Кривая дорога

На широкой скамье близ горячего печного бока Весея устроила нам ложе. Сама же запрыгнула на полати да задёрнула за собой занавесочку. Ещё посмеялась, мол, за молодыми следить не намерена. А после долго ворочалась и бормотала то ли непотребные прибаутки, то ли свадебные песни, то ли страшные проклятия.

Я прижалась к Серому и шепнула, то ли в шутку, то ли всерьёз:

– Кажется, я её боюсь.

– Кажется, я тоже, – блаженно растянулся на скамье оборотень.

***

Ночь выдалась – хуже не придумать. Во сне я то гналась за кем-то следом, то, напротив, убегала и никак не могла оторваться. То рвала зубами густую шерсть, то сама извивалась от боли. Что-то тёмное, тяжёлое давило на грудь, крутилось в животе. Хотелось извергнуть его, выплюнуть, да никак не выходило разомкнуть губы… Я металась из стороны в сторону и в итоге попросту свалилась на пол, забилась под скамью и там, скукожившись, пролежала полночи то ли в полудрёме, то ли в безумном забытьи.

Благо, Весея, встала лишь немногим позже вторых петухов7 и прекратила мои мучения зычным окриком:

– А чего это мы спим? Уж день белый на дворе, а они всё почивать изволят! Ну-ка, лодыри, подъём, подъём!

За окном стояла кромешная темень, но Серый подорвался мигом, аж проснуться забыл. Пепельные волосы сбились на сторону, как трава в ведьминых кругах, а тёплые со сна щёки вспыхнули: неужто правда проспал всё утро? Ехидная старушка довольно потёрла сухонькие ладошки и заключила:

– Ужо проснулись, детоньки? Ну, коль проснулись, неча разлёживаться.

Я было приготовилась к работе. Тоже верно: поели, поспали, пора и честь знать. А прежде отплатить добром за добро, с хозяйством помочь, дров наколоть перед близящимися холодами, воды натаскать – колодец вон как далеко, аж через четыре дома, старушка одна набегается.

А Весея продолжила:

– Чего ж разлёживаться, правда, когда можно вкусненького отведать. У меня и творожок с вечера припасен…

Нет, по хозяйству мы всё-таки помогли. Негоже баклуши бить. И дел, ясно, набралось не на день и не на два: поправить прохудившийся плетень, обрубить запаршивевшие яблоневые ветви, выгнать наглых летучих мышей, что изгадили весь чердак…

Серому, знамо, досталось что потяжелее. А мне забава детская – вредителей из-под крыши метлой погнать. Они, по словам Весеи, в край распоясались: шебуршали, пищали, норовили в волосы вцепиться и частенько спускались в тёмные сени, где лезли под ноги и верещали почём зря. Давеча бабка полный чугунок овсяного киселя из-за них обернула. Да уберегла Макошь, что не на себя.

Я ощупью нашла в сенях лесенку, поднялась до лаза и откинула крохотную дверцу.

– Апчхи!

Давненько старушка сюда не поднималась… Противу всего дома, на чердаке царил беспорядок: подвешенные когда-то для сушки банные веники осыпались на ворох тряпья, невесть чем заполненные мешки подпирали друг друга, укутавшись слоем пыли, поломанная утварь, что пользовать уже нельзя, а выкинуть пока жалко, черепки битой посуды, суховатка8 с торчащими ветками, колыбелька, видавшая, наверное, ещё бабку нынешней хозяйки – что только не упокоилось здесь!

Я бесстыдно задрала юбку и перекинула ногу через последнюю ступеньку; запуталась в паутине, брезгливо взвизгнула, закрутилась волчком, проверяя, не ползёт ли за шиворот паук… и нос к носу столкнулась с огромной летучей мышью.

Нет, не так. Не огромной летучей мышью, аогромной! Не мышью, а целой крысой! Да куда там, даже не кошкой летучей или летучей псицей. Летучая мышь была размером с телёнка!

