Созидатели. Лемуриец Когда легенды становятся судьбой

Все засмеялись, и даже Костя позволил себе улыбку — короткую, как вспышку молнии.

— Скорей всего, надо отправиться во времена первого Крестового похода, — предложил Николай.

С ним все согласились. Сев кружком, друзья взялись за руки. Ганс, оказавшийся между Леной и Жорой, почувствовал, как его ладони сжали крепко — не для ритуала, а для поддержки, и в этом пожатии было: «Не бойся, мы рядом».

Облако времени перенесло их в Константинополь во время общего сбора крестоносцев. На дворе стояло пятнадцатое августа тысяча девяносто шестого года.

Оставив невидимую палатку, путешественники вышли из неё в восточных костюмах. Шапочки-переводчики сработали мгновенно: каждый увидел себя в просторных одеждах, тюрбанах и мягких туфлях, и одновременно почувствовал, как меняется осанка, походка — будто тело примерило чужую грацию.

Они сразу окунулись в средневековую атмосферу огромного города. Всюду слышалась французская речь — грубая, громкая, пропитанная вином и запахом пота. Казалось, что вся Франция переселилась в Константинополь, прихватив с собой доспехи, лошадей, ругательства и привычку драться по любому поводу. Здесь витал дух войны — не как отвлечённого понятия, а как запаха железа, кожи и крови, который чувствовался даже в мирных разговорах.

— Население откликнулось на идею освобождения Гроба Господня, — заметил Коля. Он шёл, оглядываясь по сторонам, и в его взгляде было то особенное выражение, которое бывает у человека глубоко верующего, попавшего в место, где вера и жестокость идут рука об руку.

— В таких местах людьми движет или духовный подвиг, или стремление к обогащению, — отметил Костя. — И второго обычно больше.

— И заметьте, — Ганс поднял палец, и его голос зазвучал с той особенной уверенностью, которая появляется у человека, говорящего о том, что знает досконально, — все идеи, которые коренным образом меняли ход истории, зарождались именно во Франции.

В своём наряде он выглядел восточным купцом, и этот образ ему очень нравился: он то и дело поправлял тюрбан, поглаживал халат и при этом умудрялся выглядеть не нелепо, а трогательно — как ребёнок, примеривший папин костюм.

Мимо проскакал небольшой отряд крестоносцев. Анатолий, большой любитель коней, замер, как вкопанный. Он смотрел на скакунов с тем особым, почти интимным восхищением, которое бывает у людей, понимающих животных глубже, чем многих людей.

— Это особая тяжеловесная порода! — воскликнул он. В его голосе звенело чистое, не замутнённое ничем восхищение. — Порода выведена специально для рыцарского боя. Грация и мощь в одном теле. Ничего прекраснее я не видел!

— Стоимость такого коня равнялась годовому доходу крупного баронского поместья, — прокомментировал Ганс. Он сказал это буднично, как говорят о ценах на рынке, но его глаза блестели — он радовался не меньше Толи, просто умел это скрывать.

— Ничего себе! Недешёвое удовольствие — война, — удивился Жорик.

— А когда оно было дешёвым? — сердито спросил Костя. — Вокруг войн всегда крутились большие деньги. Да и развязывались они по большому счёту ради обогащения.

— Эти кони проходили долгое обучение, — продолжил Ганс.— В бою такой конь превращался в адскую фурию. Он был обучен кусать противника, бить его передними и задними копытами, таранить грудью врагов. Конного рыцаря называли «танком средневековья».

— В своих нарядах рыцари великолепны! — заметила Женя. Она с восхищением рассматривала их убранство, и в её глазах горел тот особенный огонёк, который появляется у женщин при виде красивой формы. Жорик сердито толкнул её, и в этом толчке было не раздражение, а ревность — смешная и трогательная.

— Верно, выглядят они внушительно, — Ганс кивнул, поправляя тюрбан. — Кольчуга, латы, рыцарский шлем, и поверх всего этого — балахон с крестом завершает воинственный образ.

— Оружие у них тоже внушительное, — подметил Константин. Он всегда замечал оружие первым — профессиональная привычка, от которой не избавиться.

— Оружие рыцаря — тяжёлый обоюдоострый меч и длинное деревянное копьё, — немедленно отозвался Ганс.

— Думаю, что в бою рыцарю нужно было не одно копьё, — констатировал Анатолий. Он уже прикидывал в голове тактику боя, и в его глазах охотника мелькали расчёты.

