Генрих VIII. Жизнь королевского двора

Для интерлюдий – коротких вставок в перерывах между основными картинами пьесы или придворными развлечениями – выбирали популярные темы. Самый ранний из сохранившихся образцов жанра – интерлюдия «Фульгенций и Лукреция», написанная Генри Медуоллом примерно в 1486–1490 годах для кардинала Джона Мортона, архиепископа Кентерберийского. Созданная по образцу итальянской пьесы о Римской республике, она была предназначена для образованных аристократов, вероятно не чуждых гуманистических веяний. Известно, что молодой Томас Мор играл в интерлюдиях, служа у кардинала Мортона19. «Сон в летнюю ночь» Уильяма Шекспира содержит типичную интерлюдию – «Пирам и Фисба». Такие короткие пьесы должны были сочетать в себе «веселость со скромностью»20; персонажи могли быть комическими или аллегорическими, а сюжеты – сатирическими, моралистическими или фарсовыми. Текст часто писали нескладными виршами.

Интермедии исполняли небольшие группы странствующих музыкантов – при дворе, в домах знати, университетах и постоялых дворах при дворцах. За год перед Генрихом VIII порой выступали до семи таких бродячих трупп, и многие получали от короля награды21. Некоторые группы, такие как Актеры короля и Актеры королевы, были наняты службой Покоев на постоянную работу.

Помимо Джона Скелтона, одним из лучших авторов интерлюдий в дореформационный период был Джон Хейвуд, лондонец, женатый на Элизабет Растелл, племяннице Томаса Мора, и работавший при дворе с 1519 года – сначала в качестве певца. Он также сочинял музыку для лютни и клавишных инструментов22, и его считали неплохим поэтом. Самыми известными произведениями Хейвуда были «Игра погоды» (1533) и «Четыре П» (ок. 1544). В последней интерлюдии четыре персонажа – Паломник, Продавец индульгенций, Провизор и Пирожник состязаются в том, кто лучше соврет. Победителем становится Продавец индульгенций, утверждающий, что никогда не видел, как женщина сердится. Интерлюдия Хейвуда «Продавец индульгенций и монах» основана на произведении Чосера; Кристофер Марлоу создал по ее образцу своего «Мальтийского еврея». Говорят, что Хейвуд избежал казни за измену в 1544 году, так как король восхищался его пьесой.

Тесть Хейвуда, Джон Растелл, женатый на сестре Томаса Мора, также писал интерлюдии для двора; наибольшую известность получила «Природа четырех элементов» (ок. 1520). Растелл был талантливым законоведом, а кроме того, работал печатником, военным инженером и художником-декоратором. В 1520 году король поручил ему помогать в украшении временного дворца, построенного для встречи на Поле золотой парчи. Именно Растелл в 1517 году содействовал отправке первой английской экспедиции в Америку с целью колонизации; к сожалению, путь ее закончился в Ирландии.

Живые картины (англ. pageants, букв. – «подвижная сцена») включали шуточные сражения (рыцари и дамы забрасывали друг друга цветами, фруктами и сластями), создание аллегорических фигур, прославление идеалов рыцарства и куртуазной любви. Это бургундское изобретение давало возможность устраивать ослепительные зрелища с впечатляющими декорациями, особыми эффектами, музыкой, поэзией и танцами. Живые картины ставили на Рождество, Крещение, Масленицу и в другие праздничные дни, а также для развлечения послов, часто сочетая их с турнирами. Для показа внутри помещений картину обычно устанавливали на гигантских колесных платформах, которые закатывали в главный холл. Зрители смотрели представление со скамеек, расставленных ярусами вдоль стен.

«Маскарады», столь любимые Генрихом VIII, нередко были частью живых картин или давались как отдельное развлечение. Участники, облаченные в костюмы и маски, либо исполняли театральный номер инкогнито, либо разыгрывали знакомых, заставая их врасплох. Король особенно любил, вырядившись таким образом, врываться в покои королевы, к Екатерине и ее дамам. Развязка наступала, когда маски снимали и все видели, кто скрывается под ними. Генрих по-мальчишески радовался, участвуя в этих шуточных переодеваниях, а Екатерина, по-видимому, непременно изображала изумление по случаю таких сюрпризов.

