Кривая дорога

– Угу.

– И холодная…

– Угу.

– Давно такой не было.

Я не ответила.

– Фрось?

– М?

– Ты в порядке?

– Угу.

Ну кто это придумал, что тишину обязательно надо прорезать голосом? Звери вон переговариваются только по делу. Запахов им хватает да жестов.

– Хорошая бабка Весея.

– Хорошая, – согласилась я.

– Только странная.

Я оскорбилась за старушку:

– Почему это?

– Запах. Ты заметила?

В маленьком гостеприимном домишке всегда витал дух свежего хлеба. Весея вечно стряпала то оладьи, то калитка, спешила подать на стол кушанье, как только мы возвращались в избу, топила печь даже тогда, когда было тепло. Пахло печевом, рыбой и дымом.

Я сбилась с шага. Печевом, рыбой и дымом – но не человеком.

– Интересно.

– Может она и сама волкодлак какой?

Я пихнула дурака в плечо.

– Или покойница. Сочинишь тоже.

– Только сочинять и могу. Не напрямки же было спрашивать. Видать так никогда и не узнаем.

За разговором мы и не заметили, как лес потемнел. Ёлки клонились низко-низко, касаясь одна другой пушистыми лапами, в их кронах терялся и без того тусклый свет Озёрного края. Недоброе место… И недобрые дело творились здесь.

Серый заметил неладное первым – он знал, куда смотреть. Опосля разглядела и я: провалившуюся мшистую крышу, повисшую на одной петле дверь, покосившуюся стену домика, словно прежде, чем войти по-людски, кто-то показывал силушку молодецкую. На чёрных от времени брёвнах белели свежие следы когтей. Не стало лесного жилища. Но где же жилец?

Привычный к бедам, Серый не тратил попусту время на ругань и беспокойство. Принюхался и заключил:

– Кровью не пахнет. А добром он бы не дался.

Я тоже втянула носом воздух. Волчица встрепенулась, навострила уши, заскреблась: выпусти немедля! Когти выступили сами собой, и я спрятала руки за спину.

– Ты говорил, старик обезумел. Может он сам и…

Оборотень мотнул сероволосой головой:

– Здесь было несколько человек. И… два волка?

Волчица утробно заурчала, и когти сильнее впились в ладонь: да, мы тоже их чуем.

– Может, твой оборотень перекинулся?

– Но кто тогда второй?

– Есть другие оборотни? – ахнула я.

– Есть другие оборотни, – одновременно кивнул Серый. – Они не прятались, мы можем взять след.

– Можем, – не стала спорить я. – А хотим?

Сколько их было? Взбудораженная волчица рвалась на волю и не хотела дать ответ, но не один. И навряд двое. Силы не равны.

– Нельзя бросать Белогостя. Он бы никого из своих не бросил.

Брови волка сошлись на переносице, а глаза светились в полумраке.

– Кто он тебе? – спросила я, а сама подумала: «Белогость был дедом, когда Серый был ребёнком. Не всё ли равно, умрёт дряхлый сморчок сейчас или чуть позже. Нашей вины в том нет». Подумала – и ужаснулась собственным мыслям.

Немного помедлив, Серый ответил:

– Он… друг. Фроська, мы не бросаем друзей!Ты не бросаешь!

Я крепко задумалась. Пожалуй, раньше это в самом деле было так. За другом я бы метнулась и теперь. Но Белогостя знать не знаю.

– Ты ещё думаешь?!

Я прислушалась к волчице. Ей затея не нравилась.

– Мне затея не нравится.

– Но это ведь тебя не остановит?

Я вздохнула:

– Это никогда меня не останавливало.

Похитители не скрывались и не ждали погони. Следы находились нечасто: кем бы ни были гости старого оборотня, шли они так же осторожно, как мы. Но что не видно человеку, то разглядит оборотень: смятый лист, порванная паутина, растревоженный ёж. Вскоре наглецов стало слышно. Первым зазвучал немолодой ворчливый голос:

– Так и скажу, да-да!

