Кривая дорога

Всемила бы, конечно, нашла повод отпереться. Да и мне не в радость с ней вечер коротать. Но, раз уж пришла, поворачивать негоже. А окромя неё пакостниц не нашлось.

– Возьмём! Вместе веселее! Больше – лучше! – отозвались ряженые.

Делать нечего, пришлось Всемиле уступить. А мне вдруг так смешно стало! Вот же соромна девка! Молодая да глупая! Глаз на мужа чужого положила! Да я, коли захочу, когтем по горлышку белому чиркну – она только вскрикнуть и успеет. Я крутанулась на каблуках, мотнув косами прямо у соперницы перед глазами: две косы-то! Знай, против кого идёшь – против жены законной!

– А пойдёмте теперь к Стояне! – меж тем предложил кто-то. – Она харчевнику сегодня сказывала, что пряники напечёт, авось и нам что перепадёт!

– Так самые ж румяные она наверняка для Светолика и отложила! – развеселились в ответ.

– Лопнет тот Светолик! Не в харчевне же он их раздавать будет, а в самого столько не влезет!

Девки захохотали и двинулись дальше, пропустив нашу гостеприимную избушку.

– А что мимо Весеи? – возмутилась я.

– Придумаешь тоже!

Румяная коза, подхватила меня под локоть и потащила с толпой. Обычай не велит, что ли? Тогда прихвачу какого гостинца опосля, снесу старушке, порадую.

На пороге Стояновой избы нас встретил Младен. Выстругивал ложку из чурбачка в тусклом свете окошек. Гостей не испугался, а когда признал среди них меня, и вовсе бросился обнимать. Я неловко похлопала мальчишку по вихрам, но тот так просто не отставал, цапнул тётю-волкодлака за руку и потащил в дом.

– Мама! Мама! Сети принесли!

И куда только делась бойкая кокетка, ворковавшая с харчевником?! Навстречу вышла степенная баба, мать да хозяйка. Даже ворот туго зашнуровала: не перед девками же хвастать тем, что Доля подарила. Парней же среди нас не было. А и верно, мужчинам заведено у Земли и Воды брать, а женщинам просить да благодарить. Одни рыбу весь год добывают, другие кров да очаг берегут.

Вперёд вышла Всемила. Да не просто вышла, а сделала круг, чтобы врагиню ненароком плечом задеть: гляди, дескать, я тут главная! На меня любуются! Задела и зашипела от боли – балованная красавица нежная да мягкая, куда ей до моих острых плеч? Ну, может, дело ещё в том было, что я нарочно локоть выставила. Но не пойман – не вор, а она первая начала.

– Здравствуй лето, здравствуй и зиму, хозяюшка, – пропела Всемила. Не в первый раз речь вела, сразу видно.

– И ты здравствуй, красавица! С чем пожаловала? – поклонилась Стояна.

Низенькая конопатая девка торжественно передала Всемиле сети: на огромном плоском блюде, увешанные лентами, бусами, обложенные клюквой да брусникой; вкруг лежали открытые пирожки, что в Озёрном Краю звались калитками.

Ведущая перекинула толстую косу через плечо, приняла поддон и заговорила так строго, словно отчитывала дитё неразумное. Так бы и вдарила!

– Дома обходим, ищем, где потеплей да посытней. Хорошо ли у тебя живётся?

– В добре и здравии, благодарствую, – смиренно кивала Стояна. – Боги миловали.

– А будет ли чем лишний рот прокормить?

– Боги дадут, хватит и на гостей.

– А перезимует ли у тебя сеть?

Всемила пытала хозяйку вопросами, та кротко отвечала, хотя уже догадалась, что ей чести не окажут. Какой бы складной вдова не была, а всё ж вдова. Младен всё вертелся под ногами, то хватая мать за юбку, то перебегая ко мне, мало не в рот заглядывая: покажу ли зубы?

