Кривая дорога

Даха Тараторина

Кривая дорога

Бабкины сказки.

Кривая дорога

Верста 1

Распутье

Рука была человеческая, но когти на ней – волчьи.

Мальчик растерянно поднял взгляд. Всё верно, тётя самая обыкновенная: худая, сердитая и намного менее красивая, чем мама. Но с когтями.

Ладонь нетерпеливо сжималась и разжималась, когти оставляли царапины на тонкой, удивительно бледной для конца лета коже. Порезы едва начинали кровоточить, но тут же как по волшебству затягивались.

Взрослые этого не замечали.

Мама смиренно ждала очереди, прижимая сына к бедру и сердечно улыбаясь коренастому харчевнику. Куда ей рассматривать странную, лохматую, сверкающую глазами бабу?

Рыжий харчевник тоже не обращал внимания ни на когти, ни на недовольство гостьи. Он вот уже битый час объяснял, почему от его хмельного наутро не болит голова.

– Это вот из самой Морусии привезли, оно погорчее будет. А вон то, тёмное, мы сами ставили. Хорошее пиво, жаль не дозрело пока…

– Давай хорошее, – согласилась тётя со страшной рукой.

– Дык это не всё! Ещё новьё привезли вчерась. Даже бочонок не раскупорили. Ты б хоть пригубила!

– Благодарствую, уже напробовалась. Налей мне… хоть какого-нибудь. Только поскорее.

– Э, нет, – оскорбился торговец, – так пиво не выбирают. Ты мне скажи, красавица, тебе послаще али покислее? Горькое-негорькое?

«Красавица» злобно пнула стол.

– Да плевала я в твоё пиво! Налей хоть чего и дело с концом! Всё одно бурда дешёвая!

– Это-то моё пиво – бурда? Это у меня-то дешёвая?! – лицо у мужика стало, что у дитёнка обиженного, глаза округлились, выпучились. – Да ко мне с соседних деревень ходят! За десять… нет, за двадцать вёрст! Лучшее пиво на весь Озёрный край! Бочками, слышь, бочками закупают, рецепты выспрашивают!

Младен крепче ухватился за материнский подол, изо всех сил зажмурился и отвернулся от спорящих. Добрая беседа превращалась в брань, и даже всегда спокойная неторопливая мама перестала улыбаться и переминалась с ноги на ногу. Мальчику хотелось уйти, но родительница решила, что он проголодался, а поесть надо именно здесь и именно сейчас: «пока Светолик торгует». Деваться было некуда.

– Фроська, опять буянишь?

Подошедший был высок и так же худ, как вредная тётя. Но не ругался и когтей не казал. Только глаза сверкали по-звериному. Он, к радости Младена, влез в самую серёдку очереди и по-свойски обнял злючку за плечи.

– Далось тебе это пиво! Я бы лучше кваса выпил. Друже, плесни сухарного с мёдом. Только пены поменьше, а то знаю я вас! – кивнул он харчевнику Светолику.

Тот, довольно протянул:

– Обижа-а-аешь, Серый!

Тот, кого назвали Серым, почуял полный любопытства взгляд и наклонился к Младену. Сдул со лба прядь серых, как у старика, волос, и подмигнул. Мальчик тут же сделал вид, что не смотрит, но исподтишка наблюдал, как он придирчиво заглядывает в кувшин, морщится, будто недовольный пёс, и требует долить до краёв; как Светолик возмущённо сопит, но всё-таки лезет к бочонку второй раз; и как неприятная тётя с когтями перестаёт злиться и становится чуть менее неприятной оттого, что её обняли.

***

Серому в Озёрном краю нравилось. Солнце не пекло, дожди быстро проходили, хоть и начинались куда быстрее, людей мало, а места – вдосталь. Ягоды да грибы, манящие упругими бочками из-под всякого куста, досыта кормили, а в бескрайних лесах, засеянных мелкими и ровными, словно чаши, озерцами, обреталось видимо-невидимо дичи. Чем не раздолье? Бегай себе, лови зайцев, живи в удовольствие. Но Фроську тянуло к людям. А куда молодому оборотню в деревню? Только детей пугать. Как вон того, что всё косится из-за мамкиной юбки.