– Ты, дед, из ума давно выжил, чтоб тебя слушали, – отозвался молодой и задорный.

– Наше дело маленькое: привести приведём, а дальше сами разбирайтесь, кто правый, а кто виноватый, – третий, совсем юный.

– Четверо с Белогостем, – прошептал Серый. – Один точно оборотень.

Я принюхалась. Да, волк. Дремал у маленького костерка, на котором варили похлёбку. Кабы не дым, давно нас учуял бы.

– Всего лишь люди, – бросила я свысока. – Нападём?

– Или волки в человечьем обличии. А теперь тс-с!

Муж приложил палец к губам и показал, что слушает. Непохоже, чтобы Белогость боялся или терпел боль. Ругался он, как обычный сварливый старикашка:

– Птенцы желторотые! Вот в наше время дедов никто не обижал. Хоть бы пальцем тронул, как сразу тот палец и оттяпали б!

– Деда, так и мы ж тебя не тронули! – удивился обладатель задорного голоса – крепкий приземистый парнишка с аккуратной бородкой.

– Как – не тронули? А это что? – Белогость торжественно продемонстрировал костлявый зад собеседнику. – Этот вот синячище откель? Не от вас, скажете?

Парни заухмылялись: видно, пинка вредному старикашке отвесили не без удовольствия.

Я тронула Серого за плечо:

– Ты уверен, что его надо спасать?

– Уже не очень.

Не успела я предложить убраться восвояси, раз такое дело, как оборотень, не таясь, вышел к костру.

– Доброго дня добрым людям, – радушно поздоровался он.

Бородатый, не выказав ни малейшего беспокойства, кивнул в ответ:

– И вам такого же, коль сами не худые.

Добро. Дальше либо один должен спросить, куда путник держит путь, либо другой попроситься к огоньку. Но молчали оба, потому я тоже вышла из укрытия: ежели мужик с бабой странничает, значит, плохого не задумал. А уж что та баба может горло любому перегрызть, знать необязательно.

– Пригласите ли к похлёбке, други? Мы в долгу не останемся: пирогами да рыбой запаслись, сама готовила, – бессовестно солгала я.

Волк у костра заинтересованно поднял голову и повёл носом в мою сторону.

– А то! – Бородка деловито пригладил волосы. – Вместе веселее. Чем гости с пирогами плохи?

Белогость вытаращился на Серого лишь на миг, а после равнодушно подкинул веточку в костёр, словно и не знакомца увидел. Хитёр или глуп?

– Кто сами такие? – грубее, чем нужно, чтобы подчеркнуть свою важность, спросил самый младший.

– Да вот, – Серый подстелил дерюгу, по-свойски уселся на землю, обнял меня и понёс околесицу: – С супругой путь держим к родне через лес. Сын у брата родился, идём поглядеть. А вы, я смотрю, тоже с дедушкой путешествуете?

Бородач ухмыльнулся, погрозил старику пальцем и честно ответил:

– Не дед он нам. Совсем старик ополоумел, с семьёй жить не желает. Схоронился в чаще, как сыч, и носа не кажет. Вот мы ему и подмогаем перебраться к любящим да заботливым.

– Во где я всех вас видал! – проскрипел Белогость, указывая себе между ног. – Вот там вы мне все и нужны! Век без вас жил и столько же протянул, коли не трогали б!

– Кажется, дедушка не сильно рвётся с вами, – заметил Серый.

– Да что с него взять? Дряхлый совсем, вот и бранится. Нашёлся бы повод, – отмахнулся бородатый.

Муж не сменил позу, не напрягся и даже не стал иначе пахнуть. Но я знала, что он подобрался.

– А ежели я, к примеру, у дедушки спрошу, хочет ли он пойти с вами или с нами, что он ответит?

Волк у костра уставился на нас немигающим взглядом. Не будь со мной моей волчицы, я бы, может, и струхнула. Серый же и бровью не повёл. Мальчишка, старавшийся казаться взрослым, положил руку на поясной нож:

– А твоего ли это ума дело?