– А чем потчевать станешь? – не отставала Всемила.

О пряничках замечтались. Но не тут-то было! Хозяйский сынок покраснел, как самый настоящий рак, заозирался да бегом побежал на печь, будто бы дела у него там срочные. Из кармана предательски выпал огрызок, в котором угощение узнавалось с трудом: сладкую верхушку обкусали, корочки пообламывали, сушёные ягоды повыковыривали. Стояна вздохнула и украдкой погрозила мальчишке кулаком, а тот юркнул в укрытие и носа больше не казал. Опосля указала на стол.

– Чем богаты.

На и так ломившееся от яств блюдо перекочевали лепёшки с ароматными травами, луком да яйцом. Хоть главное угощение маленький воришка урвал, а мать всё равно выкрутилась. На скорую руку, а какую красоту сготовила! Я невольно потянулась подчерпнуть вытекающую сочную начинку… И зашипела от боли. Всемила хлопнула меня по ладони и теперь стояла довольная, показывая, что она тут решает, когда можно пировать. Низкое утробное урчание вышло само собой – убью! Ногти удлинились, прорезали кончики пальцев… И быть бы беде, да Младен с грохотом свалился с печи и как давай кричать! Случайно то было али хитрый ушлый мальчишка меня выручил? А и знать не хочу! Я выскочила на улицу, вдохнула летнего ночного холода – полегчало.

А Всемила хитра… Поняла, что лишку хватила, так после и близко ко мне не подошла. Хотела заглянуть в её бесстыжие зенки, спросить, мол, на кого руку подняла, визгопряха18? Но теперь она всё больше за спины подруг пряталась. А мне и веселье больше не в радость. Ни дом живеньких старичков, певших нам частушки, не порадовал; ни хоромы, где каждую угостили густым киселём, не утешили; даже огромный рыбный пирог, на который мы в итоге сменяли сеть, и тот есть было тошно. Оно и понятно: пировать-то довелось в доме моей супротивницы. Вот и угощение в горло не лезло, и песни не пелись, а благодарственные речи и подавно не говорились. Хотелось только с наглой девкой с глазу на глаз побеседовать да объяснить, что негоже она себя ведёт.

И час настал! До задка Всемила, постоянно озираясь, всё ж таки выскочила. А я вослед за ней. Ох грядёт веселье!

Я прислонилось к стене в тени стрехи, сложила руки на груди и стала ждать. Вот уж перепугается дурёха! Едва только врагиня повернула назад, я вынырнула из темноты.

– А что ж это ты, девица, ручки распускаешь?

Всемила сбилась с шага, но спесивость взяла своё. Задрала маленький курносый носик, уперла руки в бока и пискнула:

– А ты что же, решила, что пришлой бабе всё позволено? Не тяни свои, куда не надо, так и я свои распускать не стану!

Я показала зубы. Покамест человечьи.

– Лепёшки лепёшками, а вот к чужим мужьям, я смотрю, ты и сама лапки протянуть горазда. Может, тут уже мне стоит показать, чья власть?

– Это твоя-то? – соперница выпятила грудь, притопнула ножкой. – Ты на рожу свою глянь наперво, а потом уже со мной спорить приходи.

Решив, что дальше слов не зайдёт, гадина хотела юркнуть в избу. Но куда там! Это местные девчушки пред красавицей робели, я же схватила её за плечо и с силой развернула к себе, чуть наклонилась, чтобы смотреть ей прямо в лицо, и прошипела:

– На чужой каравай, дура, рта не разевай. Не знаешь, с кем связалась, так и не лезь. Сказано, отступись. Не суйся к мужу. Серый – мой, ясно тебе?

Всемила забилась, пытаясь вырваться, но волчица брала своё и сила в моих пальцах была уже нечеловеческая. Вот-вот прорежут острые когти нарядный сарафан, вопьются в нежную тонкую кожу и побежит кровь! Сладкая, горячая, пьянящая… Я усилила хватку.

