Созидатели. Лемуриец Когда легенды становятся судьбой

— А разве вы не знаете, что Орден был создан ещё раз? Но в начале сороковых годов он был распущен гестапо, — рассказал немец, и в его голосе зазвучала новая нота — не просто знание, а готовность довериться.

— Правильно! Зачем он им! Ведь вождям Рейха прежде всего нужна мировая власть, — осторожно проговорил Костя, и в этом «осторожно» был расчёт: он не давил, а давал Гансу возможность раскрыться самому.

— Именно поэтому Рейх настойчиво ищет средства, чтобы сделать эту власть вечной. Он пытается разбудить чёрно-магические сверхспособности человеческой психики, которые позволили бы ему манипулировать сознанием завоеванных народов. Для этой цели он обратил своё внимание на Тибет, — выдержав взгляд Кости, высказался новый знакомый. И в этом взгляде, который он выдержал, было больше мужества, чем в любом подвиге: он открылся, зная, что за это могут убить.

— Гитлер мыслит Вторую мировую войну как отзвуки космической битвы Огня и Льда, где он выступает на стороне Огня, — продолжил Костя.

— А победил Лёд. У самых границ Москвы превосходящие по силе фашистские войска были «обездвижены» небывалым морозом. Он ударил после молебна перед чудотворной иконой Богоматери, — отозвался Николай, и в его голосе прозвучала не гордость, а благодарность — тихая, глубокая, как молитва.

— Кто вы? — неожиданно вскочив, спросил Ганс. В этом вопросе было столько напряжения, что воздух вокруг будто загустел. Он смотрел на них не с недоверием, а с отчаянной надеждой — как человек, который слишком долго ждал, что кто-то придёт и скажет правду.

— А ты? — в свою очередь, спросил Коля, и в этом встречном вопросе было не уклонение, а уважение: «Сначала ты, потом мы».

— Я антифашист! — заявил немец, и в этом заявлении было всё: и его род, и его образование, и его боль, и его выбор. — Но вы тоже не те, за кого себя выдаёте!

— Ганс, мы из будущего, две тысячи двенадцатого года, из России. Выполняем очень важную миссию. Нам нужна твоя помощь, — ответил Коля, и в его голосе не было ни пафоса, ни колебания — только та особенная простота, которая бывает, когда человек говорит правду, и правда сама звучит сильнее любых украшений.

Немец был шокирован. Он сидел неподвижно, и по его лицу пробегали тени — не недоверия, а осознания: всё, о чём он мечтал, всё, ради чего рисковал, вдруг обрело смысл.

— Мы победили Гитлера, — продолжил Константин. — Вторая мировая война закончилась в тысяча девятьсот сорок пятом году полным разгромом фашистской Германии. Наши войска, освободив всю Европу от фашистского сапога, дошли до Рейхстага и водрузили на нём флаг Победы. Мы празднуем священный День Победы девятого мая. Эта война была оплачена кровью миллионов людей. Память о них священна! Но, поскольку мир лежит в грехе, над ним часто сгущаются тучи, и в критический момент появляются люди, на которых возлагается особая миссия, миссия по спасению. В наше время, сейчас наступил такой момент. И вот мы здесь.

На его суровом, окаменевшем лице глаза горели неземным огнём, выдавая в нём мощную духовную силу. Из глаз Ганса тихо потекли слёзы радости — не отчаяния, а того особенного облегчения, которое приходит, когда ты узнаёшь, что твоя борьба не была напрасной.

— Вы победили проклятого Гитлера? Я знал, что так и будет! — сглотнув, воскликнул Ганс, и в этом «я знал» было столько одинокой, выстраданной веры, что Жора отвернулся, чтобы никто не видел его глаз. — Чем я могу вам помочь? Полностью рассчитывайте на меня!

— Нас интересует тот ангар. Что там? — спросил Толик, и в его голосе звучала та охотничья собранность, которая появлялась в нём каждый раз, когда цель была близко.