Всевозможные развлечения часто придумывали, чтобы развеять скуку придворной жизни и «избежать праздности, причины всех пороков»23. Помимо дневных занятий, таких как охота, спорт и турниры, о которых будет сказано ниже, в ходу были танцы, азартные и настольные игры, а вечерами публику потешали своими выходками шуты. Многие придворные увлекались написанием стихов или сочинением музыки, кроме того, скоротать время помогала полная интриг, захватывающая игра в куртуазную любовь.

При дворе любили танцы, хотя бы уже потому, что они давали мужчинам и женщинам редкую возможность вступить в физическое соприкосновение, находясь в обществе. При этом некий испанец утверждал, что англичане «совсем не грациозны», а их танцы состоят «лишь из скачков и бега рысцой»24. И все же умение танцевать считалось важным навыком для мужчин и женщин благородного происхождения; Генрих VIII позаботился, чтобы всех его детей как следует обучили этому.

Придворные танцы были многочисленными и разнообразными. Бранли, или бролы, представляли собой хороводы, заимствованные аристократами у крестьян и пользовавшиеся большой популярностью в Англии. Басс (от фр. basse – «низкий») получил такое название, потому что танцоры скользили по полу, почти не отрывая от него ног. Сэр Томас Элиот упоминает о «барженеттах и туржионах», похоже весьма энергичных по ритму. Самой же величественной была итальянская павана, благодаря медленному темпу особенно подходившая для торжественных случаев, когда движения танцоров сковывали тяжелые мантии и длинные шлейфы. Пассамеццо был чем-то вроде быстрой паваны. За ним часто следовал сальтарелло, ранняя разновидность веселой гальярды со вскидыванием ног, которая стала популярной в елизаветинские времена.

Бóльшая часть танцевальной музыки эпохи Возрождения сохранилась в записях, что дает некоторое представление о разнообразии ритмов и видов танца в то время. Ясно, что танцы XVI века были менее формальными, чем в позднейшие столетия, и оставляли простор для импровизации; многие были очень энергичными, включали бег и прыжки, а в некоторых, например в ронде, танцоры пели. Все придворные танцы начинались и завершались изъявлениями почтения: кавалеры кланялись королю с королевой, дамы делали перед ними реверансы.

Генрих VIII был опытным и увлеченным танцором. В десять лет он лихо отплясывал со своей сестрой Маргаритой на свадьбе брата Артура; зрители восторженно наблюдали за тем, как он, сбросив плащ, скакал и вертелся в дублете и рейтузах25. В молодости Генрих «ежедневно упражнялся в танцах»26 и, как писал в 1515 году миланский посол, «творил чудеса и прыгал, как олень»27. Он «держался божественно» во время плясок, восторгался один венецианец28, а венецианский посланник Себастьян Джустиниан отмечал, что король танцевал хорошо29.

Екатерина Арагонская тоже любила танцы и часто кружилась с придворными дамами в уединении своих покоев, но в те ранние годы замужества она регулярно бывала беременна, а потому пару Генриху обычно составляла его сестра Мария, которая «двигалась в танце так приятно, как только можно желать»30.

Не один король, но и все члены двора, похоже, чрезвычайно увлекались азартными играми: монарх, придворные и слуги делали ставки на исход любого события, если он был неизвестен, будь то карты, кости, настольные игры, теннис, собачьи бега и прочее. Все подобные игры устраивал рыцарь-маршал Придворного хозяйства, который выступал в роли букмекера, и ставки обычно были высокими. Вот самые распространенные из множества карточных игр, которым предавались при дворе: молчун (Mumchance), брелан (Gleek), клик-клак (Click-Clack), империал (Imperial) и примеро (Primero). Из настольных игр популярностью пользовались шахматы, шаффлборд и триктрак (нарды). В 1539 году Генрих купил новые шахматы у «Джона, мастера по скобяным изделиям»31.