Она развернула крылья, оскалилась и совсем уж неприличным образом продемонстрировала мне… кхм… свой зад. Не мышиный совершенно зад, между прочим.

Я кубарем скатилась по лестнице, едва не переломав рёбра. А может и переломав, ну да и пусть! Затянется, как и все ссадины у оборотней. Выскочила во двор. Огляделась: мелкая морось неустанно щекотала ноздри; маленький аккуратный домик пыхал трубой – Весея снова затеяла угощение; за обновлённым плетнём пряталась любопытная соседка.

Заглянула в сени. Нет, не почудилось: огромная летучая мышь вниз головой свисала из лаза в потолке и язвительно ухмылялась.

Я вооружилась метлой. Хорошенько подумала, взвесила её в руке и заменила топором. Снова вернулась в сени. Мышь показала лысый зад и юркнула обратно на чердак.

Ну нет, от меня ещё никто не уходил! Помнится, в детстве я сестру от крыс защищала. Нынче вредитель попался пострашнее, ну да и я уже не дитё.

Первым в чердачный лаз я сунула топор, помахала им туда-сюда, опосля поднялась сама. Никого. Не любит нечисть железа. И звезданутых9 баб, вооружённых топорами, кажется, тоже недолюбливает.

Хитрая тварь набросилась сверху. Я её даже не задела, лишь взмахнула оружием и отпугнула. Но та всё равно завизжала, свалилась и, неуклюже шлёпая по пыли, сховалась в груде хлама. Остались только беспятые следи.

Выволочь бы – да об угол башкой! Но шуровать рукой меж мешками я побоялась: оттяпает ведь и спасибо не скажет. Из кучи выглядывала треснутая ступка, и я на пробу тюкнула по ней топором.

– По лбу себе постучи! – раздалось в ответ.

Я недолго мешкала и потребовала:

– Вылазь!

Из кучи раздалась грязная брань.

Эх, стоило соли прихватить, да кто ж знал? Хотя что уж! Чтоб от нечисти избавиться, иной раз избы сжигали, а солью уже пепелище посыпали. Да и то – как знать: анчутка10 может и к соседу перебежать.

Я присела на пол, размышляя, как быть. Оно и на помощь звать стыдно, и самой дальше делать нечего. Анчутка малость подождал, а потом укоризненно спросил:

– Ну и долго ты там будешь сидеть?

– Пока не надоест, – огрызнулась я.

Куча зашуршала: нечистик устраивался удобнее, и всем видом показывал, что ему надоест намного, намного позже. А что ему? На чердаке анчутка жил уже давненько, о том легко можно было догадаться по следам когтей на балках, потемневшим от времени. Странно, что шкодит только здесь, а не донимает старую Весею в кухне и во дворе. Не извёл же до сих пор. Ну шумит по ночам, скребётся. Большое дело! Может, пусть ему?

Сказывают, анчутки – не домовые; с ними не договоришься, блюдечком молока не задобришь. А кто пытался разве?

– Пирога хочешь?

Нечистик недоверчиво засопел.

– С грибами, – добавила я и смачно причмокнула.

Из-под тележного колеса высунулась сморщенная розовая мордочка, меньше всего походящая на давешнюю мышь. Беспятый11 заинтересованно уточнил:

– С лисичками?

Я кивнула.

– С лисичками.

– Неси свою гадость, – дозволил бесёнок.

Делать нечего: обещала – иди. Даже если слово дала зловредному духу. Топор из рук я так и не выпустила, но полезла вниз за угощением.

Весея, как за ней повелось, стряпала. Пироги едва умещались на столе, но в печи румянились новые, а старушка всё не унималась и лепила, лепила, лепила.

– Бабушка Весея, угостишь?

Хозяюшка всплеснула руками, словно у неё глупость малый ребёнок спросил:

– Что ж стоишь, милая? Притомилась? Ну конечно! До энтого чердака пока долезешь… Там же лесенка ух какая! Крутая, шаткая. Что ж это я не подумала, загнала дитятку? Отдохни, хорошая, отдохни!