— В ангаре находятся летательные аппараты. Они были созданы по чертежам из Тибета. При их создании использовались тонкие энергии, а по-простому — чёрная магия, — ответил Ганс, и в его голосе не было драматизма — только усталость человека, который слишком близко подошёл к тьме и увидел её изнутри.

— Ты был там? Видел их? — нетерпеливо спросил Жора, и в его нетерпении не было легкомыслия — была та жажда действия, которая не давала ему сидеть на месте.

— Да, я принимал участие в их создании. При этом мне пришлось столкнуться с Тёмной стороной. Меня спасла только вера. Остальные не выдержали и свихнулись, — грустно ответил Ганс. В этом «спасла только вера» было всё: и его крестик, и его молитвы, и его антифашизм — всё, что держало его, когда тьма пыталась его проглотить.

— Ты можешь нарисовать подробную схему ангара? — строго спросил Костя, и в этой строгости был не приказ, а доверие: «Я знаю, что ты сможешь».

— Я могу привести вас туда. Там находятся три аппарата, — забеспокоился Ганс, и в этом беспокойстве был не страх, а желание быть полезным. — И если возможно, примите меня в свои ряды.

— Мы путешествуем во времени, и если ты готов составить нам компанию, то мы будем только рады этому, — высказал всеобщее мнение Жорик, и в его голосе звучала та простая, русская теплота, которая принимает человека без проверок, если чувствует в нём правду.

Весь вечер был посвящён подготовке к броску в таинственный ангар. Ганс рисовал схемы, Костя уточнял детали, Толя прикидывал подходы, а Жора и Коля молча слушали — и в этом молчании было больше понимания, чем в любом обсуждении.

— Хочу вас предупредить, что по ночам ангар охраняют странные ребята ростом в два с половиной метра свирепого вида, — с опаской сказал Ганс, и в его голосе прозвучал тот особенный холод, который бывает у человека, который видел этих «ребят» и до сих пор не может забыть.

— Не беспокойся, дружище, мы тоже не лыком шиты. А эти ребятки, скорей всего, атланты, вышедшие из сомати, — предположил Толя, и в его голосе не было бравады — было знание, добытое в разговорах у костра, которое теперь пригодилось.

— Ганс, сможешь для себя найти офицерскую форму? — спросил Костя. В его голове уже родился план проникновения в ангар, и в том, как он спросил — коротко, деловито, — чувствовался человек, который привык планировать на три шага вперёд.

— Легко! — весело ответил немец, и в этой лёгкости вдруг проступила та сторона Ганса, которую они ещё не видели: не учёный, не антифашист, а человек, для которого риск — не бремя, а вызов.

***

Под покровом ночи команда из пяти человек в офицерских мундирах вышла из барака. Солдаты, охранявшие барак, вытянувшись, отдали им честь — и в этом отдании чести было столько слепого, автоматического послушания, что Жора едва удержался от горькой усмешки: вот так и работает система — не думая, не спрашивая, просто выполняя.

Перебрасываясь краткими немецкими фразами, четыре офицера направились в сторону ангара, а пятый — в лес. Костя шёл первым — уверенно, как человек, который знает каждый шаг. Коля — вторым, и в его походке была та особенная тяжесть, которая появляется, когда ты несёшь не только оружие, но и ответственность за всех. Толя и Жора замыкали строй, и Жора то и дело оглядывался — не из страха, а из привычки, которую вколотил в них Костя: «Никогда не теряй обзор».

Ганс знал, куда идти. Углубившись в лес, он подошёл к замаскированной яме, в которой начинался подземный ход, ведущий к ангару. Его выкопали рабочие-антифашисты, и в этом факте было столько тихого героизма, что Жора, узнав об этом, подумал: «Они тоже были миссионерами, только не знали об этом». Ганс ползком двинулся к ангару, и в его движениях была та аккуратная, выверенная точность, которая бывает у людей, привыкших работать в темноте.