– Ты мне не матушка, чтобы я тебя слушала! – верещала Всемила. – Пусти, плеха19!

– Умей вовремя спрятаться, – я насупила брови, – в эту сказочку тебе лучше не соваться. На этого мужа не смотреть. Ясно?

А она только громче голосить! Вот-вот народ сбежится!

– Я здесь решаю, на какого мужа кто смотрит! Я! Одно слово моё и вас вилами из деревни погонят, мужа твоего и вовсе к забору пригвоздят!

Дальше стало тихо. Рот крикливой девки открывался, но ни звука я не слышала. Или слышать не хотела? Кажется, кто-то на шум прибежал да бросился защищать всеобщую любимицу. А я… Да что я? Я достала из-за голенища привычный маленький ножик, которым обыкновенно срезала грибы. Схватила Всемилу за пышную косу, да и отмахнула её у самого затылка. Хороший нож. Острый. Серый только на днях подтачивал. Угодил.

Красавица затихла, подняла дрожащие руки к голове: хвать! А коса уж валяется у ног мёртвой змеёй.

Я глубоко спокойно вздохнула и пошла со двора. Довольны остались обе: и я, и волчица. Мы словно рука об руку ступали. Не враги, разрывающие надвое одно тело, быть может, ещё даже не друзья. Но союзники. Единые, слившиеся, понимающие и принимающие то, кем каждая являлась. И становящиеся кем-то новым. Уверенным, сильным и опасным.

Всемила всё голосила. Подружки обступили её, утешали, кликали обидчицу.

А Всемила ревела в голос.

Музыка!

Верста 4

Направо пойдёшь – битым будешь

Волк принюхался к густому лесному воздуху. Пряная прелая листва, сырая земля, подъеденные червями, слегка порченые грибы, склизкое болото, звенящие чистотой маленькие озерца. И много-много добычи. Но ничего из этого его не интересовало. Он лишь отметил, что, окажись рядом его волчица, она обязательно бы не выдержала: обернулась человеком, наскоро натянула рубаху и порты и прихватила с собой пару самых аппетитных грибков. Ещё посетует, что не взяла корзины. Кто ж перешагнёт через нагло переливающуюся шляпку маслёнка или не найдёт доли20 поклониться рыжему подосиновику? Даже если потом, снова перекинувшись зверем, она будет донельзя глупо выглядеть, таская в пасти куль из одежды и лешьего мяса21.

Серый махнул хвостом и заставил себя отвернуться от налитого боровика. Пробежал чуть вперёд, не выдержал, вернулся и, тяжело вздохнув, начал меняться. Шерсть слезла, обнажив нежную бледную кожу, лапы вывернулись под немыслимыми углами, перетекли в руки-ноги.

Высокий худой мужчина потянулся, слегка поморщившись от привычной боли, убрал за уши лохматые серые, как у старика, волосы и аккуратно выкрутил найдёныша из грибницы: Фроське на радость.

Нос стал менее чувствительным, но оборотень уже не боялся потерять след. Столько дней он высматривал, принюхивался, ловил малейший намёк на присутствие другого волка и, наконец, свезло! Уж теперь он его не упустит!

Сероволосый, стараясь не сломать ровную ножку, уложил подберёзовик в поясную суму и поправил рукава простенькой льняной рубахи: негоже предстать в непотребном виде перед тем, кого он так долго искал.

– А я волком перекинусь и р-р-р-р-р-р! Пор-р-р-рву!

Как волчонок ни старался, но звонкий мальчишеский голос не делался страшнее. Да и сам щенок больше походил на воробышка из-за растрёпанных волос. Оно и понятно: щенку едва минула седьмая зима.

– А ежели, пока ты будешь зубы на клыки менять, кто худой подкрадётся и – ать! – хватит тебя дубиной по хребту?