– Нет-нет, не устала нисколечко! Просто пахнет так… Проголодалась, пока гонялась за… мышью этой.

– Вот неуёмная тварь, спасу от ней нету! То-то всё чутно, носится кто-то вихрем, на стенки натыкается.

Носится. Натыкается… Повезло, что не душит ночами, как проказник-домовой, да кипяток не опрокидывает по науке вредного банника. Анчутки и здорового мужика со свету сжить могут, что уж об одинокой доброй старушке говорить. Богиня Весею бережёт али нечистик игру растянуть хочет? Может, и правда миром разойдёмся?

– Детонька, ты б поосторожней с ним! Не ровен час, упадёшь, расшибёшься. Пусть бы и жил… То ж мыш, а не страховидло какое.

– А ежели страховидло?

Весея захохотала:

– Ох, выдумщица! Наслушалась, небось, бабкиных сказок!

Старушка потрепала меня по голове мучной рукой, оставив белёсые следы на волосах. Правду молвит, наслушалась. В детстве наслушалась, а позже ещё и насмотрелась чудес. А все вокруг насмехались, выдумщицей величали. Люди верят лишь там, где страшно делается. Где испуг – там о защите пращуров просят да светлых богов поминают. Может, только страхом и живут боги, анчутки… оборотни…

– Доченька, что взгрустнула?

– Да так, ничего. Старую сказку вспомнила. Невесёлую. Страшную.

– Не печалься, детонька, сказки они на то и сказки: тьфу и забыл.

Тьфу и забыл. И меня так же забудут.

– Пойду я. Там… мыш. Летучий. На чердаке.

И почему же горло так сжимает и даже грязного нечистика жалко?

***

Анчутка всё так же сидел в укрытии. Унюхав тесто, посопел, попыхтел, поворчал, но всё-таки высунул розовую сморщенную лапку и схватил пирог. Я не мешала. Присела рядом и задумчиво спросила:

– Гадишь?

– Помаленьку.

– Шкодишь?

– Бывает.

– Старушке жить не даёшь?

– Ну так…

– Как?

Бесёнок замялся.

– Отвечай, когда спрашиваю. Донимаешь старушку? Перед глазами маячишь?

– Маячу, – покаялся бесёнок.

– В ушах звенишь?

– Звеню…

– В ногах путаешься?

– Путаюсь…

– По окнам стучишь?

– Стучу…

Вообще-то, не так уж и страшно.

– А мирно жить сможешь?

Анчутка долго громко чавкал и фырчал. Наконец, расправившись с угощением, высунул в щель мордочку, показал мелкие острые зубы и заявил:

– И не подумаю!

Ну, на нет и суда нет. Я цепко схватила его прямо за мокрый приплюснутый нос. Беспятый так и не понял, откуда в простой деревенской бабе столько силы и ловкости. Испугавшись, он уменьшился до пяди12, извернулся укусить, но что мне тот укус! Он верещал и рвался, а я ухмылялась, чувствуя, как изменяются в челюсти зубы, как требуют крови врага. Нынче я охотник, а бесёнок – добыча!

Он чудом вырвался, расправил крылья и метнулся под самую крышу, попутно сбросив оттуда веник сушёной полыни.

– Не угонишься, неуклюжая!

– Ах, это я неуклюжая?!

Я подпрыгнула, цапнула когтями пустоту, со злости запустила в поганца прохудившимся ведёрком, мало не проломив крышу.

– Не достанешь, не достанешь!

Бесь летал из угла в угол, роняя с балок сухие пучки, засыпая мусором глаза.

А я всё сильнее злилась.

Сердце заколотилось быстрее, не так, как колотится у людей.

Анчутка между тем подобрался со спины.

Губы потрескались и закровоточили, челюсть вытянулась.

Бесь треснул меня по затылку, дёрнул за косу.

Я завыла.

Дыши!

Серый учил меня бороться с волчицей.