– Под берёзками было б краше… – заметил оборотень.

Фроська показала зубы.

– Тебе б всё к лесам. Чего ты там не видел?

– Много чего. Людей, например, не видел, которых ты стращаешь.

– Это потому что я их съесть раньше успеваю.

Серый прищурился, словно вправду прикидывал, успевает ли. Решил, что нет.

– Лопнула бы.

– Зато сытая и довольная была бы.

Ей всё время хотелось есть. Нет, они не голодали. Серый легко заводил друзей и зарабатывал монетку-другую в каждой прохожей деревне. А в каком селении нет бабы, что устала упрашивать мужа подпереть забор? Такая и рада нанять случайного мужичка помочь по хозяйству. Тем паче, если мужичок весело шутит да сказывает о путешествиях. Тогда не только денег, но и сыру али пирогов с пылу с жару положить не жалко. Ежели, конечно, суровая супруга мужичка не стоит над душой и не зыркает так, что слово сказать боязно.

А ещё они охотились. Фроську не пришлось долго учить: только что обратившаяся, полная сил и жизни, она легко обгоняла мужа, ломая жирные кроличьи хребты со сноровкой бывалого вожака. Он вскоре перестал бегать рядом, коль больше мешал погоне. Да и советов волчица всё равно не слушала.

Но ей постоянно хотелось есть.

***

Пусто.

И холодно.

И голодная темнота воет в животе…

Я заполняю её – жру чужую, тёплую плоть.

Но голод всё равно не уходит.

Озёрный край – самое отвратительное место на свете.

Мелкие грязные деревеньки, с избытком рассыпанные богами меж водоёмами, воняли рыбой и дождём. Морось не прекращалась, то усиливаясь, то затихая, но неизменно заглядывая под вотолы1. Наглые облезлые коты лезли под ноги, испуганно вздыбливая шерсть и шныряя под забор, когда я ощеривалась. Знают, поганцы, что здесь от голода не подохнут, будь они хоть сто раз бездомными и простуженными: всё какая мелкая рыбёшка да перепадёт от возвращающихся к семьям рыбаков.

Но к людям всё равно хотелось.

В волчьей шкуре хорошо. Заяц – быстрый-быстрый – сидит до последнего, не шелохнётся, ну точно кучка прелых листьев. И я крадусь. Медленно. Едва дыша. Чуя манящий запах…нет, уже вкус. Кровь. Кишки. И молоко. А потом срываюсь и бегу. И лес бежит навстречу. А пушистый хвост мелькает всё ближе. Ускользнуть от меня? От меня?! Я делаю лишь один укус. Меткий, уверенный. И шея…нет, позвоночник хрустит. И голова…морда безвольно запрокидывается.

И руки, уже не способные удержать арбалет, навеки замирают…

А я прыгаю ко второму…

Каждую охоту я оказывалась там – в дне первого оборота. В дне первого убийства. В дне, когда потеряла друга.

Мне нужно к людям. Они должны быть рядом: тёплые, настоящие. Живые.

Чтобы не вспоминать раз за разом лица мертвецов.

А Серый хотел в лес. Носиться наперегонки, вместе охотиться, ступать мягкими лапами по волчьим тропам.

Но он не убивал друга. И не боялся требовательной пустоты, что расползалась холодом по жилам.

Серый обнял меня, и холод ненадолго отступил.

– Девица, а пойдём ночью во лесок?

– И что ж это, добрый молодец, мы там станем делать?

Я поддержала игру и коснулась мужниного колена.

– Как что, – моргнул тот, – крола загоним. А ты о чём подумала?

Ох уж эти мужчины! Что дети малые – дай только дурака повалять.

– Сегодня, сказывают, праздник навроде наших спожинок2 – лето провожают. Народ станет плясать да петь.