Король, который с детства был азартным игроком32, приказывал рыцарю-маршалу приносить карты и кости в серебряной чаше, после чего часами играл, часто с придворными дамами, а иногда и с королевой, которая особенно любила триктрак, карты и кости. Джустиниан утверждает, что Генрих ставил на кон больше денег, чем кто-либо другой при дворе33; будучи королем, он не мог поступать иначе, но, похоже, растратил таким образом бóльшую часть своего наследства. Записи о его личных расходах содержат только сведения о проигрышах, причем суммы могли доходить до сотен фунтов в день: так, в январе 1530 года, играя с джентльменами Личных покоев, он проиграл 450 (135 000) фунтов стерлингов в домино и 100 (30 000) в карты и кости, а в 1532 году уплатил лорду Рочфорду 45 (13 500) фунтов после шаффлборда. Мы не знаем, сколько Генрих выигрывал, но в 1529–1532 годах – только за этот период имеются полные сведения – он потерял за азартными играми в общей сложности 3243 (972 900) фунта стерлингов, и ясно, что для него обычно откладывали тысячи фунтов в качестве «игровых денег»34.

Разумеется, моралисты громогласно порицали азартные игры. В 1511 году поступили жалобы на то, что некие итальянские банкиры, заключив пари с королем, обманули его на крупную сумму, и мошенников немедленно перестали допускать ко двору. В 1526 году Уолси запретил служителям Покоев предаваться «неумеренной и постоянной игре в кости, карты и нарды», особенно в присутствии короля35. В 1541 году Генрих сам приказал «не играть на деньги»36 всем, чьи доходы составляли меньше 20 фунтов стерлингов, давая понять, что таким людям лучше заниматься стрельбой из лука.

Менее спорным с точки зрения нравственности развлечением считались выступления королевских шутов. Генрих держал при себе шутов Мартина, Патча и Секстона, которые должны были смешить его. Эти трое распевали похабные песни, высмеивали всех и вся с прелестным пренебрежением к званию и положению, острили скандальным образом. Вот одна из их любимых вступительных фраз: «Сэр, что вы имеете сказать с такой толстой мордой?»37 Часто король позволял шутам фамильярничать так, как не осмелился бы никто другой, но иногда, как мы увидим, они переходили все границы.

Шуты Генриха носили пеструю ливрею, шапки с рогами и бубенчики на коленях, имели при себе жезлы с шутовскими головами или свиные пузыри на веревках, которые умело пускали в ход, а иногда наряжались в нелепые костюмы. В 1529 году Генрих купил Секстону парик с буклями38, а Патчу – разноцветные чулки39. Когда Секстон вышел на пенсию в 1530-х годах, его заменил более молодой паяц, весьма изобретательный и злобно-насмешливый40. Самый известный шут Генриха, Уилл Сомерс, поступил к нему на службу не раньше 1525 года.

Многие придворные развлечения носили сезонный характер. В канун летнего солнцестояния на территории дворца разжигали костер, за что Генрих платил своему садовнику 10 шиллингов41. Зимой придворные любили играть в снежки42; в январе 1519 года король участвовал в таком побоище, надев позаимствованную у одного мальчика шапку, чтобы держать уши в тепле43.

Иногда устраивались невиданные ранее забавы и развлечения. Например, при дворе в разное время появлялись человек, ездивший на двух лошадях сразу, немец со львом, владелец собаки, обученной танцевать44. Двор притягивал акробатов, жонглеров, дрессировщиков обезьян и даже уродов, таких как «безумный человек», объявившийся в Вудстоке45. В 1510 году король устроил битву на боевых топорах в Гринвич-парке, чтобы развлечь королеву с ее дамами и одновременно поразить зрителей воинским искусством своих джентльменов. Известно о забаве, название которой звучит зловеще: «убийство теленка». Несчастное животное, видимо, резали «за занавесом»46.

Самым изысканным занятием считалось сочинение стихов, моду на которое ввел король. Среди знати и джентри (мелкопоместного дворянства) были рифмоплеты-любители, или «творцы», и поэтические послания считались составной частью ритуала ухаживания за дамой со стороны истинно учтивого рыцаря. Эти стихи переписывали и распространяли среди придворных; некоторые позже были напечатаны в «Альманахе Тоттеля». Однако в первые годы правления Генриха достойных внимания творений почти не появлялось, классическая поэзия тоже была не в почете; эпоха Чосера, Лидгейта и Гауэра давно миновала, а произведения Скелтона, при всей их сатирической остроте, недалеко ушли от нескладных виршей. Скелтон и другие придворные поэты по большей части зарабатывали деньги, сочиняя стихи, которые влюбленные придворные выдавали за свои.