– Ты же не хочешь никому навредить? – Он с надеждой заглядывал в глаза, и я соглашалась: не хочу. – Значит, надо себя держать в руках до поры. Обращаться будем в лесу. Вместе. А на людях – дыши.

Наука не давалась. Серого учили быть оборотнем с рождения, мне же и дня на подготовку не дали. Люди… злили. И манили. Нутром знала: волчица хочет охотиться. Ей мало тех жизней, что она забрала, когда впервые стала мной. Когда я стала ею.

Я боялась.

– Дыши.

Она сильнее.

– Дыши.

Она не слушается.

– Дыши!

Она снова и снова побеждала.

Анчутка цеплял, кусал, щипал, оставлял синяки и глубокие порезы на коже. Мелькали полуруки-полулапы. Мои? Клацали зубы. Волчьи?

Бесь, почуяв победу, снова начал расти. И росли раны, что он оставлял.

Я не хочу обращаться.

Месяц. Месяц нам пришлось провести в лесах, в зверином обличии, чтобы ослабить волчицу, чтобы я хоть на день стала человеком.

Но я до сих пор не уверена, стала ли им.

Научусь ли снова?

Я стараюсь.

Я дышу.

А волчица рычит.

И снова берёт верх.

– Не призна-а-а-а-ал! – Беспятый камнем рухнул вниз. Замер, дрожа, боясь поднять сморщенную розовую мордочку. – Не признал… Маренушкой… Смертушкой… – лепетал он еле слышно.

– Смотри на меня, – приказал чужой холодный голос. Мой?

Бесёнок поднял влажные глазки и медленно произнёс:

– Маренушкой примечена. Смертушкой отмечена. Приказывай – всё исполню.

«Сгинь» вертелось на языке. «Сгинь, пропади, не трогай старушку, не возвращайся в дом».

А потом чужим холодным голосом я произнесла:

– Запомни, кто главный.

Верста 3

Колдобина

Серый сидел в тени раскидистой берёзы, любуясь на рыжеющее к вечеру солнце, и потягивал квасок. Устроился перевести дух неподалёку от дома старой Весеи: притомился за день. Хорош! Мечтательный, с затуманившимися, мерцающими золотом глазами, с полуулыбкой на губах и извечной тоской, прячущейся в морщинке на лбу. Тощий, насмешливый, легкомысленный… И лишь я знала, что единого мига хватит, чтобы он подорвался с места, напряг до предела подтянутое тело и порвал врага прежде, чем тот успеет помыслить о нападении. И сила в этих нежных руках недюжая: троих свалит сразу, четвёртого – чуть погодя. Я невольно загордилась. Мой ведь.

Он тряхнул лохматой головой (вот постригу, когда-нибудь точно постригу: так и лезут волосы в глиняную кружку да в рот) и что-то негромко сказал. И лишь тогда я заметила, что квасок принесла фигуристая девка. Она стояла рядом и прижимала к груди кувшин, готовая наполнить опустевшую кружку. От сказанного девка зарделась и потеребила кончик светлой косы. Единственной. Значит, не замужем пока. То-то стреляет глазёнками бесстыжими! Даже у сестрицы Любавы такой копны не было: в кулаке не сразу сожмёшь, вкруг локтя трижды обмотаешь. Я девку запомнила. Волосья-то ей при случае повыдергаю, чтобы чужим мужьям лакомства носить неповадно было. Небось, не я одна в Озёрном краю зуб на красавицу Всемилу точу.

Девица застенчиво хихикнула, отвечая на белозубый оскал Серого. Шутят. Тошно.

Я подошла ближе и различила голоса:

– Неужто никто не зовёт красавицу такую? – смеялся Серый.

– Звать зовут, да всё не те, всё не любые сердцу… – будто бы смущалась Всемила, то и дело хлопая длинными ресницами: понял ли намёк пришлый молодец?

Мне ли не знать, что Серому в лоб что скажи – не сразу сообразит, что уж про намёки.

– Так не торопись, поищи. Найдётся и по сердцу кто.

– А ежели нашёлся уже, да не знаю, мила ли сама?

