Кривая дорога

Ратувог молча перекинулся, отряхнулся от остатков порванной одежды. Но старик не собирался с ним драться. Он бережно уложил спящего ребёнка на траву и ушёл, не побоявшись повернуться спиной.

Вожак обнюхал сына. От того разило душицей и овсом. Всего лишь сильное снотворное. Только на пользу пойдёт.

Был ли старик прав? Возможно.

Последует ли он его совету? Точно нет.

Но одно волк теперь знал точно: лучше уж он сам отныне будет учить сына ратному делу.

Белогость тоскливо произнёс:

– Ты и представить не можешь, как её рвёт на части.

Серый мог. По крайней мере, ему так казалось.

– Я знаю.

– Двоедушница. – Белогость барабанил сухими пальцами по пню-столу, давно забыв о чашке с отваром. – Это ты родился с одной душой на два тела. А к ней подселили вторую. Вот и воюют, делятся да никак не совладают друг с другом.

– Как им помочь поладить?

Серый нетерпеливо вытягивал нитки из прорехи на рубахе: попортил в драке. Что же старик медлит? Ведь он – спасение. Решение всех проблем. Они уже должны бежать к Фроське, чтобы, наконец, избавить её от мучений!

– Поладить? Глупый щенок! Если они поладят, на свет родится такая убийца, каковой он давно не видывал! Помоги ей выбрать. Направь к свету. Поделись тем светом, что есть в тебе.

– А если его во мне недостаточно?

– Тогда вас обоих сожрёт её тьма, – просто закончил Белогость.

В Озёрный край он не пошёл. Упрямый старикашка прикидывался безумцем, хромал, бурчал и не позволял увести себя от землянки далее, чем на версту. Серый просил и умолял, грозился поколотить жреца, а тот перехватывал поудобнее палку и с вызовом отвечал:

– Ну попробуй, щенок!

– Да что ж мне с тобой делать? – безнадёжно воскликнул Серый.

– Ничего со мной не делай, – подсказал старик. – Лучше зазнобушку свою спасай. А как спасёшь, остальным верный путь укажешь.

Много странного наговорил Белогость, но отчего-то здесь Серый уши навострил.

– Остальным?

– Остальным, – кивнул дедко. – Которые по городам и весям собрались да в леса ушли. Недалеко отсюда. Ежели идти так, чтобы солнце всегда садилось по левую руку, то можно их найти. А можно и не найти. Этоть смотря хорошо ли искать станешь.

– Уж не про стаю ли ты говоришь, старый? Кто-то спасся из Городища?

Но Белогость не ответил. Он повернулся и тяжело зашагал к своей избе. А стоило Серому моргнуть, и вовсе пропал из виду вместе с нею. Как и не было. Серый наскоро разделся, сложил пожитки в суму и перекинулся в лохматого волка, чтоб быстрее домчать до деревни. Если в самом деле выжили и другие волки, найдётся и тот, кто обучит Фроську. Если боги улыбнутся им на сей раз… бежать больше не придётся. У них наконец-то снова будет дом!

А лес вослед оборотню проговорил звенящим старческим голосом:

– Направо пойдёшь – битым будешь; налево пойдёшь – жену потеряешь; прямо пойдёшь – голову сложишь.

Видно, всё же обезумел Белогость в одиночестве. Или нет?

Верста 5

Яма

Солнце ленилось даже хмуриться, не то что выглянуть из-за низких туч. Лёгкая морось трепетно перебирала желтеющие листья на берёзе, выискивая хоть один, что ещё не почуял приближение осени. Толстый полосатый кот с бандитской рожей прятался под кроной, недовольно чихая всякий раз, когда на нос капала вода. Вода капала часто, зверь распушил изрядно намокшую шерсть, но не уходил: уж очень интересное представление предстало его взору.