— А оруженосец для чего! — воскликнул Жора.

— Правильно, Жора. В бою рыцаря всегда сопровождал оруженосец, который быстро снабжал господина очередным копьём, — согласился с ним Ганс.

— Я читал, что каждый землевладелец должен был за свой счёт снарядить небольшой военный отряд пехотинцев: лучников, пращников, мечников. Они считались слугами рыцаря, — припомнил Николай.

— Да, и они были хорошо вооружены. В среднем на одного рыцаря приходилось до десяти пехотинцев, — уточнил Ганс.

Он хорошо знал историю рыцарства — знал не из учебников, а из родовой памяти, из портретов в замке, из рассказов, которые слышал в детстве и которые теперь всплывали в нём, как вода из родника. Елена, слушая Ганса, изменила своё мнение о нём. Раньше она видела в нём просто «толстого немца», который хорошо стреляет. Теперь она видела человека, за внешней простотой которого скрывалась глубина, которую она не ожидала. Она смотрела на него с восхищением, и Ганс, заметив это, покраснел так бурно, что его щёки стали цвета спелого помидора. Он был доволен, но не знал, куда деть руки, и поэтому стал поправлять тюрбан, который и так сидел идеально.

— Да здесь собралась огромная армия! — оглядываясь по сторонам, воскликнула Зоя.

— И не только. Вслед за армией двигались обозы с доспехами, оружием и продовольствием, — тут же, улыбаясь, добавил Ганс. Улыбка у него была особенная — не широкая, а мягкая, как у человека, который рад, что его слушают.

— Такая сила! И при этом они умудрялись проигрывать сражения, — заметил Толя.

— Причина — трудноуправляемая армия. Подчинённость носила сложный и запутанный характер, — объяснил Ганс.

— Вассалитет? — спросил Коля.

— Да. Барон мог быть вассалом графа, который сам был вассалом герцога. Однако барон герцогу не подчинялся, и герцог должен был сначала приказать графу, а уже тот давал указания барону, — поведал Ганс с интонацией, которая бывает у учителя, который объясняет сложное простыми словами.

— Бред! — удивился Жора. Он не был силён в политологии, но здравый смысл в нём работал безотказно.

— Так сложилось, — развёл руками Ганс, и в этом жесте было столько смирения перед исторической абсурдностью, что Костя невольно кивнул. — А если ещё во главе войска находилось несколько высших князей? Представляете?

— Тогда их поражения при такой нелепой системе управления очевидны, — сделал вывод Костя.

— А вассал предавал своего господина? — поинтересовался Жорик.

— Нет. Вассальные отношения скреплялись клятвой верности. Нарушив клятву, вассал мог потерять все средства к существованию, — ответил Ганс.

— Понятно. Клятва верности скреплялась материально, — вздохнул Коля. — Как всегда и везде.

— Ганс! Ты так хорошо разбираешься в этой теме! Твои предки, случайно, не были крестоносцами? — выразила любопытство Женя.

— Маленьким я видел в родовом замке портрет такого предка-крестоносца. Он был французом. Сейчас я очень похож на него, — смущённо ответил Ганс. Он сказал это тихо, будто делился тайной, и в его голосе прозвучала не гордость, а удивление — перед тем, как судьба связала его с теми, о ком он только читал.

В этот момент Ганса толкнул какой-то толстяк. Немец от неожиданности чуть не упал и инстинктивно схватился за тюрбан.

— Смотреть надо! — возмущённо бросил Ганс, не ожидая такой бесцеремонности.

— Что ты, восточная вонючка, сказал мне, крестоносцу! — поворачиваясь, кичливо прокричал толстяк.

У Ганса отвисла челюсть. Перед ним, во всей своей красе, стоял его предок — словно сошедший с портрета, который он видел в детстве. Он был таким же пузатеньким колобком. Балахон с крестом ещё больше увеличивал его размеры. Слова ругательств застряли в его толстых губах. Они долго стояли с открытыми ртами, обозревая друг друга. Каждый был копией другого, и в этом зеркальном отражении было что-то одновременно нелепое и величественное — будто само время решило подшутить над историей.

Первым пришёл в себя Ганс. Глаза его мгновенно оценили ситуацию, и в них мелькнула та особенная находчивость, которая отличает живой ум от начитанного. Он бросился с объятиями на своего опешившего предка.