В это время молодые люди подходили к КПП ангара. Они выглядели великанами — костюм-шапочка мгновенно считал мысль Кости и транслировал образ: огромные, грозные, в чёрной форме. Охранники в ужасе пропустили их, и в этом ужасе не было ничего героического — только животный инстинкт: не связываться с тем, чего не понимаешь.

— Что они делали за территорией ангара? — недоверчиво спросил один из них, когда «великаны» прошли, и в его голосе звучала не злость, а попытка объяснить необъяснимое.

— Не знаю. Но лучше с ними не связываться, — испуганно ответил его коллега, и в этом «лучше не связываться» была вся суть оккупационного режима: страх, который держится не на силе, а на непонимании.

А великаны, спокойно пройдя КПП, завернули за угол ангара и дальше шли уже в образе известных учёных. Костюм мгновенно перестроился, и каждый из них почувствовал, как меняется осанка, походка, выражение лица — будто кто-то надел на них не просто другую одежду, а другую личность.

Навстречу им, распространяя вокруг себя затхлый могильный запах, шёл зомбированный великан. Бросив на них безразличный взгляд, зомби направился дальше. Его длинные руки держали странный жезл, и в этом жезле было что-то живое — он пульсировал, будто билось чужое, нечеловеческое сердце.

— Видели? — спросил Жора, и в его голосе, обычно весёлом, звучал тот особенный, глухой ужас, который приходит, когда ты видишь то, о чём только читал. — У него между пальцами чуть заметные перепонки.

— А какие глаза! — подхватил Толя. Он смотрел вслед зомби, и в его взгляде охотника мелькнуло то самое чувство, которое бывает, когда ты встречаешь зверя, которого не можешь классифицировать.

— Тихо! — одернул их Костя, и в этом «тихо» было не раздражение, а сигнал: мы на чужой территории, и любая ошибка может стать последней.

Дальнейший путь они продолжили молча, и в этом молчании каждый слышал своё сердце — и чужое, то, что билось в стенах ангара, в жезле зомби, в мерцающем свете, который пробивался из-под двери.

В ангаре им открылась необычная картина. Три НЛО средней величины парили над углами начертанного на полу треугольника. Они испускали призрачный, мерцающий свет, который давил на голову и хватал за горло. Становилось жутковато — не от страха, а от того особенного ощущения, которое бывает, когда ты понимаешь: это не должно существовать, но существует.

Жора хотел сказать что-то, но слова застряли в горле. Толя инстинктивно потянулся к оружию. Коля сжал крест на груди. Костя замер, и в его замерзании было то особенное состояние бойца, который оценивает противника за долю секунды.

Неожиданно появилась фигура в чёрном балахоне с капюшоном на голове. Она возникла не из двери, не из тени — она просто появилась, как будто воздух сгустился и обрёл форму.

— Зачем явились? — гневно прокричала она противным скрипучим голосом, сверкая глазами из пустоты капюшона. И в этом голосе не было человеческого — только что-то древнее, злое, терпеливое, как ржавчина.

— Кто ты? — спокойно спросил его Костя, и в этом спокойствии было больше силы, чем в любом оружии: он не боялся, и это было главным.

— Неважно! А вы — незваные гости из будущего, — бросая огненный шар в их направлении, ответил незнакомец. Злобно шипя, шар ударил Колю в грудь. Но костюм, приняв весь удар на себя, погасил его и оттолкнул шар в сторону колдуна. Коля только слегка покачнулся — не от удара, а от удивления: он впервые ощутил, как технология, созданная людьми, противостоит силе, которая людьми не создана.

— Неплохо! — проговорил колдун, ловя шар и гася его. И в этом «неплохо» было не восхищение, а холодная оценка: он измерял их силу, как измеряют врага перед боем.

Костя внезапно и молниеносно оказался около мага. Схватка плавно перешла в иную плоскость сознания. Друзья видели только мелькание теней — и в этом мелькании было что-то одновременно красивое и страшное, как танец, каждый шаг которого может быть последним. В ангаре, кроме них, никого не было. Все происходило мгновенно и в полной тишине, что придавало происходящему нереальный оттенок. Ожесточённая схватка шла на равных — Костя двигался с той отточенной точностью, которую выковали годы тренировок, а маг — с текучей, нечеловеческой грацией существа, которое помнило больше, чем помнит любой человек.