Вокруг маленькой аккуратной избушки носился высокий худой мужчина. За ним, временами останавливаясь и переводя дух, гналась круглая разрумянившаяся старушка. Словно плетью на непослушную лошадь, она замахивалась кухонным полотенцем и смачно бранилась. Всякий раз, когда старушке делалось тяжело бежать, сероволосый замирал в косой сажени23 и дожидался, покуда хозяюшка отдохнёт и снова бросится в погоню.

– Неслух! Околотень24! Дубина!

– Бабушка Весея, ну что ты прям так сразу? Неужто так плох?

– Плох, ещё как плох, ащеул25!

– Да я что? – Серый растерянно почесал в лохматом затылке. Стоило вернуться из леса, бабка накинулась на него так, словно её слепень ужалил. – Дров наколол, воды натаскал, плетень обновил. Где урезина26 нашлась?

– Я тебе сейчас расскажу, где урезина! – Старушка едва доставала противнику до груди, но все одно выходила победительницей. – Ты почто жену обижаешь, нелюдь?

– Я?

– А то я, что ли?!

– Не обижаю…

– Ах, не обижает он! А из-за кого она слёзы лила только вчера ввечеру? Ты, стало быть, гордость свою показал, пропал, болван, аж на целую ночь и думаешь, что она тебе это спустит? А ежели она и спустит, я – точно нет!

Ох и страшна Весея в гневе! Тут не один оборотень, а целая княжеская дружина дала бы дёру! Но Серый ажно ликом посерел не от испуга.

– Слёзы? – только и спросил он.

И без того бледное солнце померкло окончательно. А Серый ссутулился и сжал кулаки.

– Дурак я. Без задней мысли же…

– Так и она тебе без задней все уши пообрывает. А я подмогну!

От зоркой Весеи не укрылось, как зашевелились волосы на загривке у постояльца, как вздёрнулась, обнажая зубы, губа. Но, если кого подобное и осадило бы, то точно не её.

– Ты кому тут гримасничаешь? Мне? Нет, мила-ай, мне можешь рожи не строить. Я за свои лета уже много рож перевидала! Пострашнее твоей!

Серый спешно опустил голову. Всего меньше стоило тревожить добрую женщину страшной звериной харей. Он принюхался, силясь взять след жены, и, сам того не желая, выдохнул:

– Бабушка Весея, я хороший муж…

Сказал или спросил?

Весея шумно выдохнула и таки хлестнула дурня полотенцем для острастки. Серый прикинулся, что знатно струхнул – мастерство, коим он в совершенстве овладел ещё в далёком детстве, когда тётка Глаша ловила на краже мёда или сала, засоленного к зиме.

– Хороший муж уразумел бы, когда супруга мается, когда ей ласки да тёплого слова хочется. А ты – горе луковое! Иди уж, винись.

– За что виниться-то? – Глаза оборотня вспыхнули, – за то, что о ней же и забочусь?! Я как лучше… А она…

Весея возвела очи к небу, попросила у богов терпения и, убедившись, что они не вняли её просьбе, скрутила полотенце в тугой жгут.

***

Спустя время, Серый, промокший до нитки, уставший и злой ввалился в харчевню. Взять след жены в провонявшей рыбой деревне никак не удавалась, а вредная Весея, хоть и знала, но не выдавала, куда отправилась Фроська. Пришлось изрядно побегать от двора ко двору, выспрашивая и вынюхивая, и к тому времени, как дело прояснилось, Серый успел обежать прилесье, заглянуть в каждую вторую избу и известись от беспокойства. Ну как, поплакав, жена начала злиться и обернулась? Ну как сожрала кого или себе навредила?

Но Фроська не обернулась и уж точно не лила слёзы. Она сидела довольная и весёлая, хохотала во всё горло и, прихлёбывая сладкий мёд, увлечённо трепалась с местными. Серый аккурат застал, как плюгавенький мужичок восхищённо присвистнул:

– Правду баешь? Самой Всемиле? Косу?

Фроська неспешно перехватила кружку с мёдом и резанула ладонью воздух:

– Раз – и нету!