— Брат! Братишка! Наконец-то провидению было угодно устроить такую встречу! Слава Богу! — прокричал Ганс, и в его голосе было столько искреннего восторга, что даже те, кто знал правду, на секунду усомнились.

Копия, ничего не понимая, продолжала тупо моргать.

— Ты не помнишь? Мы же с тобой близнецы! Меня ребёнком выкрали и продали арабу. Он меня любил, как сына. Выкормил, вырастил, дал образование, теперь я стал купцом. Но я никогда не забывал своего брата! Вспомни меня, братик! Ты младшенький. Я первым вышел из материнского лона на свет божий, — залпом выпалил Ганс, и говорил он так быстро и так убедительно, будто репетировал эту речь всю жизнь.

При этих словах у крестоносца глаза налились злобой, как у быка. Ганс, заметив это, мгновенно сориентировался:

— Ну, если тебе не нравится быть младшеньким, будь старшеньким!

У предка рот расплылся в улыбке — широкой, жадной, как у человека, который только что получил подарок и не хочет, чтобы его отняли.

— Да! Я вспомнил! Точно, маленьким я слышал разговор старших о каком-то пропавшем брате. Ну, приветствую тебя, братец! Я искренне рад нашей встрече. Её надо отметить! Кто это с тобой? — спросил предок, окидывая подозрительным взглядом друзей Ганса.

— Мои хорошие друзья. Такие же торговые люди, как и я, — успокоил его Ганс.

— Хорошие друзья сейчас редкость, — ворчал крестоносец, ведя их в таверну. Он ворчал, но в его ворчании было столько скрытой радости, что все понимали: он счастлив.

Идя за близнецами, друзья тихо покатывались со смеху. Жора шёл последним и зажимал рот ладонью, чтобы не заржать. Лена смотрела на двух колобков, шагающих рядом, и улыбалась так, как не улыбалась с того дня, когда они нашли кристалл.

В таверне было людно. За всеми столами сидели крестоносцы, и воздух стоял густой от пара, запаха жареного мяса, кислого вина и мужского пота. Веселье было в самом разгаре.

— Эй, Жак, кто с тобой? — спросили сидящие в углу за длинным столом крестоносцы.

— Мой брат с друзьями, — коротко ответил предок Ганса. Он сказал это с той особенной небрежностью, которая бывает у людей, привыкших не объяснять лишнего.

— Идите сюда, — позвали они, очищая места за столом от опьяневших товарищей. — Откуда у тебя объявился брат? Он точно твоя копия, поразительно!

— Ничего удивительного. Мы близнецы. Его украли, когда он ещё был маленьким. Но провидению было угодно столкнуть нас лбами именно здесь! — весело ответил Жак.

— Как зовут твоего брата? — не унимались подвыпившие товарищи.

— Жан, — представился немец. Он произнёс это имя с лёгким поклоном, и в этом поклоне была та особенная грация, которую Ганс, при всей своей комплекции, умел включать, когда хотел.

Друзья расселись за столом. Им принесли обильную еду — мясо, хлеб, сыр, фрукты, вино, пиво. Всё было простое, грубое, но с тем вкусом, который не подделать никакими технологиями.

— Настоящая натуралка, без химии, — прошептала Елена, облизывая пальчики. Она ела с тем особенным удовольствием, которое бывает у человека, привыкшего к консервам и сублиматам, когда он вдруг пробует настоящую еду.

— Какой необыкновенный вкус! — восторгалась Женя, отпивая вино из бокала. Она держала его двумя руками, как драгоценность, и её лицо светилось.

— И пиво замечательное! — подхватила Зоя. Она пила пиво с таким наслаждением, и в этом была вся Зоя — тёплая, умная, любящая простые радости.

— Женя, ты пьёшь вино тысяча девяносто шестого года. В любом ресторане мира за бокал такого вина с тебя возьмут не одну тысячу долларов, — прикладывая палец ко рту, отозвался Костя. Девушки, замолчав, дальше ели молча, с любопытством разглядывая крестоносцев.

Разговор за столом шёл о войне, о Боге, о землях, которые предстоит освободить. Жак, сидевший рядом с Гансом, ел с размахом — отгрызал огромные куски от окорока, запивал вином, вытирал рукавом и продолжал говорить, не переставая жевать.

— Жак! Как поживает твой друг Жерар? Слышал, он после похода собирается посвятить свою жизнь страждущим и скорбящим? — спросил один из рыцарей, крепкий усач.