А щёчки так и алеют, так и горят! Отхлестать бы охальницу13 по ним! Что ж мой волчара скажет? Я обмерла.

– Так спросила б. Ты девка видная! Что за дурак такой откажет? Небось, и сам давно на тебя заглядывается, да всё не решится слова молвить.

Я стиснула кулаки. Что мне та девка? Ну красивая. Видали мы красивых. Волос долог – ум короток.

– А коли он с другой об руку ходит? – не уступала Всемила.

Ну-ка, ну-ка?

– Это ежели он, к примеру, женат?

Неужто тугодум-Серый смекнул, к чему дело идёт?

– Вот не знаю, – вспылила красавица, – женат али нет, но с бабой живёт. Может, сестра она ему! Или мачеха злая!

Вот бессоромна14 девка! Ну на мачеху-то я никак не тяну! Не так уж страшна. Кажется…

Серый ссутулился и отвёл взгляд.

– Ну так… С сёстрами взрослые мужики не живут обычно… Видать, жена всё ж. А с жёнами шутки плохи. – Вот тут он прав! – Ты б, может, кого ещё присмотрела? Мало ли орлов в округе?

Всемила топнула ножкой в новом красном башмачке, мотнула упрямой головой, злые слёзы проглотила, обидой закусив:

– Никто мне от ворот поворот не давал. Что просила – всё делали. Небось, и этот покорится!

И ушла, грозно буравя землю каблуками. Никто прежде первую красу края не отвергал! Ой, не кончится добром… Я же расправила плечи и пошла к милому. Мой. И ничей боле. А девка доиграется ещё!

– Никак на тебя колокольчик вешать надо, чтоб не увели?

Серый и не вздрогнул. Почуял, верно, что подхожу. Давно ли? Уж не это ли причиной, что не ответил Всемиле взаимностью?

– А и повесь. И колокольчик, и дугу расписную! И сама верхом садись!

Серый засмеялся и дёрнул меня за руку, заставляя опуститься с ним рядом. Пощекотал носом ухо, прижался шершавыми губами к щеке.

– Присядь, – попросил он. – Бежать-то нам уже никуда не надо. Ни погони, ни ворогов…

И верно, ворогов не осталось. Всех я положила в волчьих подземельях…

Я выпутала из серых волос еловую веточку. Берёзовые листья над нами шептались о своём, перекидывая друг дружке последние закатные лучи.

– Хочу в лес.

Серый растерялся.

– Ты ведь хотела к людям?

– То вчера было. А теперь хочу охотиться. Мяса хочу. Крови.

Он теснее сжал объятия.

– Это чудится только. Сначала хочется, а после… Тебе не надо обращаться. Больше не надо.

– Я разозлюсь и порву кого-нибудь.

– Не разозлишься. Как обличье сменила ведь не злилась!

Не злилась. Ни на русалок. Ни на анчутку. Дотошного харчевника я тоже не хотела приложить об стену. И не представляла, как сладко пахнет требуха, что вывалится из живота Всемилы. Но Серый не знал. И не узнает, надеюсь. Вслух я лишь сказала:

– Тебе нужно, чтобы я была человеком?

– Ты всегда им была. И останешься. Обещаю.

Ты слишком поздно пообещал.

– А если я не хочу?

Его сердце обеспокоенно затрепыхалось. Теперь я знаю, когда он волнуется. Теперь я слышу.

– Эка выдумала! Я тебе муж или как? Я и решаю, чего ты хочешь! – отшутился Серый и тут же получил оплеуху за нахальство. – Целый месяц я боялся, что ты загрызёшь кого-то. Но ты сдержалась, а значит, всё хорошо. Не надо тебе обращаться. Никогда больше не надо. Хватит одного оборотня на семью.

– Стало быть, обращаться, когда пожелаешь, только тебе можно? – прищурилась я.

– Фрось, мне выбора-то не давали. Каким родили – так и жил. А за тобой выбор есть.

– Не было у меня выбора. Ты мне его не дал. И сейчас тоже отнимаешь.