Плюгавенький аж расцвёл! А остальные озерчане подхватили:

– Давно вертихвостка просилась, чтоб на место поставили! Да что коса? Пояс бы срезала! Так и надо ей, недотроге! Вот за меня бы жёнка так вступалась!

Рыжий харчевник всё больше помалкивал. Он протирал столы засаленной тряпицей и своё мнение, по обыкновению, держал при себе. Возможно потому и слыл малым разумным. Однако глумливое веселье Светолику приходилось не по вкусу: если хорошо приглядеться, можно было заметить, как он качает головой. Но осуждал ли он Фроську или попросту переживал, что за сплетнями гости не оценят вкуса только вчера дозревшего пива, никто не знал. Да и не размышлял на этот счёт.

***

Оказывается, так тоже можно! Свободная, довольная, радостная. Когда мне в последний раз доставалось подобное счастье? Я отвоевала своё, показала зубы, да к тому же осталась со всех сторон правой.

Ещё чуть, и мужики, что расселись поблизости и уже в третий раз выслушивали рассказ о вечорках, начали бы петь мне заздравную.

Праздник, как водится, испортил муж. Серый вломился в харчевню, открыв дверь с ноги. Та шумно стукнула о стену, привлекая всеобщее внимание. Оборотень был зол, мокр и несчастен.

– Фроська!

Мои собутыльники переглянулись и дружно захохотали:

– Да, великая ценность! На такого, чуть не доглядишь, все девки вешаться станут! Что ж косу? Голову сопернице открутить за такого богатыря мало!

Серый сразу смекнул, над кем смеются. Не удержалась от ухмылки и я: сейчас на него не позарилась бы и хромая векша27. Но мужу выдержки не занимать. Углядев, что я жива-здорова, он мигом успокоился, отряхнул голову, разбрасывая серебристые капли, и степенно подошёл к нашей своре.

– Куда же ты запропастилась, душа моя? Всё утро тебя ищу.

Я отвернулась.

– Да вот, с друзьями засиделись с вечера, – последнее выделила особо. Знай, мол, что не про тебя всю ночь думала, не у окошка сидела. – Не стала ждать, пока ты с прогулки воротишься и пошла одна. Ты, видать, ночью так и не явился?

Серый ответил кратко:

– Дела были. Пойдём, что ли?

– С чего бы? Я не мешала отдыхать тебе, а ты уж меня не дёргай.

Мужики окрест замерли: не будет ли ссоры? Как куры на насесте, право слово! Но Серый и тут удивил. Зрители, может, и надеялись на то, что он взъярится да поучит супругу уму-разуму, но не дождались. Хотя и без представления не остались: Серый горестно взвыл, рухнул на колени словно подкошенный и обхватил меня за ноги.

– Прости горемычного! – напоказ зарыдал он.

Я так челюсть и уронила.

– Вставай, оболтус!

– Не встану, любимая! Хочешь, бей, а не встану! – Серый то ли лил слёзы, то ли хохотал, пряча лицо в моих коленях, поди разбери. – Прости бездаря! Виноват, как есть виноват!

– Уймись, ненормальный!

А Серый всё скулил, иногда замолкая и прикладываясь к кувшину с брагой, чтобы промочить горло. Или чтобы ещё горестнее заламывать руки.

– Только не бей больше сковородкой, пожалуйста! Хотя бы не по голове, а то только-только в глазах темнеть по утрам перестало!

– Ты что несёшь?!

– Молчу, молчу, любимая! Я понял, сплю сегодня у порога! Можно хоть дерюжку подстелить?

Я уж и сама гоготала. Ну как на такого зло держать? Дитё малое, право слово! Подумаешь, чуть поцапались. Эка невидаль? Может, устал человек за день, а я на него налетела сразу.

А озерчане тщетно подливали масла в огонь:

– Баба! Сразу видать, кто в семье голова! Что ж ты спину гнёшь? Всех мужиков опозорил!

– Позор мне, позор, – безропотно согласился Серый.