Старичок шутливо пихнул мальчишку посохом в живот. Серый отбежал, но немедля получил тычок в спину: дедка лишь казался дряхлым и неповоротливым. Кто поумнее, быстро примечал живой взгляд и недобрый блеск из-под густых бровей да на рожон не лез.

Гость жил у родителей давненько. Аж с лета. Каждый в стае почитал за честь принять его у себя в доме, попотчевать лучшим мёдом, а на стол не жалел ни сыра, ни дичи. Имени старика не знали. Сказывают, он бывал ещё у прадедов, позже у дедов. Теперь вот к отцу заявился. И всегда звался просто – Белогость, гость священный.

– А я извернусь!

Сорванец прыгнул в сторону и снова поймал лёгкую, но чувствительную оплеуху. Поди уследи, когда ловкий старик поднимает палку. Борода хоть и будь здоров, а резвости поболе, чем у румяного молодца.

– А коли двое нападут?

Укол в бок.

– Или трое?

Тычок в плечо.

– Четверо?

Скользящий удар поперёк живота.

– Пятеро?

Посох замер в вершке от упрямого лба.

– А коли пятеро, – высокомерно бросил пострел, – мы всей стаей их загрызём!

Белогость горько засмеялся, вспомнив, видать, о грустном:

– Не всегда стая окажется рядом. Иногда ты становишься настолько стар, что переживаешь каждого из них. А иногда, и это намного хуже, ты даже не успеваешь состариться к этому времени.

Серый и сам стал последним из стаи. Ещё прежде, чем превратился в дряхлый мухомор. Ему не довелось увидеть, как появляются морщины на лицах друзей, как, улыбаясь, любуются на входящих в лета внуков деды, как воины превращаются в степенных старцев и дают больше воли мужам, ещё вчера бывшим растрёпанными, похожими на воробьёв, птенцами.

Он видел лишь кровь, слышал крики, заглушаемые рычанием и обрывающийся, отчаянный вой. Он рыдал от страха и никак не мог заставить себя стать таким же храбрым и сильным, как отец.

Потому остался один. Даже чудом выжившая мать, прорвавшись через обезумевших врагов, бросила его. Ушла не то умирать, не то жить, вычеркнув из памяти всё, что напоминало об утраченном доме.

И некому теперь учить новую юную и неопытную волчицу.

Серый не знал жажды крови, ведь не ведал её недостатка. Он не чувствовал ноющего желания сменить облик, ведь изначально родился цельным. Ему неведомо было желание пропускать чужую жизнь через пальцы, владеть ею, пить её, ведь ему не пришлось умирать.

А Фроське пришлось. Испуская дух, она обратилась впервые. И теперь всякий раз ей приходилось рождаться заново. А рождаться – ещё больнее.

Но Серый всего этого не знал. Он лишь сердцем слышал отчаянный вой волчицы и искал, искал, искал… Должен был найтись кто-то, кто научит её становиться волком и оставаться человеком, а не рваться надвое.

Поэтому Серому был нужен Белогость. Настолько старый и мудрый, что мог помочь. Настолько умный и хитрый, что мог выжить. Настолько древний и живучий, что мог всё ещё ходить по этому свету.

– Деда, почему ты уходишь?

Белогость неспешно укладывал пожитки в старенькую, с аккуратными заплатами, суму. Погладил морщинистыми пальцами грубо вытесанную из вишнёвого корня ложку, больше похожую на лопату для уборки снега – подарок Серого за науку. Уроки опытного волка давались тяжело: щенок заработал синяков, натерпелся оплеух и не раз ходил с расквашенным носом. Но худо-бедно научился себя защищать. Теперь и у отца – занятого вожака – не стыдно время отнять, попросить показать, в какой руке меч держат.

– Зима уж скоро, – протянул жилец. – Старого волка в нору тянет. Спрятаться в логово, закрыться сугробами да носа не казать до поры.

