывает расходы на них.

В течение первых двух десятилетий правления Генриха VIII развлечения при дворе устраивались часто; когда король стал старше и потерял интерес к юношеским забавам, он стал тратить деньги на строительство или ремонт своих домов, а также занялся религиозными вопросами, связанными с Реформацией. Проблемы со здоровьем и растущая полнота чем дальше, тем больше мешали ему участвовать в увеселениях. В определенные дни народ пускали ко двору посмотреть на развлечения короля; если люди проявляли неумеренную горячность, вмешивалась королевская стража15 – за исключением памятного случая в 1511 году, о котором подробнее рассказано ниже.

За придворные забавы отвечал распорядитель празднеств вместе со своими помощниками. Им приходилось выдумывать темы для живых картин и маскарадов, обеспечивать костюмы, декорации, реквизит, места для сидения, освещение. Все делалось в тесном контакте с главными участниками мероприятий: сохранились свидетельства того, что некоторые идеи исходили от самого короля, а также от лорда-камергера и руководителя Королевской капеллы, который предоставлял певчих для живых картин, иначе говоря – театрализованных представлений.

Порой костюмы и реквизит изготавливали из самых дорогостоящих материалов и даже украшали золотом и драгоценными камнями, в других же случаях их делали из чего придется, как львов из папье-маше для представления в Гринвиче. Служба празднеств составляла длиннейшие списки костюмов и реквизита. Вот фрагменты одного из них: «7 шляп для маскарада, татарского вида, из желтого и красного сарканета…[30] 8 атласных мантий, отделанных шелком по ирландскому обычаю… 8 коротких плащей алого цвета с вышитыми на плечах ключами, 8 шапочек из малинового атласа с ракушками гребешка (эти вещи предназначались для живой картины „Паломники“)». Прибавим к этому бутафорию в виде веток с листьями из зеленого атласа и шелковыми цветами, античных колонн и скульптур, таких как «фигура Геракла»16. Подготовка реквизита требовала большого труда, привлечения сотен мастеров и множества наемных работников. Служба празднеств также содержала в порядке и хранила все «вещи для празднеств». Время от времени для этих целей приходилось выделять дополнительные помещения – например, упраздненный монастырь Черных братьев17. Помимо этого, распорядитель празднеств был обязан тщательно следить за содержанием развлечений, дабы не оскорбить чем-нибудь короля. К 1545 году эта должность стала настолько важной, что король решил выдать на нее пожизненный патент; первым его обладателем стал сэр Томас Карварден.

В начале правления Генриха VIII главным изобретателем придворных развлечений был Уильям Корниш. Музыкант, композитор, поэт, драматург, актер и джентльмен Королевской капеллы, Корниш был разносторонне одарен, сочинял церковную музыку в стиле Джона Данстейбла и светские песни, такие как «Ах, Робин!» и «Подуй в свой рог, охотник», и, сверх того, виртуозно играл на органе. Отдав должное талантам Корниша, король сделал его ответственным за придворные увеселения. Именно Корниш в первые годы правления Генриха отвечал за устройство прекрасных живых картин и маскарадов, он же составил из детей Королевской капеллы, которую возглавил в 1509 году, драматическую труппу для осуществления постановок при дворе. Королю особенно нравилось, когда его певчие выступали в пьесах, и он часто награждал их18; мальчики пели, танцевали и нередко исполняли женские роли. Иногда в представлениях участвовали и взрослые певчие, а также слуги Покоев.

В раннетюдоровскую эпоху при дворе ставились – нечасто – в основном средневековые моралите – нравоучительные пьесы, и миракли – пьесы о чудесах, вышедшие с началом Реформации из моды, а также короткие интерлюдии, которые показывали между моралите, живыми картинами и представлениями масок; в постановках последних двух видов главенствовали зрелищная сторона, музыка и танцы, а не сюжет. Тексты пьес, которые ставили при дворе до правления Елизаветы I, почти не сохранились, сложные драматические произведения тогда в целом были редкостью. Общедоступный театр построили в Лондоне только в 1576 году, а до того большинство простых людей могли смотреть пьесы, которые разыгрывали странствующие актеры, только во дворах гостиниц и на рынках. Однако театрализованные развлечения были популярны при дворе. При Генрихе VIII дворец Элтем, вероятно, приобрел репутацию центра драматического искусства. Когда король пребывал там, в главном холле дворца часто устраивали представления и пускали на них лондонцев. Дворец прославился кукольным спектаклем «Божественное движение Элтема», который был показан при Генрихе; позже о нем упоминал Бен Джонсон[31].