Но постепенно движения противников становились всё медленнее, будто время в ангаре начало загустевать, и каждый удар, каждый уклон требовал всё больше сил.

— Стреляйте! Коля, Толя, стреляйте! — прокричал Жора. Он внимательно следил за боем, и в его крике не было паники — была та хладнокровная расчётливость, которая появляется, когда страх уступает место действию.

Николай и Анатолий выстрелили одновременно, но промахнулись — маг исчез на миг и вновь появился между парящими тарелками. Сидя на корточках, он принялся совершать магические пасы, и в этих движениях было что-то ритуальное, древнее, как сама тьма. Вслед за его руками из середины треугольника появились клубы чёрного дыма. Распространяясь по ангару, дым мгновенно принял форму огромного чёрного кулака, и этот кулак был не просто дымом — он был оружием, живым, злым, целенаправленным. Выстрелы не причиняли ему вреда: лучи проходили насквозь, как свет сквозь туман, и кулак лишь уплотнялся после каждого выстрела.

Жора закричал — не от страха, а от бессилия: он привык, что его оружие решает проблему, и впервые столкнулся с тем, что оно бесполезно. Коля снова выстрелил — и снова без результата. Толя стиснул зубы: охотник в нём кричал, что нужно целиться в хозяина, а не в его порождение, но маг двигался так, что поймать его в прицел было невозможно.

И тогда, в этой неразберихе, когда все смотрели на мага, на дым, на кулак, — еле заметная фигура мага покачнулась и рухнула. Дым мгновенно ушёл в середину треугольника, будто втянутый невидимым пылесосом. Из спины повергнутого колдуна торчала рукоятка ножа. Все увидели улыбающегося Ганса — и в его улыбке не было торжества, а только тихое, глубокое удовлетворение человека, который только что сделал то, ради чего жил.

— Вовремя! — радостно проговорил Жора, обнимая обретённого друга, и в этом объятии было всё: и благодарность, и облегчение, и то особенное чувство, которое возникает, когда ты понимаешь, что рядом — не просто знакомый, а брат.

— Спасибо! Ты молодец! — воскликнул Константин, благодарно пожимая Гансу руку, и в его рукопожатии было не просто благодарность, а признание: «Ты один из нас».

— Да ладно вам, — скромно ответил Ганс, и в его смущении было столько неподдельной, живой человечности, что все невольно заулыбались. — Нам пора!

Он наклонился к безжизненному телу мага и вытащил свой нож. Тело, рассыпавшись, исчезло — не с криком, не с шипением, а просто растворилось, как растворяется кошмар, когда ты просыпаешься.

— Фу! — скривился Жора, и в этом «фу» было не отвращение к смерти, а к тому, как она выглядела: слишком просто, слишком быстро для существа, которое казалось непобедимым.

Анатолий в это время рассматривал нож Ганса. Он держал его бережно, как держат редкую вещь, и в его глазах охотника горел тот особенный свет, который появляется при встрече с настоящим, неординарным оружием.

— Какой необычный нож. Видно, из дорогой стали. Что за иероглифы на нём? — спросил он, любовно поглаживая рукоятку ножа.

— Этот нож достался мне по наследству от далёкого предка. Можно сказать, что он волшебный, — с гордостью отметил Ганс, и в этой гордости не было хвастовства — только уважение к роду, который передал ему не просто оружие, а защиту.

— В наших рядах ещё один меткий стрелок! — обрадовался Толик, и в его радости было то особенное чувство, которое бывает у охотника, нашедшего родственную душу.

— Пора тарелки отправлять вслед за их создателем! — воскликнул Костя, и в его голосе зазвучала та особенная, командирская решимость, которая не оставляет времени на сомнения.

С этими словами он установил в середине треугольника небольшое адское устройство — маленькое, невзрачное, но от которого веяло такой разрушительной силой, что даже Жора, привыкший к Костиной технике, отступил на шаг.