– Но у нас теплее! И кормят вкусно. А по праздникам вдоволь дают пряников, – заявил мальчишка. По его разумению, это было самым главным. Да и вообще ему больше нравилось в городе, чем в лесах. Людей много разных – интересно. Дом богатый – сыто. Стая тут же, рядом, всегда вступится – спокойно. – Пересидел бы у нас. Хоть самые холода…

Белогость погладил юнца по голове:

– Не первый раз на моей памяти выпадет снег. И, надеюсь, не последний раз он сойдёт. Но холод на дворе не так страшен, как холод в людских сердцах.

Серый заморгал. Неужто старик начнёт сказывать сказки? Разве он похож на няньку? Да нисколечко! Белогость – хитрый, вредный, бойкий старикашка. От такого не ждёшь историй перед сном. Он, скорее, ударит грозно узловатой палкой по земле да бросит скрипучим, как несмазанное тележное колесо, голосом: «А ну-ка не шмыгай носом, малец! Ещё не раз и не два захочется, но ты держись! Дело волка – не слёзы лить, а когти точить!»

Впрочем, отец всегда оказывался слишком занят даже для такого краткого наставления, так что и его Серому хватало.

– Уйти бы из Городища стае, – продолжил старик, аккуратно складывая вышитое ведаманом22 полотенце. – Чую недоброе. Злобой пахнет ваша столица. Схорониться бы в лесах. Авось, когда час придёт, вылезем из-под коряг да войдём в силу наново. А так только умираем медленно у всех на виду.

– Мы не трусы, чтобы прятаться! – Волчонок вскинул голову, глазёнки переливались обидой. – Что бы злое ты не чуял, мы для того и сидим в Городище, чтобы его не впускать!

– Точно как отец. И слова те же. Вот что, сорванец. Папка твой – болван. Ну, чего насупился? Болван он и есть. Не слушает, что ему светлый ум говорит. А ты, авось, запомнишь. Настанет час, когда вы станете слабы. Не сумеете защитить не только людей, но и самих себя. Когда вам понадобится сбежать и спрятаться. Не знаю, многие ли доживут до того дня, когда жизнь станет ценнее гордости. Но некоторые, как и я, сумеют. И тогда вы придёте ко мне. И я укажу вам единственный путь к спасению. И вы послушаете, потому что больше не останется никого, кого можно было бы слушать. Вы придёте к старому жрецу и попросите о помощи. Явитесь в Озёрный Край.

Старый волк умел хорошо прятаться. Если бы он не хотел, чтобы его нашли, след не разглядел бы никто. Но Белогость оставлял знаки. Запах. Сломанная ветка. Лист берёзы под елью. И перед каждым следующим знаком – вёрсты. Человек бы не отыскал. Хорошо, что Серый не человек.

Оборотни не делят суть надвое, они едины всегда и везде – человек и волк. Потому и дом у Белогостя был не изба, но и не нора – среднее. Молодая поросль, кусты и травы, захватили низкую крышу, приняв её за продолжение поляны. Дверь, хоть и держалась на одной привычке, всё ещё стояла на своём месте, готовая защитить вверенное добро, пусть и придётся для этого развалиться до единой трухлявой щепочки.

Белогость стоял у входа, опираясь на верный узловатый посох и выжидательно смотрел на Серого, щуря подслеповатые глаза. Но походил на безумца, а не на мудреца. Борода его свалялась, в волосах намертво запутались листья да ветки, заскорузлые лохмотья, некогда бывшие одеждой, казалось, вот-вот рассыплются от времени. Старик поднял исхудавшую тёмную руку к лицу и впился ногтями в щёки.

– Беда! Беда стучит в ворота! Никого дома нету! – завизжал он дурным голосом.

С тем нырнул за дверь и затаился, да только клок свалявшейся бороды остался снаружи.

– Деда Белогость? – робко позвал Серый. – Это я… Это… Ратувог.