Серый нахмурился. Он боялся. Да кабы за меня! За людей боялся, за рыбаков этих, сыростью провонявших. Ну как не сдержусь, кинусь, обращусь да… шею кому переломаю?

И могу ведь…

Но в лесу – тьма. Голодная, пустая. И я не хочу с ней встречаться лишний раз.

– Ну, праздник так праздник. – Серый подлил кваса. – Но тогда уж не обессудь: коль сама на танцы подрядилась, плясать станем до упаду. И чтоб не спорила!

Я кивнула. Лучше спорить с ним, чем с волчицей.

***

В харчевне мы всегда занимали самый дальний и неприметный стол, но на сей раз и этого не хватило. Маленький любопытный щенок, что наблюдал за нами уже давно, решился подойти и спросил:

– А вы меня не будете есть?

Стоило повернуться к мальчишке, как тот испуганно отпрянул, будто я его укусить попыталась. А Серый хохотнул, накрыл мою ладонь своей и уточнил:

– А зачем нам тебя есть, малец? Разве ты такой вкусный?

Мать звала щенка Младеном, и я запомнила это имя. Он замотал головой и сбивчиво объяснил:

– Нет! Я как-то пробовал съесть кровяную корочку… От ранки отвалилась! Невкусный, честное слово!

Серый пообещал:

– Тогда не будем.

– Честно-честно?

– Честно-честно, – влезла я.

Мальчишка посмотрел на меня оценивающе и сдвинулся на шаг ближе к Серому. Ну и ладно. Вот даже не обидно! Он, между прочим, точно кусается: меня вон покусал и волком сделал. Вслух я этого говорить, конечно, не стала.

– Тогда можно я спрошу?

Голос сорвался на писк, и малыш смущённо ойкнул. Верно, всю храбрость потратил на то, чтобы отцепиться от мамкиной юбки и подойти к незнакомцам. Мы дозволили:

– Спрашивай.

– А тётя волкодлак, да?

Я поперхнулась квасом, а Младен прыгнул к Серому на колени и обхватил за шею. Тот аккуратно расцепил сжавшиеся ручонки и серьёзно ответил:

– Тётя не волкодлак. Честное слово! И она не будет никого есть. Веришь мне?

Малыш отрицательно мотнул головой, потом покосился на меня и усиленно закивал.

– А маму тоже есть не будет?

Я выцепила взглядом упитанную, пышущую здоровьем женщину, что заболталась с харчевником. Она заливисто смеялась и всё невзначай наклонялась вперёд, чтобы мужик мог по достоинству оценить грудь в слишком глубоком вырезе рубахи. Оценивать было что – на четверых хватит!

– А она тоже невкусная? – хмуро поинтересовалась я, так и эдак прижимая локти к туловищу и прикидывая, могу ли сама порадовать мужа чем-то окромя узорной вышивки на вороте.

– Фрось, ты чего скукожилась? Может, кваску?

Я бросила бесполезное занятие.

– Невкусная… То есть, не знаю, – пискнул малыш. – Я не пробовал…

– Проверять не стану.

Я брякнула кружку на стол так громко, что вздрогнул не только доставучий щенок, но и его дородная мамка, хитроглазый харчевник, поддатые мужички, спорящие о том, как надо правильно колотить жену и бледная молчаливая девка у дверей. Младена и след простыл.

– Ну и зачем ребёнка пугать? – упрекнул Серый.

– Ничего, не помрёт.

– Ага, только заикаться всю жизнь будет.

Я равнодушно пожала плечами.

***

Иван и Ивар припозднились. Они не то чтобы были пьяны, нет. Но уже казались чуть более смелыми, чем необходимо, и чуть менее сообразительными, чем стоило бы.

Возлюбленная Иванова супруга (благослови Макошь её труды!) намедни запекла целого молочного порося летнего помёта. Большой как-никак праздник! Надо же родню собрать да попотчевать. Бабы, что с них взять? Угощение удалось на славу: золотистая тушка, ароматное, мягонькое мяско… Да вот незадача: глядит, а порося-то понадкусывали! Кто бы?