— Да, эта мысль, видно, накрепко засела в его башку. Кроме того, он собирается отказаться от своего имущества в пользу странноприимного дома и отречься от всех мирских радостей, — ответил Жак.

— А его друг Гуго де Пайен поддерживает его в этом? — спросил другой.

— Да, они собираются образовать святое братство, — отгрызая большой кусок от окорока, ответил Жак.

— Ну а ты, по всей видимости, останешься с ними? — спросил третий рыцарь.

— Куда же я без них, — мирно ответил Жак, и в этих словах было не подчинение, а та особенная преданность, которая бывает у людей, нашедших своё место.

Разговор прекратился, и они продолжили пировать. Но через некоторое время за соседним столом завязался спор, плавно перешедший в драку. Драчунов кинулись разнимать, но вскоре получился обратный эффект: драка охватила всю таверну. Кружки летели, столы переворачивались, и в этом хаосе было столько средневековой непосредственности, что Костя лишь покачал головой.

Воспользовавшись моментом, путешественники незаметно выбрались из таверны и быстрым шагом направились к облаку-времени. Войдя в палатку, они облегчённо вздохнули.

— Такую вкуснятину я никогда не ел, — довольно произнёс Николай, любитель хорошо покушать. Он потрогал живот и мечтательно закатил глаза, и в этом жесте было столько простой, человеческой радости, что все невольно улыбнулись.

— Всё хорошо, но здесь мы больше не получим никакой нужной нам информации. Нам надо отправиться в тысяча сто восемнадцатый год, в Иерусалим. В этом году образовался орден тамплиеров. Там с большей вероятностью мы узнаем о Святом Граале, — предположил Ганс. Он уже пришёл в себя и говорил с той особенной собранностью, которая появлялась в нём, когда речь шла о деле.

— Тогда готовься к встрече, Ганс, — предупредил Жора.

— Ты думаешь, я опять увижу своего предка? — спросил Ганс,испытывая тот особенный страх, который бывает не перед опасностью, а перед встречей, к которой не готов.

— Бедный Гансик! — пожалела Елена. — Сначала мы как снег на голову из будущего. Теперь Жак из прошлого.

Ганс вздохнул и с благодарностью посмотрел на неё.

— У нас складывается интернациональная вневременная команда, — заметила Женя.

— Для выполнения такой сложной миссии, наверное, так и надо, — подтвердил Костя.

— А Ганс, молодец, не растерялся! «Брат! Братишка! Наконец-то провидению было угодно устроить встречу!» — смеясь, передразнил Жорик, и в его передразнивании не было насмешки — была та братская фамильярность, которая появляется, когда человек становится своим.

Все долго смеялись, вспоминая встречу Ганса с Жаком, и этот смех был не просто радостью — он был клеем, который держал их вместе.

***

Облако-времени перенесло их в Иерусалим тысяча сто восемнадцатого года.

Они оказались за городом. Выйдя из укрытия в тех же восточных костюмах, они направились к дворцу Иерусалимского короля Балдуина Второго. Королевский дворец стоял на месте знаменитого храма Соломона, и в самом этом факте было что-то, что заставляло Колн задуматься: сколько слоёв истории лежит друг на друге, и каждый следующий строится на костях предыдущего.

На подходе к дворцу они зашли в таверну. Она была полна рыцарями-тамплиерами в белых плащах с красным крестом. Они что-то праздновали, и в их праздновании была та особенная торжественность, которая отличает людей, осознающих, что они стоят у начала чего-то большого.

И среди них друзья увидели ещё более располневшую фигуру Жака. Выглядел он уже почти стариком, но глаза его горели тем же огнём, что и двадцать лет назад. Они приняли облики постаревших купцов. Жак, узнав их, позвал рукой, и в этом жесте было столько радости, словно он ждал их все эти годы.

— Куда же вы тогда пропали, Жан? — обнимая Ганса, спросил Жак. Он обнимал его крепко, по-медвежьи, и в этом объятии было не просто радость — было облегчение человека, который боялся, что больше не увидит «брата».

— Приветствую тебя, Жак! Я купец, и драки мне не по душе, — оправдывался Ганс, обнимаясь с предком.

— Ах ты, торговая душа! — воскликнул Жак, по-дружески хлопая Ганса по плечу. Хлопок был настолько сильным, что Ганс покачнулся, но не обиделся — он понимал, что для Жака это и есть объятие.

— У вас, я посмотрю, праздник, — подал голос Костя.