– Ты должна оставаться тем, кем была всегда.

– Должна? Тебе должна?

– А что я?

– Ты будешь бегать по лесам, охотиться на зайцев и людей… лихих людей, а я сидеть дома прясть да стряпать?

Серый коснулся губами моего виска.

– Да. Как раньше.

– Но я ненавижу прясть, – прорычала я.

Серый проглотил ком в горле, а я вцепилась в его локоть, не ощущая, как выступили когти:

– Где ты был днём?

– По делам… И прогулялся маленько… Пробежался…

– От тебя разит лесом.

Волосы на загривке у Серого встали дыбом. У меня тоже.

– Ты хотела остаться с людьми, и я ушёл охотиться один, – отрезал он и протянул чашку с остатками кваса в знак примирения. Ту самую, что получил из рук Всемилы.

– Подавись! – рявкнула я и ударила по кружке.

Та уцелела, но вылетела из рук и угодила в заросли терновника.

Серый молча поднялся и пошёл к дому. А я ещё долго вертела в пальцах еловую веточку.

***

– Милая, что ж ты сидишь на холодном? Простынешь!

Никак задремала? Ну точно! Уж и солнца совсем не видать, и первые бледные звёздочки из-за тучек робко выглядывали, и огоньки в окошках засветились: кто победнее, лучины жжёт, кто живёт на широкую ногу – свечи. А в доме или двух даже дивные лампы можно разглядеть, что чада не дают, а светят долго-долго, знай подливай тягучую жижу.

Весея склонилась надо мной и норовила укутать плечи платком, а я сквозь сон отпихивала её и шипела.

– А я думаю, что ж это, почти ночь на дворе, а моих жильцов не видать. Куда запропастились? Сети по деревне ещё рано носить, а сама ты не местная, чтобы первой девок собирать – не пойдут. Милка, – охнула старушка, – да у тебя ж глаза на мокром месте!

Заботушка всплеснула руками, присела рядом, прямо на холодную землю, и обняла так, как умела обнимать только мама. И не удержались, потекли по щекам горючие слёзы. Я уткнулась в цветастый платок, каким наша хозяюшка всегда покрывала покатые плечи, и взвыла. С чего бы? Неужто в первый раз муж лишнее слово молвил? Неужто никогда не становилось одиноко да тоскливо?

Но слёзы всё катились и катились, а Весея гладила меня по спине и не требовала объяснений. Разорвать бы рубаху на груди, бежать и выть, выть, выть, выплёскивая всю боль, страх и обиду, что скопились в сердце! За то, что наивный дурак не понял, когда пожалеть пора, за то, что ушёл, когда нужен был, за то, что забрал из отчего дома, за то, что душу мою порвал надвое. И поди разбери, волю слезам нужно дать или… волчице.

– Поплачь, доченька, поплачь. Легче станет. Мужики они ж такие: что в лоб, что по лбу. Не держи горюшко, поплачь.

Я вытерла нос рукавом и прошептала:

– Он хороший. Правда, хороший. Дурак просто…

– Все они дураки, милая. Говорила ли я тебе про мужа свого? Нет, не говорила. А тоже ведь знатный дурак! Иной раз как попадёт шлея какая – не удержишь. Возмечталось ему по молодости перевезти меня в Морусию. Дескать, теплее там да жизнь лучше. Хорошо там, где нас нет, правду люди балакают15. Мы ж и жили-то неплохо. Вот в этом самом домишке. Тёплый, уютный. Чисто всегда, каша в печи. Он с утра за рыбой, добытчик мой, а я по дому, стало быть. Когда паутину смести, когда грибков засушить… Мало ли дел найдётся? Да всё ему, дурню, чего-то ещё хотелось. Чтобы не жизнь, а сказка. Пойду, говорит, на заработки. Деньжат накоплю да жизнь тебе обустрою счастливую. А она и была счастливая! Детей боги не дали, так кошка радовала заместо ребёнка. Серая. Красавица. И хвост пушистый-пушистый!