Иван, знамо дело, отпирался. Шутка ли? Прибьёт ведь сварливая баба, коль поймает на горяченьком! Мужик и так и эдак, мол, кот мог вбежать или за псиной недоглядели. Жена не верила, но и доказать ничего не могла. И всё бы ничего, да сдал обоих Ивар. Брат сунул морду в неплотно затворённые ставни и поманил собутыльника обглоданной поросячьей ногой, не заметив хозяйку дома.

Схлопотали и муж и деверь3. Получили каждый по продолговатому синяку поперёк физиономий. Если приглядеться, то и нынче, в сумерках, можно было угадать очертания скалки.

– Всё зло от баб, – заявил Иван.

Ивар мог бы поспорить, но ссадины болели, а самолюбие страдало. И он соглашался:

– Большое ли, маленькое – всё от них!

– А я тебе о чём толкую? Житья не дают! Так бы в воду и… ух!

Иван неопределённо махнул в сторону маленького озерца, что они с братом огибали по пути домой. То ли сам бы утопился, то ли жену порешить хотел – не понять.

– Вот воротишься, ты уж ей покажешь, кто в доме хозяин!

– Я-то ей покажу, – подтвердил Иван, но, взглянув на окошки, желтеющие в какой-то версте впереди, пригорюнился.

– От же дура-баба!

– Как есть!

– Я тебе как на духу скажу: нет мне с ней житья!

– А кому ж оно будет?

– Ни выпить – это раз! – Иван загибал пальцы: путался, считал один за два, а иной вовсе пропускал. – Ни погулять. Ни поспать в обед – это два…

– Это три.

– Что? А, да ну тебя! Не даёт, говорю, поспать!

– Кто ж хорошему человеку не даст?

– Во-во. Крышей этой в сарае…

– Что течёт?

– Ну да, ею, родимой. Так всю голову мне забила той крышей! Это три. Да и разве жена у меня красавица?

Ивар пошевелил ладонью в воздухе. Он-то считал, что, вообще-то, да, хороша у Ивана жена – статная, высокая, большерукая. Но его раньше никто не спрашивал.

– Вот и я о том! Даже и не красавица! Так и пущай рта не разевает, что я, бывает, на молодую девку засмотрюсь. Всяка баба должна своё место знать!

Ивар возражать не думал. Себе дороже. Но тут бы и не успел.

Это был даже не смех. Лёгкое дуновение ветра, что долетает с озёрной глади в поздний час. Трепет последней тёплой летней ночи.

Смеялась девка. Смеялась и плясала! У воды? В воде? Прекрасная, юная, она словно вовсе не касалась ногами земли. Манила, тянула и смеялась, смеялась…

Как давно Иван не слышал такого счастливого беззаботного смеха! Как мечтал сам так же хохотать!

А дева кружилась.

Мужик глаз не мог отвести и шёл уже не по тропке, а по росистой траве. Спотыкался, путался в зарослях, разрывал объятия разросшейся осоки, что хватала его за ступни, чая упредить.

Дева звала. И Иван слушался.

Болотистый берег всхлипывал под сапогами, оплакивая мутной жижей глубокие следы.

– Стой! Куда?

Да разве обернёшься на брата, когда самая прекрасная девка на свете глядит нежно прямо на тебя, улыбается, обещает нечто тайное!

Ивар хотел было кинуться следом, остановить околдованного брата… Да надо ли? Жене от него одно расстройство, мать так вообще перед смертью грозила отречься от запойного пьяницы, всё наказывала Ивару не смотреть на старшего, а своей жизнью жить. А своей-то как не было, так и нет. Пили, оболтусы, оба. Но у Ивана хоть жена любящая. А ну как теперь не у него жена будет? Ну как красавицу-вдову полюбит, под крыло возьмёт не старший, а младший?