— Да вы что, не знаете? Молодой король дал согласие на основание монашеского объединения — братства монахов-воинов — и выделил под нужды большое здание. Патриарх дал своё пасторское благословение. Мы уже седьмой день празднуем это событие! — поведал Жак, и в его голосе звенела гордость человека, который участвует в создании истории.

— Так, твой друг Жерар добился своего? — наивно спросил Ганс.

— Ты что? Я смотрю, не в курсе наших дел? Ну точно, торговая душа! — удивлённо воскликнул Жак. — Жерар основал орден госпитальеров, и Папа римский дал «святому братству» статус монашеского ордена. Но вскоре Жерар умер. И Гуго де Пайен с девятью товарищами провозгласил собственную цель — охранять с оружием в руках паломников по пути из морского порта Яффа в Иерусалим — и образовал новое братство тамплиеров.

— Почему вы зовётесь тамплиерами? — поинтересовался Николай.

— Так, тамплиер означает «рыцарь Храма». А королевский дворец стоит на месте знаменитого храма Соломона. Нас ещё называют храмовниками, — жестикулируя, ответил Жак.

— Говорят, что Храмовая гора считается центром Мира, и в храме Соломона хранилась таинственная Чаша Грааля, — тихо произнёс Ганс. Он спросил это так тихо, что даже Жора, сидевший рядом, едва расслышал.

— Тихо! Жан! Это великая тайна! Но тебе я скажу, — подвыпивший Жак наклонился к уху Ганса, и в его шёпоте было столько благоговения, что все поняли: речь идёт о чём-то, что для Жака важнее жизни.

Они ещё долго пировали в таверне, но на этот раз обошлось без драк. Чувствовалась строгая организация — тамплиеры уже не просто рыцари, а братья, подчинённые единой воле.

Жак устроил их на ночлег в монастыре. Девушки с удивлением смотрели на матрацы, набитые соломой.

— Ничего! — заметив их смущение, сказал Толик. — Говорят, на них полезно спать. Как в стогу сена.

— Ладно, нам не привыкать. Хуже гусениц уже ничего не будет, — вздохнув, проговорила Женя. Девушки кое-как улеглись в соломенных постелях, и в этом «кое-как» было больше смеха, чем неудобства.

Когда все затихли, Костя негромко позвал:

— Ганс, рассказывай, о чём с тобой шептался Жак.

Ганс сел, обхватив колени, и заговорил тем особым тоном, который появляется у человека, когда он передаёт не просто информацию, а тайну:

— В общем, так. Чаша Святого Грааля досталась Соломону от человека, предки которого прибыли в своё время из погибшего полярного материка. После разрушения Иерусалима Чаша перешла некоему тайному обществу. И это общество помогло Гугону де Пайену организовать братство тамплиеров, но с условием, что тамплиеры станут хранителями Святой Чаши Грааля. Они дали клятву этой Чаше и надёжно спрятали её. В ней заключена особая, в тёмных руках очень опасная энергия.

— Уже горячо, — потирая руки, проговорил Жорик.

— Хорошо, но как нам убедить Гуго де Пайена раскрыть нам тайну месторасположения Чаши? — спросила Зоя.

— Никак. Он дал клятву этой Чаше, — ответил Ганс.

— Жак видел Чашу, давал ей клятву? — поинтересовался Николай.

— Да, — оживился Ганс. — Семь дней назад они во дворце получили согласие короля на основание монашеского братства монахов-воинов, получили пасторское благословение и дали клятву Чаше.

— Интересно, что за общество помогло организовать орден храмовников? — спросила Женя.

— Корни этого таинственного общества тянутся в глубь веков, в древний Египет и ещё глубже — в погибшую Атлантиду, — ответил Константин. — Это общество хранило древние, очень опасные знания, а Святая Чаша Грааля является одной из составляющих этих знаний. Для её охраны оно и организовало орден храмовников. Он развивался под их пристальным наблюдением. Но быстро накопленные огромные богатства развратили членов ордена, и они, подзабыв клятву, данную Чаше, стали посматривать на неё как на средство добычи абсолютной власти над миром. А это не входило в планы древнего тайного общества.

— Выходит, именно это древнее тайное общество и организовало травлю им же взращённого и вышедшего из-под контроля ордена храмовников, — догадался Николай, — используя при этом лютую зависть к богатствам тамплиеров французского короля Филиппа Красивого.