Он не называл настоящего имени очень давно. С тех пор, как перестал быть его достойным. Как не сумел защитить дом, стаю, семью. Как не нашёл сил умереть с честью, и трусливо позволил матери себя спасти. А тот, кого спасает женщина, не достоин носить имя отца.

– Старик никого не знает! Старик одинок, брошен! – донеслось из землянки. – Отстаньте от старика! Он умер, он давно забыт и похоронен!

Серый легонько потянул дверь на себя. Дедко упирался пятками в землю и кряхтел, но куда старости супротив молодости! Наконец, Белогость сдался и позволил обнять себя. А Серый подумал, что сделает всё, чтобы Белогость больше не старел в одиночестве.

***

– Как, говоришь, тебя?

В землянке старого волка нашёлся и котелок, и ключевая вода. Серый заварил травок, как Фроська учила – ромашки да барвинка, что голову облегчают да разум проясняют. Но Белогостю они не понадобились. Старик всё ещё не узнавал (или делал вид?) Серого, но больше не кричал.

– Ратувог, – процедил оборотень. – Ты помнишь меня ещё ребёнком. В Городище ты гостил у нашей стаи почти год.

– Не гостил. – Дедок помотал головой, чуть не выронив кружку с отваром. – Старик Белогость никуда не ходит. Сидит тут, пережидает.

Серый насторожился.

– Что пережидает?

– Худые времена. – Белогость нравоучительно поднял палец. – Худые времена настали. Корней своих не помним, теряем самую суть. А я вот спрятался, чтобы и меня не потеряли. Нельзя потерять то, что спрятано. Потому как ежели потерял, то с концами, а спрятанное потом отыщут, от пыли отряхнут и наново на свет достанут.

– Ерунду ты несёшь, – грустно проговорил Серый. – Я искал старого мудреца, а нашёл только с глузду двинувшегося деда.

– А это не одно и то же? – с плутовской улыбкой уточнил Белогость.

– Вот что, – Серый хлопнул ладонью по кривому пню, что служил столом, – пойдёшь со мной. Пристроим тебя в деревне или с собой возьмём. Там видно будет. Но без людей ты вконец одичаешь.

– Люди? – оборотень расширил глаза. – Белогость не пойдёт к людям!

– А лучше здесь развалиться, как твоя избушка, и сгнить заживо? – разозлился Серый. – Себя не жалеешь, так меня пожалей! Ты – моя последняя надежда. И ты научишь Фроську быть правильным волком, даже если уже и сам не помнишь, как это!

– Маленький вислоухий щенок! – внезапно окрепшим голосом гаркнул старый жрец. – Ты додумался кого-то обратить?!

Серый отпрянул от неожиданности. Рассеянный, обезумевший, смешной дедко на миг снова сделался могучим оборотнем. И он был зол.

Первый удар палкой пришёлся по ногам.

Серый рухнул на земляной пол, лишь слегка ушибившись.

Второй удар, в бок, уже нешуточный.

От третьего он увернулся, хоть и неуклюже.

Старик поигрывал посохом, ставшим куда более грозным оружием, чем нож или меч.

Удар слева – Серый едва успел откатиться вправо.

Удар справа – Серый обернул чугунок с отваром, спасаясь. Тот загрохотал, расплёскивая остатки кипятка.

– Глупый! Дурной! Самолюбивый мальчишка!

Да разве мог Белогость уколоть его чем-то, чем прежде Серый сам себя не колол?

Да, глупый.

Да, молодой и наивный.

Самовлюблённый… Нет, влюблённый мальчишка.

Он не хотел потерять любимую. Не мог дать ей умереть. И поэтому сделал её – несущей смерть. Не уберёг, а теперь не знал, как остановить.

Что ж, он заслужить и брань, и побои. Серый бросил защищаться и покорно встал на колени перед стариком.

– Истину глаголешь. Бей, деда.