Король сам изложил в стихах настроения, господствовавшие в начале его правления, упомянув о своей любви к невинным придворным удовольствиям:

Досуг в кругу друзей любить до смерти буду,Открыв пред всеми двери, не потакаю блуду,Всегда на радость Господу подобно стану жить,В охоте, песнях, танцах отраду находить,Заверю вас,Что добрый спорт даст мне комфорт,И в том весь сказ.Юности свойственна резвость,Разгульный досуг или трезвость;Общество самым лучшим считаетПричуды и мысли в порядок поставить;Ибо безделье – главный истокВсех пороков;Тогда что ни скажи, а смех и играЛучше зароков.Честная компанияЕсть благо, не место падения;Хороша она или плоха,А каждый имеет волю бежать греха:За лучшим идти, лиха сторониться.Мой разум пустьСлужит добру, не ко злу стремится,Такова моя суть.

11

«Новые люди» и «прирожденные советники»

«Он – прекрасный человек, и его окружают удивительные люди», – сказал однажды о Генрихе VIII французский посол1. Ближе всего к королю стояли служители его Личных покоев. Эти покои были не только комнатой или несколькими комнатами в королевской резиденции, но также особым подразделением двора, которое Генрих VII создал около 1495 года для удовлетворения своих личных нужд. При Генрихе VIII Личные покои превратились в привилегированное, сложно устроенное ведомство, которое не просто обслуживало частную жизнь короля, но и соперничало за влияние с Тайным советом.

За места в Личных покоях шла неистовая борьба, ведь если не считать тайных советников, только их служители имели право входить в комнаты короля и ежедневно общались с государем. Эти люди не обязательно были аристократами, немалая часть их происходила из мелкопоместного дворянства; от них требовалось хорошо служить королю и составлять ему приятную компанию.

Все служители Личных покоев должны были проявлять «неотступное и благоговейное уважение и внимание к государю, дабы по взгляду или выражению его лица понимать, чего ему не хватает, что он желает получить или что необходимо для него сделать». Они служили своему господину верой и правдой, а когда он отсутствовал, охраняли его покои, коротая время за игрой в карты и кости. Ожидалось, что джентльмены Личных покоев будут «любить друг друга и не станут болтать о вещах, которые могут быть сделаны или сказаны, когда король выходит». Кроме того, им не следовало «задавать вопросы о том, где находится король или куда он направляется, выражать недовольство, ворчать или говорить о том, как король проводит время, насколько поздно или рано он ложится в постель, равно как обсуждать любые поступки Его Милости»2. Кроме того, все служители Личных покоев при необходимости сочиняли музыку, исполняли песни и танцы, участвовали в театральных представлениях.

Главным джентльменом Личных покоев был грум стула, который руководил этим подразделением, отвечал за персонал и сохранность мебели, ключей и ценностей; помимо этого, он являлся держателем Личного кошелька короля. Как мы уже знаем, грум стула пользовался сомнительной привилегией помогать государю, когда тот облегчался, и по этой причине ему всегда отводили комнату в личных покоях короля; никто больше не имел доступа в спальню Генриха «или любое другое тайное место» иначе как по приглашению3. Грум стула обычно имел рыцарское достоинство, а к концу правления Генриха VIII являлся членом Королевского совета.

Следующими по важности были двенадцать джентльменов Личных покоев. Шестеро одновременно несли дежурство, по крайней мере два джентльмена должны были постоянно находиться при короле и ночью спать в его личных покоях. Будучи весьма привилегированными и могущественными, они могли давать советы королю, воздействовать на него и даже манипулировать им, контролируя доступ к нему, а следовательно, имели возможность заниматься патронажем. Многие из них были молодыми людьми, «слугами без должности»4, и оказывались рядом с королем только потому, что нравились ему; некоторые служили Генриху, еще когда тот был принцем Уэльским. Герцог Бекингем однажды пожаловался, и не без основания, что король «охотнее раздает выплаты, должности и награды мальчишкам, а не благородным людям»5. Эти королевские ставленники, не примыкавшие ни к одной партии, порой действительно пользовались бóльшим влиянием на монарха, чем более опытные министры и представители знати.

В Личных покоях служили также четыре эсквайра тела – сведущие рыцари, которые день и ночь находились рядом с королем, помогали ему одеваться и сообщали лорду-камергеру, «если для его личных нужд или удовольствия чего-нибудь недоставало. Они делали свое дело в большой тайне»6.