Вот же плясунья-чаровница! Ивар и не заметил, как сам подошёл близёхонько к озерцу. А дева как была в косой сажени, так и есть. Ручки ломкие тянет, обнять, защитить так и просит и смеётся, смеётся, чертовка!

Да одна ли? Уже не две ли простоволосых, лёгоньких, словно прозрачных, красавицы манят, заманивают непутёвых мужиков? Три? Дюжина?

Да и далеко ли, али уже за спинами и хороводы вокруг водят?

Вода дошла до груди.

А девы смеются.

Пятно луны становится бледнее, тонет.

А девы пляшут.

Свет меркнет.

А девам весело: живое ли, мёртвое… Всё едино – добыча.

Вода сомкнулась над головами, заперла живое на ключ – не выпустит.

А девы всё поют. Для кого бы?

***

Праздник удался на славу.

Люди – ряженые, разукрашенные, раскрасневшиеся. Одни пели, иные подхватывали давно заученные наизусть мелодии; одни сказывали сказки, другие, затаив дыхание, слушали, хоть и знал всякий, что молодец чудище победит, солнце спасёт да вернёт на небо, а девица-красавица станет ему верной женой. Иные не слушали и не пели, а знай наворачивали угощение, щедро разложенное у костра. Кто посметливее, у того с утра маковой росинки во рту не было – место, стало быть, берёг. Кто не пузо набить, а повеселиться пришёл, тоже обиженным не остался.

Лето в Озёрном краю провожали шумно: знай, зима, не боимся твоих колючих объятий! Не забудем, что ясно солнышко вернётся на землю, не попустит, чтобы холода лютые людей добрых сгубили!

Праздник завели на окраине деревни – аккурат между харчевней и озерцом. Справили доброе кострище, чтобы уголья по двору не разбросать ненароком, принесли требу богам, как полагается. Дома бы сейчас последний сноп вязали, Велеса благодарили. А тут – север. Сплошь камни да леса с озёрами. Рожью поле не засеешь. Да и огородов особо не держали, коль земля родить не желала. Знай рыбу ловили круглый год, да дичь-шкуры заготавливали, чтобы по осени везти торговать – менять на муку да крупу.

Я держалась в круге света разошедшегося огня, опираясь плечом об одинокую сильную берёзу. Рядом беспомощно белел ствол второй: корни вывернула, ветви раскинула. Не хватило места обоим деревьям, шибко разрослись. Вот и сгинуло одно, дало родичу больше места. Костёр тянул пальцы к небу, облизывал жаром тела веселящихся, точно мать лоб дитяти, от всяких хворей, ночниц да крикс4.

Серый обнял меня сзади и опустил щетинистый подбородок на плечо. И откуда появился?

– Что грустишь, душа моя?

Я с наслаждением втянула ноздрями воздух. Пахнет потом и еловыми лапами. Родной запах, знакомый до щемоты в сердце.

– Да вот, думаю, не увела ли тебя какая ушлая баба, – напоказ вздохнула я.

– Ты что такое говоришь, женщина? Неужто думаешь, что с такой супругой, как у меня, ещё на кого-то силы найдутся?

Нет бы сказать, что любит меня безмерно. Оболтус.

– Ну, и ещё люблю я тебя безмерно, – добавил он и увлёк меня в пляс.

Страх, голод, одиночество… было ли что въяве? Любый прижимал меня к груди, а я знай дышала, словно чаяла надышаться им наперёд. Как не умела танцевать, так и не умею. Да разве это важно? Запах обволакивал, обнимал, грел. Я оттаптывала Серому ноги, а он делал вид, что не замечает и кружил меня дальше. И я отдавала всю себя без остатка, надеясь, что танец никогда не закончится, что костёр не потухнет, а этот запах, любимый, терпкий, тёплый, всегда будет рядом.

Танец закончился.

Я беспомощно прижалась к мужчине, силясь ухватить ускользающий миг счастья, уткнулась в нестираную, небелёную рубаху, пряча заблестевшие глаза.