В правильной сказке мудрец остановил бы удар. Но Белогость был не совсем правильным старцем и не без удовольствия опустил палку на покорные плечи ещё раз или два. Затем отложил костыль, вытер испарину со лба, сел подле Серого и дозволил:

– Сказывай.

– Это случилось четыре лета назад. Она умирала. У меня не было выбора.

– Тогда почему ты пришёл только сейчас?

– Она не знала, – просто ответил мужчина. – Я не давал ей обратиться, стерёг. Она впервые перекинулась месяц назад.

Белогость снова потянулся к посоху. Плечи зазудели в ожидании удара, но, видать, старик на сегодня исчерпал отмеренную долю гнева. Он лишь бессильно пихнул волчонка в затылок. Серый и не дёрнулся.

– Она защищала меня. Нас. И не сдержалась.

– От кого защищала? – насторожился старик.

– От людей.

– Хоть кто-то выжил?

Конечно нет. Серый покачал головой.

– Сколько?

– Дюжина. Или около того.

– Сколько из них – её?

– Шесть. – Серый запомнил каждого.

– Достаточно было и одного, чтобы озвереть, – горько заметил старик. – Ты учил её?

– Всему, что знаю.

– Много ли там было! – Белогость пренебрежительно скривился. – Ты волком рождён, а она обратилась. Ты не понимаешь её.

– Но ты понимаешь. Помоги ей!

– Сделаешь ещё шаг, и я убью тебя.

Высокий, очень сильный и очень уверенный в себе мужчина смотрел в спину старику, почти скрывшемуся в тени деревьев.

– А мне ведь почти удалось уйти, – посетовал Белогость и повернулся. Бледный звёздный свет выхватил лицо крепко спящего сероволосого мальчишки, которого старик легко нёс на плече. – Долго догонял.

Ратувог не напрягся, не двинулся с места, даже не шевельнул руками. Но, находись рядом кто угодно, кроме старого оборотня, он бы предпочёл покорно выполнить всё, что прикажет вожак.

– Оставь моего сына, – очень спокойно проговорил Ратувог.

– На что тебе? – Белогость стоял спокойно и, казалось, ничуть не смущался тем, что опоил и едва не урал чужого ребёнка. – Ты не смотришь на него, даже когда он щенком носится вокруг. Ты рискуешь его жизнью из-за строптивости. И не только его, верно?

Ратувог ненавидел, когда ему указывали, что делать. Он сам прекрасно знал, когда поступал правильно. И остаться защищать вверенных людей – правильно. Стая испокон веков обитала в Городище и жила в мире с его жителями. Худые времена пройдут, и волки помогут им пройти скорее.

– Бежать, поджав хвост, – удел собак. Таких, как ты, – выплюнул он.

Жрец обидно засмеялся:

– Считаешь себя лучше только потому, что родился волком? Надеешься уязвить меня этим? Я слишком стар, малыш. Попробуй сначала протянуть столько же, а там суди.

– Убирайся. Ты боле не желанный гость в моей стае.

– В твоей стае? – удивился волк. – А мне казалось, что будущее за ним. – Руки мальчика безвольно закачались от движения. – Быть может, если я правильно воспитаю наследника, стая сможет выжить? Затаиться до поры и приспособиться к новому миру.

– Это мир приспособится к нам.

– Ты обрекаешь себя на смерть, вожак. Себя и всех своих волков. Я показал тебе путь к спасению. Я показывал его очень многим…

Вожак растянул губы, показав клыки.

– И многие последовали по нему?

– Никто. – Жрец скучающе взглянул на небо. – Пока что. Но ещё не всё потеряно. Я правда не собирался брать мальчишку с собой. Но он всё не хотел меня отпускать, уговаривал остаться. Добрый он у тебя. Я давно не видел добрых. Правильных, как ты, – да. Почти все вы правильные. А доброта нынче редкость. Быть может, только такие, как я, на неё и способны: доброта по выбору, а не по рождению. Как тебе это?