Да разве объяснишь… И ушёл, болезный. Иной раз весточку-другую передавал, ежели кто через нас ехал. А бывало, что и ничего от него не слышно по месяцу-по два. Да…

– И что же? Вернулся? – голос так и дрожал. Знала ведь ответ: он в одинокой старенькой ложке, тщательно вымытой и прибранной, чтобы нечистая сила не приняла её за приглашение, в одной паре онучей16, что сохла в сенях, в единственной в доме подушечке, куда хозяйка складывала каждый выпавший волосок17 – подложить под голову, когда Мара-смерть явится на порог. Знала, а всё равно спрашивала.

– Да вот, жду, – усмехнулась Весея. – Полвека уже как жду. Всё думаю, нагуляется мой милый по белу свету, да вернётся в родной край. Дождусь. Обязательно дождусь.

Старушка улыбнулась тепло и доверчиво, а я снова разревелась. Тихо-тихо, чтобы она не заметила.

– Не грусти, доченька. Развеялась бы лучше, чем слёзы проливать. Явится ведь с повинной муженёк твой, и думать забудешь, что зло держала. Так и нечего сейчас душу рвать. Шла бы вон с девками сети по деревне носить. Скоро сбираются уже.

Опять эти сети. Что ж за обряд такой?

– Зачем их носить-то? Пусть бы себе лежали, – хлюпнула носом я.

– Да ты ж не нашенская, откуда бы тебе знать? – смекнула старушка. – Носим, да. В конце лета кажный год девки сбираются, по дворам ходят да достатка желают. А им за то почёт и гостинец. Кто лучше всех красавиц приветит, у того сети зимовать останутся. Да строго выбирают! Надобно чтобы и дом – полная чаша, и в семье никакого раздора. Лучше, чтоб и детишек один-два, как Рожаницы пошлют. Три – вообще хорошо. И в том доме, значит, пируют. Благодарят богов, за то, что в этом году перепало, просят, чтоб и в следующем не обделили.

Чуден мир! У нас ровно так же сноп по деревне носили. При мне уже не бывало, но бабушка Матрёна сказывала, что сама по молодости ходила. Песни распевали, веселились. А потом однажды как-то не собрались. Кто приснул, кто на хозяйстве остался, кто на вечёрки… Сноп и вовсе в поле забыли: не забрал никто. Так его снегом и замело. На будущий год тоже не до того было. И после него. А потом и не вспомнили, что надо.

А здесь вот носили. Не сноп, конечно. Какое на севере зерно? Копни разок землю – на булыжник с телёнка наткнёшься. Тут всё на озёрах промышляли да в лесах. С тем и ходили, что кормило. Добро.

– Не возьмут меня. Девки же ходят, а я мужняя.

Весея только рукой махнула.

– Возьмут, не боись. Мужняя даже лучше: на кого ещё боги взглянут, как не на берегиню дома родного!

Ох, лучше бы не глядели на меня те боги! Ни дома нормального ни семьи.

Старушка же не унималась:

– А вон, погляди! Не за тобой ли идут? – И правда шли. В цветастых сарафанах, ярких платках, радостные! – Погуляй, милая, развейся! А я тебе вкусненького на столе оставлю. Блинцы затеяла.

Я нерешительно поднялась. Смех девичий издали слыхать! Веселятся, поют, шутят… В самом-то деле, что горе горевать? Пока нагнала ходящих, я успела и щёки пощипать, чтобы зарумянились, и глаза зарёванные росой протереть. Обернулась помахать на прощание, но старушку не увидала. Ушла, наверное. Блины же.

Но встретили меня недобро. Я этот звонкий голосок едва забывать начала, а он раздался вдругорядь:

– Кого это к нам Лихо принесло?

Ой, Всемила, не трогай Лихо, пока оно тихо!

– Да вот, – я пожала плечами будто бы равнодушно, – дай, думаю, гляну, как в Озёрном Краю обряды справляют. Возьмёте ли, девицы?