– Успокойся, Яромир, – велел приземистый. Волк сел на место. – И ты, Могута, тоже. – Юнец насупился, но руку с ножа убрал. – Дедушка ответит, что с нами ему безопаснее. И что рано или поздно он всё равно бы пришёл. А ещё дедушка ответит, что вы с женой тоже пойдёте с нами.

Серый приподнял брови и насмешливо уставился на парня: уж не ты ли заставишь? Но тот поднял руки, показывая, что и не думает драться.

– И сделаете вы это по доброй воле, – закончил он.

– С чего бы? – с вызовом спросила я. Волчица так и просила драки, ждала, когда можно размять кости.

– С того, – ответил главный, – что оборотней в Озёрном Краю осталось не так много.

Бородатый носил звучное имя Данко. И тоже был оборотнем. Как и Могута и, разумеется, Яромир. Последний так и не пожелал принять человеческий облик. Конечно же, они меня учуяли: волчица и не думала скрываться от собратьев, показывая, что метит в вожаки. Но, с кем преломил один хлеб, на того уже зло держать не моги. Потому до драки или хотя бы ссоры не дошло. Ели мы все вместе, по очереди черпая густую наваристую похлёбку из котелка и заедая гостинцами заботливой Весеи. Яромиру поставили мису отдельно, но тот не перечил. Только Белогость подозрительно повертел пирог в пальцах, обнюхал, осмотрел так и эдак и не решился надкусить. Я без обиняков съела и его долю.

Путь предстоял неблизкий. Шли весь день, бросая друг на друга косые взгляды, но не враждовали. Волк Яромир и воркун30 Могута делали вид, что попутчиков не прибавилось, но, казалось, им довольно знать, что мы тоже оборотни. Серый так и вовсе с каждой верстой всё меньше оглядывался на резво ковыляющего в хвосте старика. Я же вся была как готовый к бою лук. Всех веселее был Данко: он оживлённо рассказывал про волчью общину, которую считал лучшим местом на земле. Там-то нам всем предстояло очутиться.

– В вот здесь заночуем, – решил Данко, когда начало смеркаться.

Серый невольно скривил губы: привык, что он в пути за главного. А вот! Побудет в моей шкуре.

В условленном месте путников поджидали кострище и шалаш, сплетённый из живого молодняка, чтобы сухие ветки не выдавали стороннему глазу укрытие, да и не обижать лешего без надобности. Могута собрал костерок, приладил котёл, занялся ужином, многозначительно поглядывая на меня: мол, твоё, бабье, дело стряпать. Я отвечала ему прямым наглым взглядом: стряпать-то особо не умела, а коли и умела бы, спину ради чужаков гнуть не собиралась.

Повечеряв, волки завалились спать, и Серый простодушно уснул тоже, словно сызмальства знал каждого и не ждал подвоха. Я же ворочалась с боку на бок, шуршала лежаком и, наконец, смирилась: выползла из шалаша, зевая до хруста челюсти. Данко, оставленный за сторожа, устроился поверх ещё тёплого кострища, накидав на него веток, и любовался на редко видимые в этом краю звёзды. Те перемигивались, прыгая по макушкам деревьев, и сверкая холодным осенним светом.

– Чего, не спится? – спросил оборотень, не поворачивая головы.

– Ни в одном глазу, – кратко ответила я, снова зевнув.

Данко усмехнулся и подвинулся, предлагая прилечь рядом в тепле. Закинул руки за голову, чтобы плечи шире казались. Никак рисуется? Я обернулась на тощий серый хвост, торчащий из палатки, и покачала головой:

– Постою.

– Вы шли за стариком?

– За ним, – не соврала я.

– Мы не причиним ему вреда. Он старый, сумасшедший и больной. Ему нужна… семья. Свою он давно потерял и никак не может завести новую.