Я рукавом утёрла выступившие от смеха слёзы и как могла нахмурилась. Зрелищ хотели? Будут вам зрелища! Упёрла руки в боки, топнула и велела:

– Теперь носить меня повсюду будешь на руках.

Серый, не мешкая, подхватил меня и с лёгкостью закинул на плечо. Мужики завистливо ахнули: я хоть и некрупная, но всё ж силы тощий пришелец, видно, немалой. Запомнили.

– Ещё, – продолжила я, кряхтя, – букет васильков у подушки каждое утро.

– И зимой?

– Зимой в первую очередь!

– Чай из свежесобранной липы и…

– Тумака? – без особой надежды подсказал супруг.

– Только что испечённый крендель из белой муки, – мстительно закончила я.

Серый согласно похлопал меня пониже спины, а я ощутила, как улетучивается злость. Казалось, ничто в целом мире не может разлучить нас! Хотелось обнять суженого, но дотянулась я лишь куснуть его за бок. И так сойдёт. И только мы собрались убраться восвояси, как многострадальная дверь харчевни снова шумно распахнулась, впуская плечистую волосатую детину с вилами наперевес. Светолик бросил свою тряпицу и удивлённо воззрился на мужика: зачем пожаловал? А тот сразу наставил перст на нас.

– Вот они где, голубчики! Ну держитесь!

И с этими словами выскочил под дождь.

Откуда ж могла беда прийти? Знамо дело: следующей в харчевню вплыла Всемила. С опухшими красными глазами, но аккуратно прибравшая остатки волос под праздничный расшитый кокошник с убрусом28. На вытянутых руках она несла срезанную косу. За Всемилой шла толпа. Были и парни помоложе, и мужики погрознее, и бабы поскандальнее. И всякий прихватил дрын или лопату, а у одного даже мелькнул топор.

Серый бережно опустил меня на пол и заступил, а Всемилу от этого перекосило.

– Вот они, злыдни! – завопила она. – Добрым людям гадят, жизни не дают! Поглядите, что наделали!

И подняла косу выше, чтобы все разглядели. Серый округлил глаза.

– Девица, это ж кто тебя по головке так стукнул, что ты на добрых людей напраслину возводишь?

– На добрых?! – пуще прежнего взвилась Всемила. – Да разве добрые люди опозорят невинную на весь край?!

Мои бывшие собутыльники придвинулись, чтоб не упустить чего интересного, но встать с мест против пришедших и не подумали.

– Кто же тебя опозорил? – растерялся Серый.

– Ты, ты! Ты, похабник, соблазнил, а баба твоя ревнивая выследила меня да косу срезала-а-а-а!

Серый огляделся, но никто из заступников красавицы не засмеялся: это вам не шутки!

– Что за ерунду несёшь? – возмутился он. – Я тебя и пальцем не…

Я робко коснулась мужниного плеча. Тот было начал оправдываться:

– Клянусь, я её не…

Но я перебила:

– Это я.

– Фроська?!

– Что «Фроська»?! Она чужого мужика со двора свести пыталась, кто ж такое стерпит? А вы, – я обратилась к защитникам девичьей чести, – постыдились бы в бабьи разборки лезть! Чего дубинами размахиваете? Чай только напугать ими и можете. Ну, подходи! Кто готов один на один?!

Серый не без труда оттеснил меня назад, а то бы в самом деле в драку бросилась. А что? Я бы всем желающим не волосы, так руки повыдёргивала б!

– Фрось, посмотри на меня! Фрося! Ефросинья!

Он обхватил моё лицо ладонями и заставил посмотреть в глаза. Зубы, уже начавшие меняться, снова стали человеческими.

– Фросенька, ты что, правда этой гульне29 косу срезала?

– Это кто гульня? Это я гульня? – встряла Всемила.

– Помолчи, когда тебе слова не давали! – рявкнул Серый. Девка аж заткнулась от неожиданности. Повышал ли на неё хоть кто голос прежде? – Милая, ты зачем это сделала?