Четверо джентльменов-ашеров отвечали за соблюдение заведенных правил в личных покоях. Они охраняли дверь в королевские апартаменты, приводили к монарху посетителей и следили за его ценностями7. Ашерам полагалось демонстрировать «любезность и радость при встрече гостей, наставлять и направлять каждого», к тому же им следовало знать «все обычаи и церемонии, которые соблюдаются в присутствии короля»8.

Йомены Покоев исполняли роли постельничих и факелоносцев, а также следили за тем, чтобы подходы к личным покоям короля были «свободны от проходимцев, мальчишек и прочего люда», которые часто болтались поблизости и причиняли неудобства9.

Четверо грумов Покоев выполняли наименее почетные обязанности – занимались уборкой, разжигали огонь в каминах, раскладывали тюфяки для сна. Им помогали четверо почетных пажей, или оруженосцев, – отпрыски знатных родов, обслуживавшие старших по положению и следовавшие рядом с конем короля во время публичных процессий. Пажи носили разноцветные туники с золотыми цепями, перекинутыми через плечо наподобие болдрика – перевязи для меча, а во время торжественных церемоний несли бело-зеленые полосатые жезлы. И пажи, и грумы спали в приемном зале, или пажеском покое, если он имелся.

Наконец, в число служителей Покоев входили шесть джентльменов – подавальщиков блюд, три виночерпия, три резчика мяса, два распорядителя, три застольных лакея, шесть врачей и хирургов, а также брадобрей Пени. Королевские секретари тоже числились в штате Личных покоев10. У большинства слуг короля имелись квартиры при дворе, рядом с королевскими апартаментами.

Среди джентльменов Личных покоев были самые близкие друзья короля, блестящие кавалеры, с которыми он охотился, сражался на турнирах, выступал на сцене, предавался азартным играм и веселился. В их обществе он выглядел скорее молодым человеком, стремящимся хорошо провести время, чем королем, и ему нравилось щедро награждать своих спутников за приятное времяпрепровождение.

Любимцем Генриха был Чарльз Брэндон, сын сэра Уильяма Брэндона, знаменосца Генриха VII, зарубленного Ричардом III в битве при Босворте (1485). Дата его рождения нам неизвестна. Чарльза приняли ко двору принца Артура в качестве пажа, а когда последний скончался в 1502 году, воспитывали вместе с принцем Генрихом: тогда и завязалась их дружба, крепкая и долгая.

В 1509 году Брэндона сделали эсквайром тела короля. Он был идеальным компаньоном для Генриха, на которого так походил внешностью и телосложением, что некоторые считали его «незаконным братом» государя11. Красивый, храбрый, обаятельный и открытый, он разделял любовь своего повелителя ко всяческим состязаниям и, несомненно, был обязан своим стремительным взлетом «доблестным» выступлениям на турнирах вместе с королем12. Вскоре Генрих наделил Брэндона разнообразными должностями, назначил управляющим некоторыми своими владениями, получателем доходов с различного королевского имущества и даровал ему разные вольности и привилегии, а в 1513 году сделал рыцарем Подвязки. В интеллектуальном отношении Брэндон не мог равняться со своим повелителем, но был опытным придворным, храбрым воином и умелым дипломатом, а также верным и близким по духу слугой, который, иногда поступаясь своими принципами, сохранил привязанность Генриха до самой смерти.

Брэндон прославился как любитель женщин, к тому же его супружеская жизнь была чрезвычайно сложной. Сначала он заключил помолвку с Анной, сестрой сэра Энтони Брауна, фрейлиной Елизаветы Йоркской. Та родила ему дочь, но в 1506 или 1507 году Брэндон расторг не освященный Церковью союз и вступил в более выгодный брак с Маргарет Мортимер, богатой сорокатрехлетней теткой своей несостоявшейся жены Анны. Однако этот брак быстро распался по причине кровного родства двух женщин. В 1508 году Брэндон похитил многострадальную Анну Браун и женился на ней; родив ему еще двух дочерей, она умерла (1512). В 1513 году Чарльз обручился с девятилетней Элизабет Грей, дочерью и наследницей Джона Грея, виконта Лайла, опекуном которой он был, и в ожидании свадьбы принял титул отца невесты. Позднее эта помолвка была расторгнута. Маргарет Мортимер продолжала настаивать, что ее брак аннулирован незаконно, но только в 1520-х годах папа окончательно объявил его недействительным. К тому времени Брэндон уже успел жениться на другой даме.