Я пожала плечами:

– Всё равно. Он мне не брат и не сват. Просто одинокий старик. Почему-то он дорог Серому, но это его проблема.

Данко приподнялся на локтях и смерил меня внимательным взглядом:

– Не очень-то ты похожа на любящую жену.

– А разве любящая жена не имеет права на собственное мнение? – рыкнула я. Зубы выросли сами собой, и я досадливо прикрыла их ладонью.

– Волчица лютует, – догадался оборотень. – Ты из укушенных? Недавно вошла в силу, да?

Я промолчала. Не его дело.

– Ты станешь добрее. Потом, позже, – смягчился Данко. – Если сама захочешь.

Я хмыкнула. Добрее я уже была когда-то. И это привело меня на кривую дорожку. Вслух я этого, конечно, не сказала. Да и не успела бы: Данко подорвался с места.

– Слышишь?

Я покачала головой: деревья трещали как и прежде, новые знакомцы мирно посапывали, деловитый ёж топотал в канавке за две сажени от нас. Данко беспокойно огляделся.

– Стой здесь, – велел он и уверенно зашагал в чащу.

Разумеется, я пошла следом: ну как что интересное и без меня?

– Кричат же?

Я снова прислушалась – тишина.

– На помощь зовут. Женщина.

– Да нет же!

Данко метался то в одну сторону, то в другую, словно и правда слышал чей-то крик.

Я слышала и видела иное: ели зловеще кланялись невидимому божеству, ожидая, пока лес соберёт свой осенний урожай. Ели хотели крови. Волчица чуяла это и отзывалась на голодный холод деревьев тоскливым воем. Хотелось скинуть одежду и отдаться этой силе без возврата, стать частью Матери-Земли, умереть и родиться с ней заново. Ветер нёс Силу. Забытую и обиженную. И Сила морочила глупого волка, заманивала, тащила в сети. Я не слышала, но чуяла голос и нетерпение, с которым лес увлекал Данко во мрак. Чуяла его голод.

– Стой, дурень!

Но Данко не остановился. Я кинулась за ним следом. Ветви хлестали по щекам, не пуская, уговаривая оставить добычу, не мешать. Оно мне и дела не было, сожрёт чаща тугоумного волка или нет! Но я бежала, бежала, ощущая, как меняются кости, как растут зубы. Я преломила хлеб с этими чужаками, а значит этой ночью они под моей защитой. Под защитой волчицы-вожака. Лес чаял отобрать моё, а своё я отдавать не привыкла.

Деревья смыкались за спиной Данко, не давая рассмотреть, куда мчит, где сворачивает. Чёрная пасть глотала его, не желая делиться с пришлой волчицей. Данко пропал из виду и почти сразу раздался крик. На сей раз настоящий.

– А-а-а-а!

Он лежал у чёрной коряги с вывернутой ногой и подвывал от ужаса, ведь коряга разинула пасть. Ветви-щупальца опутали тело, вот-вот задушат!

Я запрыгнула на корягу верхом, повыше пасти, и рванула на себя ближайшую ветвь. Та надломилась, издав булькающий хрип, но вторая уже ползла ко мне со спины. Я перекатилась, не забыв пнуть тварь каблуком, поднырнула под ствол и впилась когтями в кору-кожу. Монстр заревел. Ага! Я полоснула кору снова, но вёрткая ветка обвилась вокруг ноги, оттащила.

Данко без дела не сидел, но и помощи от него никакой не предвиделось: бестолково испуганно молотил по путам, стараясь хоть вздохнуть.

– Ух-х-ходи! – прорычала тварь. – Ух-х-ходи!

– Не! Смей! Мне! Указывать!

Я царапалась и кусалась, а волчица упивалась боем.

– Помоги! – запоздало взмолился Данко. Я бы презрительно сплюнула, да времени нет.

– М-м-моё! – проскрипел монстр.

– Моё! – зарычала я. – Всё здесь – моё!