– А что она… – Я смущённо отвела взгляд. – Я своё защищала!

Муж испытующе склонил голову набок:

– Неужто взревновала?

– А если и так?

Ох, сейчас начнёт докучать, что нельзя так, что надобно умнее быть и добрее… От одной мысли тошно! Но Серый улыбнулся широко и тепло и молвил:

– Душа моя, разве с тобой кто сравнится? Да ни одна девка в мире не сможет каждый новый день удивлять меня так, как ты!

И вот тут Всемила озлилась всерьёз. Быть может, на что-то ещё надеялась?

– Он, он меня обесчестил! – закричала она. – Соблазнил!

Я настороженно посмотрела на Серого.

– Да ни в жизнь! – скривился он. – Она ж глупа, как корова!

И не поспоришь ведь…

Но толпа уже завелась. Люди гомонили, накручивая себя и друг друга, набирали злость, как дворовые псы. И честь деревни защитить от наглых чужаков хотелось, и в драку бросаться боязно – рыбаки ж все, не охотники и уж точно не воины. А пришлый молодец двигается странно, ходит уверенно и топор держит так, будто не раз его метал.

Заварила всё, конечно, обиженная девка. Всемила кинулась на меня, растопырив пальцы и напрочь позабыв, кто из нас сильнее. Её защитнички одобряюще загудели, нетерпеливо сжали потные ладошки на дубинах.

Я с готовностью приняла врагиню в объятия, провернула и подставила ножку. Всемила звонко стукнувшись лбом о пол, проскользила до ближайшей стеночки. А я подлетела к ней, взгромоздилась сверху и, позвав волчицу в помощницы, опустила кулак чуть пониже налитой девичьей груди. Лгунья задохнулась от боли и засучила ногами по полу.

Мои вечерние знакомцы сразу попрятались под столы. Друзья, тоже! То поддакивали, слушая, как Всемиле прилетело, а то в кусты! Небось теперь будут брагу хлестать с тем, кто здоровее из драки выйдет. Огромный волосатый мужик пошёл на Серого. Остальные теснили нас внутрь харчевни, но сами пока не лезли: оценивали, как сильно самому смелому достанется. А то, может, он один справится, а они и вовсе не при делах. Так, за компанию пришли. Пива взять.

Плечистый выставил вилы, но Серый не двинулся с места. Лишь показал ровные белые зубы. И от этой улыбки нападающему стало не по себе. Мужик пугнул вилами, неловко дёрнулся и тут же лишился оружия, а оборотень крутанул добычу в руках, оценил металл и покачал головой:

– Хорошие вилы. Им на огороде место. Как и тебе. – И аккуратно приставил утварь к стеночке. – Как проспишься, заберёшь.

Мужик удивился:

– Просплюсь?

Серый сверкнул глазами и ударил неповоротливого бугая по колену. Тот упал, заскулил и получил мягкий тычок ладонью в шею. С тем и лишился чувств. Мой волк брезгливо отёр руку о штаны.

Разом двух сторон попытались зайти два одинаковых крепыша, и их Серый столкнул лбами. От кинутого наугад топора легко увернулся, но тот угодил прямиком в бочку с едва вызревшим пивом, а этого уже не мог стерпеть харчевник:

– Так, уважаемые! Валите-ка вы! Мы здесь пивом торгуем, а не на драки любуемся!

Возглас потонул в бульканьи золотистой браги, захлеставшей из трещины. Мужики ругались, не решаясь напасть ни поодиночке, ни вместе, у Серого на загривке вздыбились волосы, а я колотила ревущую Всемилу куда придётся и едва сдерживала ликующий вой.