– Давай сегодня останемся ночевать в деревне?

Серый кивнул.

– И завтра тоже. Не хочу в лес.

Он снова промолчал. Спорить, припоминая, что лес я всегда любила, не стал. Коротко пообещал:

– Договорюсь.

И ушёл. Ушёл, подлец! Нет, что отправился сразу ночлег искать, это он молодец. Но меня-то зачем бросил одну в сутолоке? Я не решилась ни продолжить танец в одиночку, ни отступить в тень. Так и стояла на месте, наблюдая, как радуются другие, и не в силах радоваться сама. Молодёжь стирала башмаки под звон струн, старики баяли сказки, детишки, раскрыв рты, слушали. А отбившийся от толпы любопытный мальчишка выбежал из круга света и стремглав понёсся к озеру. И, главное, не окликнул его никто, не задержал. Где родня? Где нянька? Озерцо-то немелкое, хоть и малюсенькое. А при нём – болотце. Ну как утопнет?

Тяжело вздохнув, я направилась за щенком. Ну конечно! Мальчишка оказался тем самым, что донимал нас с Серым днём. Уж не дать ли нахальному хлебнуть воды? Вон, аж вприпрыжку к ней бежит, на костёр и не обернётся.

Да только не озёрная гладь манила Младена. У самой кромки стояла бледная, простоволосая, словно изломанная девка и жалостливо тянула руки. Та самая, что в харчевне дрожала, глаза боялась от пола поднять. А мальчишка бежал, что есть мочи, и тянулся навстречу.

– Эй!

Неслух и не думал останавливаться.

– Куда?

Только быстрей помчался.

– Стой, паршивец!

Паршивец стал, как вкопанный в нескольких шагах от русалки. А та словно и не его ждала, посмотрела прямо на меня, оскалила маленькие остренькие зубки и нараспев произнесла:

– Маренушкой примечена, Смертушкой отмечена…

Я похолодела.

Русалки являлись одна за одной, тянули бледные пальцы, указывали за спину мальчишке – на меня – и всё повторяли страшные слова.

Темнота расползалась от озера, норовя ухватить, утащить к себе невинное дитя, что лишилось защиты благодатного огня, а русалки знай твердили своё. Младен уже не бежал и не шёл, лишь стоял на месте, мелко подрагивая, вот-вот зарыдает! А чавкающая темнота подползала к его ногам.

Я осторожно двинулась вперёд.

Русалки одновременно сделали шаг к Младену.

Я шагнула вбок.

Поганые девки повернулись ко мне.

– Маренушкой примечена, Смертушкой отмечена.

Маренушкой примечена, Смертушкой отмечена.

Маренушкой примечена…

Я тяжело вздохнула и кинулась в темноту.

– Пошли прочь!

Рык получился хорошим – пугающим, настоящим. Клыки мигом в кровь разорвали человеческие губы.

Русалки затихли и медленно скрылись под водой, но их бледные пальцы до самого конца указывали на меня. Младен, забыв, что собирался плакать, смущённо прикрыл мокрое пятно на штанах.

***

Пропажи сына дурёха так и не заметила: ворковала с харчевником да покусывала пухлые губёшки. Лишь равнодушно кивнула, когда я из рук в руки передала ей мальчишку.

– Следить за дитём лучше надо! – рявкнула я.

Горе-мать и бровью не повела. Эка невидаль: отбежал пацан на полверсты! Однако подзатыльник Младену всё ж дала и коротко пояснила:

– Чтоб не шлялся.

Скоро вернулся и Серый, да не один, а с кружкой горячего киселька. Сунул угощение в ладонь и крепко поцеловал в губы. Я было выбросила Младена из головы, но тот вдруг отлип от матери, кинулся ко мне, обхватил за колени и горячо зашептал:

– Я никому-никому не скажу, что ты волкодлак! А потом вырасту и на тебе женюсь!

Серый загоготал, но почти сразу сделал вид, что кашляет. Вот поди разбери: взревновал или выразил соболезнования?