Я завыла, и со мной вместе завыл ветер. Прокатился по земле, клоня деревья перед новой хозяйкой. Моё! Я так решила.

– Маренушкой примечена, – медленно и чётко проговорила я, – Смертушкой отмечена. Не перечь!

Тварь испуганно съёжилась, поджала ветви и выпустила Данко. Тот рухнул на землю, стукнувшись задом. А страшное чудище кувыркнулось и обратилось в низкорослого дедка, заросшего мхом и лишайником, – леший! Дедок нехотя поклонился, мазнув кончиком спутанной бороды по земле.

– Слушаю, хозяюшка. Приказывай.

Я чувствительно потрепала старика за чуб – стерпел, слова не сказал. Только зубами скрежетнул.

– Не шали, старикан! Моё не трожь!

– Как прикажешь, хозяюшка. – Леший склонился ещё ниже, показав россыпь поганок, растущих прямо из спины. – Прощения просим.

– Сгинь.

Он злобно зыркнул, но подчинился. Тиной стёк в траву и впитался, как не бывало. А я расправила плечи и велела Дано:

– Пошли. Наши без присмотра остались.

Тот не посмел спорить.

***

В селение мы прибыли к вечеру следующего дня. Лес расступился, боле не пряча круглое озеро с каменистым дном и такой прозрачной водой, что, казалось, её и вовсе нету. У озера возвышался частокол. Огромные ворота распахнулись по условному стуку, а за ними раскинулась чистая дощатая мостовая. Заместо мелких избёнок, как принято в наших деревнях, стоял единственный общинный дом, окрест постройки поменьше для утвари да припасов.

Где дом, там и добрая хозяйка. И она не заставила себя ждать, вышла навстречу сразу, как распахнулись ворота. Ждала или почуяла? Высокая, красивая, как богиня, величавая, с прямой спиной, она вышла навстречу. Черты её нечеловечески идеального лица не смягчились даже когда Серый, задрожав, упал на колени и выдохнул:

– Мама?

Верста 7

За поворотом

– Мама?

Она не кинулась к сыну, не разрыдалась и даже не вздрогнула. Лишь степенно кивнула и прошла мимо нас к Белогостю. И его-то обвила своими точёными бледными руками.

– Добро пожаловать домой, старый друг, – мягко произнесла она. – Надеюсь, мои сыновья были не слишком грубы с тобой?

Старик вывернулся из объятий.

– Свой дом уберечь не смогли, так в моём хозяевами себя не чувствуйте.

Белогость вздёрнул подбородок и тяжело зашагал по мостовой к дому. И тогда только радушная хозяйка, покачав головой, повернулась к Серому. Не престало оборотню унижаться, пусть даже и перед своими. Муж поднялся и глядел себе под ноги, стиснув зубы. И мою ладонь сжимал сильно-сильно. Красивая жестокая женщина продолжила:

– И тебя приветствую, юный волк. Ты найдёшь здесь кров и еду. Мы все – твоя семья и рады принять нового оборотня.

Она так и не прикоснулась к сыну. Изогнула в подобии улыбки тонкие губы, откинула за спину смоляную косу и скрылась в доме.

По-детски наивное лицо Серого вспыхнуло, как от пощёчины. Он с трудом разомкнул пересохшие губы и прошептал в закрытую дверь:

– Я соскучился…

***

– Нет уж, я пройду!

Неуклюжий, больше похожий на медведя, чем на волка, оборотень мягко отстранил меня от прохода.

– Нет, не пройдёшь.

Я попробовала снова.

– Нет уж позволь, друг мой.

Мужик устало перегородил ручищей-бревном коридор.

– Нет, не получится.

– Мне, знаешь ли, очень надо!

Я попыталась поднырнуть, но снова наткнулась на преграду.

– Ежели надо, – гоготнул охранник, – так тебе до общего задка, а не сюда.