– А ну всем стоять! – гаркнул окрепшим голосом харчевник. В руках он многозначительно покачивал взведённый самострел. Держал хорошо, правильно и со знанием дела. Не так прост оказался Светолик, как о нём думали. – Что ж вы, нелюди, творите? Глупой девке на слово поверили и людей чуть на тот свет не отправили? Да я с ночи слушаю, как эта вот Всемиле косу срезала и могу подтвердить… что дуры бабы обе! Одна – глупая, вторая – ревнивая. А вы? Эх! Ещё мужиками себя зовёте! Куда лезете, а? Кулаки почесать охота? Ну, давайте, кто смелый, вперёд! Давненько я стрел не спускал! А ведь не пожалею, коли не образумитесь!

Желающих вступаться за честь обиженной девки резко поубавилось. Всех Светолик, конечно, не зашибёт, но первым, даже если единственным, становиться не хотелось никому. А харчевник продолжал:

– Вы хоть разобрались, что к чему, прежде чем дров наломать? Девку-то кто хоть попытал, али, ежели красивая, так обязательно честная? Повитуха её поглядела?

Защитники переглянулись. Проверить, не врёт ли Всемила, никому в голову не пришло.

– Пойдёшь к повитухе?

Я тряхнула дурочку. Лицо её сморщилось, светлые очи превратились в узкие щёлочки, венец сбился набок.

– Не пойду… – захныкала Всемила.

– Пойдёшь, спрашиваю, доказывать, кто тебя соблазнил, али правду признаешь?

– Не пойду, не признаю! – залилась слезами упрямица.

– Да не мучай ты девку, – зазвучали неуверенные просьбы. – Набрехала, с кем не бывает…

– Вы за клевету этой девки нас только что чуть насмерть не забили, – возмутилась я. – Я её теперь живьём сожрать могу!

Серый тревожно на меня покосился: правда собираюсь или только грожу? А я и сама бы не ответила. Больше не хотелось до зуда в груди перекинуться в волчицу, но я чуяла её рядом: в каждом вздохе, в каждом ударе сердца.

– А ну по домам пошли! – велел Светолик.

– Вот-вот, пошли! – подбрехнула я.

– Ты тоже! И Всемилу пусти!

Самострел многозначительно указал на меня. Серый встал меж мной и харчевником, однако согласился со Светоликом:

– Фрось, правда, пусти. Не трогал я её. И она это знает.

Я нехотя подчинилась, и Всемила, захлёбываясь рыданиями, поползла прочь. Не сдержавшись, я лязгнула челюстями ей во след, но Серый поспешил обхватить меня за плечи и прижать к груди.

– Ну его, болото это. Поищем приюта в другом месте, – шепнул он.

***

Я сидела на скамье и безразлично глядела в стену. Весея залезла на полати, отгородившись от молодых занавеской: даже тихого дыхания не слыхать. А Серый всё не выпускал меня из объятий, и всё больше чудились не руки любимого поверх плеч, а пудовые цепи.

Тишина давила.

– Фросенька, я боюсь за тебя.

– Я могу за себя постоять. Сам видел.

Серый тоскливо вздохнул:

– Видел…

Помолчали.

– Тебе тяжело?

Я передёрнула плечами.

– Ну ты б чуть руки убрал, авось полегче бы стало.

Муж засопел: отпускать не хотел. Выдумал тоже! Будто завтра расстаёмся!

– Тебе тяжело ладить с волчицей?

«Уже нет».

– Немного.

– Прости меня.

– Дурак ты.

– Дурак. Я снова всё запутал. В Озёрном Краю я искал человека… волка, который бы помог тебе. И вчера ночью напал на его след.

– Нашёл? – равнодушно поинтересовалась я.

– Лучше бы не находил…

– Он не поможет?

– Он сумасшедший.

– А я – нет?

Что уж, мы оба не в своём уме. Два неприкаянных оборотня без дома и семьи, без родного угла и давно забывшие обо всём на свете, кроме спасения собственных шкур. Разве это – жизнь?

– Все мы немножечко, – согласился любимый. – Он дал мне совет.

– Хороший?

– Надеюсь… Фрося, знай: я всегда рядом. Не уйду, не оставлю и никому тебя не отдам. Даже если попросишь.