— Уходим, быстро! — приказал Константин, и в этом «быстро» не было паники — была та commanding уверенность, которая отличает командира от начальника: командир идёт первым, а начальник — последним.

Все гуськом спустились в подземный ход и через некоторое время оказались в лесу. Воздух леса показался им невероятно чистым, сладким, как вода после жажды — будто сам лес выдохнул с облегчением, когда они вышли из ангара.

Тихо перебравшись на взятом у немцев напрокат катере на маленький островок, команда вскоре оказалась в невидимой палатке в окружении счастливых девушек. Девушки бросились к ним — Лена обняла Колю так крепко, будто он вернулся с войны, Зоя схватила Толю за руки и молча смотрела в его лицо, проверяя, все ли на месте. Женя хлыстом обняла брата и тут же отстранилась, делая вид, что просто проверила, жив ли он.

Но, увидев незнакомца в немецкой форме, девушки дружно взяли его на мушку. Их руки были тверды, а взгляды — ещё твёрже, и в этой твёрдости было то особенное, женское мужество, которое появляется, когда нужно защищать своих.

— Спокойно! Спокойно! Здесь все свои. Знакомьтесь — наш новый друг Ганс. Он, по сути, спас нас, — проговорил Коля, представляя Ганса. И в том, как он это сказал — «спас нас» — было больше, чем просто описание: это было признание, что без Ганса они бы не справились.

Смущённый пристальным вниманием девушек, раскрасневшийся Ганс с удивлением осматривался по сторонам. Он видел палатку, которая выглядела как палатка, но ощущалась как нечто большее — как корабль, который может плыть сквозь время. Он видел девушек, которые держали оружие так, будто родились с ним, и которые смотрели на него с тем особенным выражением, которое бывает, когда встречаешь человека, о котором много слышал, но не видел.

Костя, посмотрев на часы, прокричал:

— Быстро отсюда убираемся! Сейчас здесь такое начнётся! — и в этом «такое» не было преувеличения — было знание, что взрыв, который они оставили, скоро превратит ангар и всё, что в нём было, в кратер.

— Куда двигаем, Коля? — спросил он, и в этом вопросе чувствовалось не подчинение, а доверие: «Ты знаешь, куда, я веду, как».

— К тамплиерам, у них Чаша Грааля. Да, именно туда! — уверенно проговорил Николай. Он сказал это так, будто давно знал — и только ждал момента, когда это знание понадобится.

— А какую местность представлять для перемещения? — спросила Лена, с интересом рассматривая толстячка Ганса. В её взгляде не было враждебности — было то мягкое, женское любопытство, которое появлялось при знакомстве с каждым новым человеком. Бедный Ганс не знал, куда себя деть от пристального внимания такой красотки.

— Ленка! Не смущай Ганса! Ему и так нелегко общаться с будущими потомками! — прикрикнул на неё Жорик, и в его голосе звучала та братская забота, которая маскируется под ворчание.

— Ганс, ты уже понял, что находишься в своеобразной машине времени. Для перемещения необходимо вместе думать о том месте, куда мы хотим попасть. А Николай при помощи пульта в виде древней золотой пластинки переместит нас в прошлые времена, — кратко объяснил ситуацию Костя, и в этом «кратко» была вся его суть: не лишнего слова, не лишнего жеста.

— Тогда думаем об Аравийской пустыне, — предложил заинтригованный Ганс. В его голосе звучала та особенная, детская готовность, которая появляется у человека, который только что узнал, что мир больше, чем он думал, и хочет увидеть всё сразу.

— Принято, — ответил Коля, нажав на пульт.

Облако накрыло их. Любимые запахи. Вогнутые зеркала. Воронка. Миг.

И их не стало.

Глава 10 Чаша Грааля

Друзья мгновенно перенеслись. А в Германии, на острове Узедом, произошло невероятное событие. Мощный взрыв вызвал схлопывание пространства и времени. Ангар вместе с тарелками и великанами провалился в небытие. На его месте оказалась цветущая поляна — ромашки, клевер, одуванчики, — будто его никогда и не было.