Общинный дом оказался огромным. Терем на два этажа, а не дом! Мужам был заказан путь на женскую сторону, бабы же не совались на мужскую. Целый ряд комнатушек у самого входа выделили парам семейным, как мы. Чтоб молодёжь не тревожили и к расспросам не побуждали. И везде-то нам радовались, каждый норовил поприветствовать, развлечь беседой али угостить чем боги послали. Но мне кусок в горло не лез. Где эта чёрствая гадюка? Уж я ей выскажу! Уж она у меня попляшет! Потому-то с рассветом следующего дня я и прорвалась через узкую лесенку к покоям хозяйки. Но дальше не пускал упрямый волк.

– Хозяйка почивать изволят, – зевнул сторож, – будить не велено.

– А я ей колыбельную спою!

Я пошла на таран, но только упруго отскочила от широченной груди.

– Не велено, – упрямо повторил мужик.

– Заладил тоже!

Я бессильно пнула караульного. Тот, не меняя скучающего выражения хари, опустил взгляд на сапог, медленно отряхнул его от пыли и ласково, но непреклонно, развернул меня носом от двери. Ещё и шлёпнул пониже спины, дабы не мешкала. Такого волчица уже не стерпела. Она отстранила меня и заговорила за нас обеих:

– Брысь с дороги.

В ответ – гадкий оскал.

– Дважды повторю. На третий – ударю. Брысь.

Сторож похрустел кулаками и остался на месте, а я выпустила когти. Быть бы беде, но дверь хозяйских покоев распахнулась, а самая прекрасная женщина в мире приказала:

– Радим, пропусти волчицу.

Караульный согнулся в три погибели, кланяясь, и, резво освобождая дорогу, пробормотал:

– Как прикажешь, Агния. Я ничего же… Ты велела не беспокоить – я выполнял.

Мать Серого улыбнулась так, что мне захотелось провалиться под землю. Бедному Радиму, видно, тоже.

– Всё хорошо, милый. – Глаза сверкнули серебром, а рука, которой она ласково провела по щеке охранника, наверняка была холодна как лёд. – Не тревожься. А ты, дитя, – это уже мне, – пройди. Скажи, что накипело.

Волчица внутри испуганно поджала хвост, а я подчинилась. Агния, не глядя, бросила:

– Радим, разве я разрешала тебе садиться?

Бедняга вытянулся прямо, словно кочергу проглотил. Видно, ему тоже хотелось заскулить.

Дверь стукнула, как может стукнуть только крышка подвала, отрезая пленника от солнечного света. В покоях хозяйки волчьего селения было светло и благостно: огромный резной стол, заваленный свитками и бумагами, исписанными мелко и неразборчиво; маленький светильник, сейчас, по случаю светлого утра, погашенный, но закопчённый и наверняка часто зажигаемый ночами; обитый мягкой тканью невероятной красоты стул. Такой стул больше подошёл бы городничему или, по меньшей мере, богатею-купцу. Увидеть его в глуши, посреди леса, в отгороженном от мира частоколом дворе, никак не ожидалось. Ни пылинки, ни паутинки, ни пятнышка. Даже постель, шире и мягче, чем требуется вдове, накрыта алым одеялом без единой складочки. Безупречное жилище безупречной женщины.

Агния устроилась на своём троне, положила гладкие белые ладони на подлокотники. Мне же сесть не предложила. Ну да мы не гордые. Постоим. Моя… страшно сказать… свекровь молчала. Я тоже. Время шло. Наконец она нарушила тишину:

– Твоё имя?

– Фроська.

Агния вздёрнула брови совсем так же, как это делал её сын. Я стиснула зубы.

– Ефросинья…

Она словно пробовала имя на зуб, а меня вдруг окатило стыдом. За нечёсаные волосы, за старый сарафан, что уже совсем не так, как подобает приличному платью, теснил грудь, за незвучное имя и незнатный род, за то, что я – простая деревенская девка, а пришла пенять Ей: прекрасной, величественной, страшной.

– Ну, – насмешливо подбодрила хозяйка, – сказывай. Слушаю.