Я не попрошу.

Надеюсь, что не придётся.

Верста 6

Поворот

Манящая, пряная, щекочущая моросью ноздри. Она подкрадывается сзади и закрывает глаза мокрыми ладонями. Грустно улыбается и накидывает тьму на плечи, но никак не может согреться.

Она не видит звёзд. Прячется от солнца, заворачивая землю в кокон туманов. Она обещает сказку. Но сама боится в неё поверить. Осень. Она наступила так внезапно, что никто и слова молвить не успел.

Сегодня я бегала в лесу одна. Отпустила волчицу, дала ей волю, отбросив страхи, и вместе с ней вдыхала мокрую землю и влажный листопад. Я не перечила, а она не злилась. Поладить оказалось не так сложно.

Мы перекинулись недалеко от селения. Женщины привыкли к боли. Испокон веков каждый месяц Мать-Земля напоминала, что мы – матери: дающие, дарящие, создающие жизнь. И мы привыкли принимать послание с гордостью, хоть и через боль. Превращаться… неприятно. Но сливаться воедино с силой, ломающей кости, чтобы родить тебя заново – иной, свирепой, живой, совершенной – стоит того.

Я напрягла уже человеческие мышцы, и волчица отозвалась. Зверь рядом: бежит по жилам, отзывается биением сердца, принюхивается при каждом вздохе. Грубые конопляные штаны неприятно льнули к коже, но так уж заведено у людей, что наготу должно прятать. Даже по главным дням вроде Посева или Купалы девки боле не ходят простоволосыми и скинув рубаху – ушло безвозвратно. Я подхватила опустевшую суму, где припрятала одёжу, пока носилась по чащобе, гоняя ленивого барсука, и направилась к деревне.

Серый меж тем успел собрать наши нехитрые пожитки и прощался с прячущей заблестевшие глаза Весеёй.

– Детоньки, милые, ну куда ж вы к самым холодам? Оголодаете, и так вон какие тощие!

И всё подкладывала, подкладывала в узелки пироги с окуньками, сыр да сало. Серый вынимал и носил припасы обратно в холодное: негоже обирать одинокую старушку.

– Чай не безрукие, – объяснял он. – С голоду не помрём и уж точно не замёрзнем.

Едва я переступила порог, Весея бросилась навстречу и принялась жаловаться:

– Слыхала ли, чего твой мужик удумал? Уходить! Вам тут, никак, холодно-голодно? Неужто где-то лучше привечают?

Я ласково отстранила маленькие руки, вцепившиеся в ворот рубахи.

– Загостились мы, бабушка. Только переночевать просились, а сами седмицу тебя объедаем. Пора и честь знать.

Хозяюшка вспыхнула, но быстро отошла: заметалась по избе, достала откуда-то вяленой плотвы.

– Хоть покушать… Не обижайте бабушку…

Рыбу и калиток пришлось взять, иначе, того гляди, Весея заперла бы двери. Ясно, слёз старушка попусту не лила, чать не внуки любимые в неведомые дали уходят. Всего-то случайные жильцы, хоть и хозяйственные. Однако головой качала недовольно и неотрывно глядела вослед, покуда мы не скрылись из виду.

***

Скоро деревенские дома начали редеть, а там и вовсе сменились рощицей. За ней, я знала, начинался глухой лес, в чащу которого местные старались лишний раз не забредать – дурная ходила о нём слава. Серый уверенно и быстро шагал впереди, ловко перескакивая коряги. Не шуршали под его ногами листья, не трещали ветки. Раньше я дивилась, как это у него получается, а нынче сама шла так же. Шла и думала, а так ли нужен мне тот старый жрец, про которого рассказал муж? «Усмирить волчицу», – так сказал Серый. А к чему её усмирять? Быть может, лучше дать волю?

– Ранняя в этом году осень, – буркнул муж, чтобы хоть так разорвать липкий кокон молчания. А о чём ещё говорить?