— Власть не любит, когда кто-то богаче её и покушается на неё, — проговорила Елена.

— Лена, ты права. Бедные рыцари Храма Соломона всего за несколько лет превратились в мощную силу, с которой вынуждены были считаться даже короли. А кому это понравится! Вот Филипп Красивый однажды и разослал письма с королевской печатью по всей Франции. Было приказано вскрыть в пятницу тринадцатого октября. Операция удалась. Вся верхушка во главе с магистром была арестована, — добавил Костя.

— Да, их обвинили в ереси. Пытками от них добивались раскрытия места хранения их несметных сокровищ и Святой Чаши Грааля. А когда вспыхнул огонь, последний Великий Магистр проклял короля и папу. Пророчество сбылось. Уже в апреле умер папа, а в ноябре, в жестоких муках, и король, — завершил грустную историю Ганс. Он говорил тихо, и в его голосе звучала та особенная горечь, которая бывает у человека, рассказывающего о трагедии, в которой замешаны его предки.

— Интересно, а они выбили от рыцарей показания? — спросил Толик.

— Предания гласят, что престарелые члены ордена не выдержали пыток и кое-что рассказали. Но когда пришли за сокровищами, их там уже не было, — ответил Ганс.

— А Святая Чаша Грааля? — спросила Зоя.

— Тайна, покрытая мраком, — отозвался Ганс, пожимая плечами.

— Ни в коем случае нельзя допустить попадания Чаши в тёмные руки. Нам необходимо попасть во дворец в то время, когда рыцари давали клятву Чаше! — воскликнул Николай.

Согласившись с ним, команда мгновенно перенеслась во дворец. Они оказались в пустом зале, за дверями которого слышалась громкая французская речь, призывающая дать клятву Святой Чаше.

Костя в костюме тамплиера вышел из облака. Он ужом пролез в тронный зал — быстро, бесшумно, с той выверенной точностью, которую вколотил в себя годами тренировок. В зале замерли коленопреклоненные тамплиеры, и в их застывших позах было столько благоговения, что воздух казался твёрдым.

Молодой король, разодетый как фазан в пух и прах, стоял около трона и в высоко поднятых руках держал необычную Чашу средних размеров. Она, озаряя всё вокруг, испускала неземной розовый свет — не яркий, не режущий, а мягкий, живой, будто изнутри Чаши билось чьё-то доброе сердце. Приглядевшись, Константин понял, что Чаша вырезана из цельного кристалла необыкновенной красоты, и в этом кристалле, как в воде, отражалось не лицо, а душа того, кто на него смотрел.

Костя также стал на колени. От тамплиеров отделилась фигура властного человека. Это был Гуго де Пайен — высокий, сухой, с лицом, вырезанным из камня, и глазами, в которых горел не огонь фанатизма, а холодное, осознанное пламя человека, знающего, зачем он здесь. Он подошёл к пастору и наклонил голову. Король передал Чашу пастору. Пастор, взяв Чашу, подержал её над Гуго де Пайеном, затем дал Великому Магистру поцеловать её. Магистр, с большим благоговением взяв Чашу в руки, приподнял её и произнёс клятву. Эту клятву произнесли все присутствующие в зале тамплиеры, и их голоса слились в единый гул, который заставил стены задрожать.

Из Чаши медленно выплыло розовое облако и трансформировалось в женщину неземной красоты. Она стояла, не двигаясь, и от неё исходил тот же розовый свет, что и от Чаши, — тёплый, живой, будто она была не видением, а живым существом, которое решило показаться людям. Все тамплиеры замерли от благоговейного испуга — не страха, а того особенного оцепенения, которое бывает, когда человек сталкивается с тем, что больше его понимания.

Взгляд Кости встретился с взглядом таинственной незнакомки. Она, слегка улыбнувшись ему, кивнула головой — как бы в знак согласия его мыслям. И в этом кивке было всё: и разрешение, и поддержка, и обещание, что то, что он сейчас сделает, — правильно. Затем она мгновенно исчезла в Чаше, и свет стал чуть гуще.

Придя в себя, Гуго де Пайен, окутав Чашу в королевскую красную мантию, передал её толстому тамплиеру, что-то коротко приказав ему. Костя узнал в толстяке Жака — того самого, колобка, которого он встретил в Константинополе. Жак быстро направился к выходу из зала, и в его походке была та особенная деловитость, которая бывает у человека, получившего приказ, который не обсуждается.