Хотелось бежать! Бежать до тех пор, пока не наткнусь на Серого, схватить его за руку и бежать вместе. До вечера, до самого края леса, пока силы не закончатся. А потом прильнуть к груди суженого и реветь, пока он будет гладить меня по волосам и говорить, что никого и никогда не полюбит больше, чем меня. Я не поддалась порыву. Разбудила волчицу, заставила встать рядом, расхрабрилась и рявкнула:

– Это я слушаю! Я – законная супруга твоего сына. И я имею право знать, как имеет право знать и он, почему ты его бросила. И… помнишь ли ты, что совершила самую большую ошибку в своей жизни.

На миг почудилось, что она захохочет. Что скажет, мол, глупый обиженный волчонок обознался и спутал её с кем-то, что видеть не видела Серого никогда. Она спрятала лицо в ладони, а когда отняла их, снова взирала невозмутимо и свысока.

– Ты хочешь знать очень много. Не думаю, что отвечу на все вопросы… А взамен на те ответы, что я дам, ты тоже кое-что расскажешь.

В бабкиных сказках нечистая сила извечно давала ответ за ответ. Неужто кто-то ещё попадается на эту уловку?

– Хорошо. Но я первая.

Агния откинулась на спинку стула, показывая, что слушает. Я переступила с ноги на ногу. Вопросов было так много, и все важные… Но первым вырвался самый простой:

– Ты скучала по нему?

– Я его мать.

– Это не ответ.

– Я его мать и знаю, как лучше.

– И это тоже.

– Да.

– Но бросила и ни весточки не передала.

«И, конечно, нашла оправдание, – мысленно закончила я. – Какое же?»

– Мой черёд. – Агния помедлила. – Какой он?

– Интересно стало, да? – Теперь я смотрела свысока. Мы не на равных боле, потому что у меня есть то… тот, кого она желает больше всего на свете. У меня есть, а она не получит. Потому что, когда Серый метался в бреду, подхватив простуду, я вытирала ему пот со лба; когда медвежий капкан переломил ему лапу и нужно было заново выправить кость прежде, чем он перекинется в человека, его боль делила я; когда он шёл по тёмным норам старого дома, сражаясь с воспоминаниями, заново переживая каждую встреченную смерть и словно наяву чуя запах крови, его ладонь сжимала я. И этого ей не отнять. Я ответила так, как могла только жена: – Он лучший.

Агния усмехнулась. Её муж тоже был лучшим. Я задала второй вопрос:

– Как ты выжила?

Серый говорил, что в бойне, заставившей их бросить дом в Городище, никого не осталось. Но она спаслась и вытащила сына.

– Я просто очень хотела жить. – Агния пожала плечами. Она хотела жить. Те, через кого она прорывалась, – тоже. Её воля оказалась сильнее. Только и всего. – Он вспоминал обо мне?

Я задумалась. Серый не любил говорить о семье. Не ронял слёзы по ночам и не ждал у ворот в надежде, что мать вернётся за ним. Но иногда, совсем-совсем редко, он смотрел на убегающую в небо дорогу. И в этот миг он думал не обо мне.

– Он никогда не забывал. Почему ты бросила его?

Агния поднялась. Только сейчас стало заметно, что она не молода, хоть и прекрасна. Её лицо – лицо очень старой, очень мудрой и очень несчастной женщины, потерявшей всё, что когда-либо любила. Она подошла к окну. По двору сновали щенки-мальчишки. Они носились, неистово вопя и бросая вызов собрату, объявляли друг друга смертельными врагами и тут же снова бросались защищать. Там, внизу, кипела жизнь. Та, от которой Агния отгородилась много лет назад.

– Я дала ему возможность жить. Посмотри, волчица. Что ты видишь?

Я нехотя встала с ней рядом. Мальчишки играли. Поодаль за юнцами наблюдали усатые мужи. Изредка поправляли или одёргивали особо рьяных бойцов, бросали одну-две похвалы самым ловким.