– Ты лучше за каждой тощей девкой не бегай, – посоветовала Младену я, – не ровен час, притопит.

– Не буду, – замотал головой тот, – просто она так весело смеялась, я подумал, поиграть хочет…

И вот тут я обмерла. Потому что русалка не смеялась. Она горько плакала.

Верста 2

Привал

Ветер ткнулся холодным носом в шею, а месяц выглянул из-за тучек на часть5 и тут же снова укутался темнотой – засмущался. Мы крались вдоль плетня, опасаясь потревожить ленивых, но чутких псов. Приложив палец к губам, Серый потянул калитку на себя. Та протяжно скрипнула. Куцехвостые сторожа выскочили навстречу незваным гостям, но, поймав мой недовольный взгляд, поджали обрубочки и спрятались назад, не проронив ни звука.

– Избой не ошибся?

Вместо ответа Серый легкомысленно хмыкнул. Бабка Весея слыла той ещё шутницей, могла указать на первый попавшийся двор вместо собственного. Вот смеху-то будет, если вломимся не к старушке, пустившей нас на постой, а к её соседке!

– В окнах лучины не видать. Есть ли кто дома вообще? – не унималась я.

– Тогда несушку какую в сарае схватим и дёру.

Но Весея не обманула. Изба в самом деле была её, и гостей бабка ждала, ажно спать не ложилась. Выкатилась на крыльцо, заохала, шутливо попеняла:

– Явились – не запылились!

Весея была кругленькой, румяненькой и такой живенькой, словно не прожила на свете множество годочков, каждый из которых отметился глубокой морщиной на её лице.

– Ждёшь их тут, ждёшь с самого вечера, маешься, калитки6 в печи держишь, чтобы не поостыли, а они шляються!

Мы так и встали на месте, не зная, спешить в избу или бежать прочь от такого хлебосольства. И в унисон проблеяли:

– Прости-и-и…

– Куда мне ваше прости?! Марш к столу, пока совсем холодное есть не пришлось!

– Да мы же только с праздника, – заикнулась я.

– И что мне ваш праздник? Нет, ты скажи, что мне ваш праздник? Я видала как вы на тех проводах ели? Нет, не видала! А тут сядете вечерять как положено, как мне надо. И неча глазьями зыркать! На мужа свого вон зыркай, а на меня не надь! Я энтих ваших глазьев страшных повидала на своём веку!

Я смущённо потупилась и пихнула Серого локтем:

– А… Она нас ещё и кормить будет?

– И, видно, на убой, – неловко пошутил он.

– Не расплатимся же!

– Расплатимся, – неуверенно отозвался супруг, – я ей избу подновить подрядился, по хозяйству помочь.

– Небось завтра выяснится, что ей по хозяйству срочно нужен новый сарай. Или урожай собрать за день. Весь.

– Душа моя, не ты ли в деревню просилась? – обиделся Серый. – Мне-то и в лесу любо!

Тут бы быть ссоре, но бойкая старушонка мигом пресекла ругань.

– Чего это вы перешёптываетесь? Я вам перешепчусь! Шептунов на мороз! – Она ловко затолкала нас в дом да сразу усадила за стол. – Вона тощие какие оба – кожа да кости!

Вот вроде только что рык рвался у меня из глотки, а вошла в топленую избу, вдохнула запах свежего печева, да и разомлела. Изба под стать хозяйке: маленькая, чистенькая, прибранная к празднику. Весея вихрем носилась от угла к углу, сметала невидимую пылинку со стола, переставляла крынку с молоком с места на место и всё не могла присесть сама.

– Кушайте, детки, кушайте! Дайте вас попотчевать вдоволь!

Серый знай наворачивал угощение. Боевая забота старушки оглушила и его, но разве это повод от пирогов отказываться? Я же смотрела вокруг волчицей: не подсыпает ли хитрая хозяюшка каких травок в молоко? Не прячет ли точёный нож? Не шепчет ли запретные слова?