Первым грумом стула короля стал влиятельный Уильям Комптон, некогда находившийся под опекой Генриха VII. Комптон был девятью годами старше принца Генриха и с детства служил ему. Он происходил из богатой семьи и построил себе около 1515 года прекрасный дом из красного кирпича с внутренним двором – Комптон-Вайньейтс в Уорикшире, который сохранился до наших дней. Король бывал там несколько раз. В комнате, где он предположительно останавливался, потолок был украшен королевскими эмблемами и вензелями. Иностранные послы справедливо считали Комптона одним из самых могущественных людей при дворе и осыпали фаворита деньгами и дорогими подарками, чтобы заручиться его благосклонностью13.

Другим добрым приятелем короля был его дальний родственник и служитель Покоев, отвечавший за подачу блюд на стол14, – Эдвард Невилл, брат лорда Джорджа Абергавенни и родственник Уорика Делателя Королей. Как и Брэндон, он внешне походил на Генриха VIII. Их часто принимали за братьев, и, хотя они были почти ровесниками, ходили упорные слухи, будто Невилл – незаконный сын короля. Позднее Елизавета I игриво называла его сына «братец Генри»15. Невилл разделял страсть короля к турнирам.

Сэр Томас Болейн, эсквайр тела, обретался при дворе с 1501 года и во время коронации Генриха стал кавалером ордена Бани; вскоре после этого его назначили рыцарем тела, смотрителем биржи в Кале, смотрителем замка Норвич и шерифом Кента. Болейны отличались честолюбием, стремились к успеху, включая продвижение по социальной лестнице. Дед Томаса, сэр Джеффри Болейн, предприимчивый торговец, разбогател настолько, что в 1457 году стал лордом-мэром Лондона, а позже приобрел для себя два прекрасных имения: Бликлинг в Норфолке и Хивер в Кенте. Его сын, сэр Уильям Болейн, заключил блестящий брак с Маргарет Батлер, дочерью англо-ирландского графа Ормонда, а сам Томас вступил в не менее великолепный союз с Элизабет Говард, дочерью графа Суррея.

После смерти отца в 1505 году16 Болейн жил в замке Хивер, а его мать унаследовала Бликлинг. В момент воцарения Генриха ему было тридцать два. Он отличался хитростью, разнообразными способностями, честолюбием, но одновременно – скупостью и беспринципностью, жаждой власти, богатства и продвижения по службе; французский посланник писал, что он «скорее возьмется за дело ради выгоды, чем из любых других соображений»17. Не лишенный личного обаяния, Болейн вскоре доказал королю, что может быть полезным и достойным доверия. Он бегло говорил на латыни, а французским владел лучше, чем кто-либо другой при дворе18, так что с 1512 года Генрих не раз отправлял его за границу с важными поручениями, выполняя которые сэр Томас продемонстрировал недюжинный дипломатический талант. Он получил хорошее образование в гуманистическом духе; Эразм хвалил его за выдающуюся ученость. Это еще больше расположило к нему Генриха, как и умелые выступления на турнирах.

Генри Гилдфорд, «крепкий молодой человек, которого очень любил король»19, был, вероятно, года на два старше Генриха; посвященный в рыцари в 1512 году, он оставался в милости до конца своих дней, получая должности и угодья. Взращенный, как и Болейн, на идеях гуманистов, Гилдфорд регулярно переписывался с Эразмом, а также успешно сражался на поединках и блистал в живых картинах. Его брат, Эдвард Гилдфорд, также выступал в качестве партнера короля по рыцарским забавам.

Уильям Фицуильям, виночерпий Генриха, тоже рос вместе с будущим королем, был на год старше его и разделял любовь принца к охоте. Между ними всегда сохранялась близость: Фицуильям понимал «характер и нрав своего властелина лучше, чем любой другой человек в Англии»20. В 1511 году его сделали эсквайром тела. Позже он недолгое время был казначеем кардинала Уолси, затем вернулся к королю и оставался с ним до конца жизни, занимая различные должности при дворе, а также неся военную службу на море и на суше. Надежный и основательный человек, он держался в стороне от борьбы партий и был совершенно свободен от ненасытного стяжательства, столь характерного для большинства придворных.