Растревоженные немцы, ничего не понимая, бегали из стороны в сторону, тыча пальцами в то место, где ещё минуту назад стояло бетонное сооружение с тройным периметром охраны. В ставку Гитлера понеслось сообщение о таинственном происшествии. Гитлер, выслушав доклад, долго молчал, а потом приказал не распространяться об этом мистическом случае, приняв его за гнев богов. И в этом решении было больше страха, чем мудрости: фюрер, который претендовал на роль сверхчеловека, впервые столкнулся с силой, которую не мог ни понять, ни контролировать.

А команда тем временем оказалась в средневековье, в Аравийской пустыне, среди паломников, шедших на Святую Землю. Они сидели в своей палатке, окутанные невидимым облаком, и первый, кто подал голос, был Ганс.

— Уже прибыли? — сглотнув слюну, спросил побледневший Ганс. Он сидел на земле, обхватив колени, и его лицо имело тот особенный зеленоватый оттенок, который бывает у людей, впервые переживших перемещение во времени. Ганс был не из тех, кто боится признать слабость, но и не из тех, кто ею бравирует: он просто чувствовал себя плохо и говорил об этом прямо.

— Да, — оглядываясь, ответил Жора. Он уже привык к переходам и реагировал на них с лёгким раздражением, как на назойливую тряску в автобусе. — Ганс, с тобой всё в порядке?

— Нормально. Немного подташнивает, но уже проходит, — выдавив подобие улыбки, ответил Ганс. Улыбка вышла кривой, но тёплой, и в ней было больше мужества, чем во многих храбрых речах: он не жаловался, а успокаивал.

— Интересно, какой запах ты ощущал при перемещении? — поинтересовалась Зоя. Она уже раскрыла дневник и держала ручку наготове, как репортёр, который знает, что каждый новый участник — это новая глава.

— Запах баварских сосисок, — смеясь, ответила за Ганса Женя. Она сказала это так уверенно, будто сама его чувствовала.

— Точно! А откуда ты догадалась? — недоуменно спросил Ганс. Его глаза округлились, и в этом удивлении было столько искреннего, мальчишеского изумления, что все грохнули от смеха.

— Дело в том, Ганс, что при перемещении каждый ощущает свой любимый запах, — смеясь, уточнила Зоя. — У Жоры — костёр, у Лены — море, у меня — розы.

— А у меня — лаборатория, — тихо добавила Женя, и в её голосе прозвучала та особенная гордость, которая бывает у человека, чей любимый запах — это запах работы.

Ганс покачал головой, и в этом жесте было столько растерянности и одновременно принятия, что Жора хлопнул его по плечу:

— Привыкнешь, колобок. Мы тоже поначалу зеленели.

— Тише вы, — прикрикнул Костя. Он не повышал голоса, но все мгновенно замолчали, потому что в его тоне была та команда, которую не обсуждают. — Мы в пустыне среди паломников, они обессилили на горячем песке.

Все посмотрели наружу. Паломники — мужчины, женщины, дети — лежали и сидели на раскалённом песке, и в их позах было столько безнадёжности, что даже Жора, обычно неисправимый весельчак, посерьёзнел.

— Видно, у них давно закончилась вода, — предположила Женя. Она с жалостью смотрела на паломников, и в её взгляде не было сочувствия издалека — было то острое, физическое ощущение чужой беды, которое не даёт стоять в стороне. — Бедные, они пересохшими губами ловят горячий воздух! Надо им помочь!

Но в это время Зоя, кого-то увидев, воскликнула:

— Кто это?

Все повернули головы. На одном из холмов стоял сияющий всадник в белых одеждах. На его балахоне красовался огненный восьмиконечный крест ордена Храма. Он не двигался — просто стоял, и от него исходил свет, который был не отражением солнца, а чем-то собственным, внутренним, как будто сам всадник был источником.

Рыцарь молча приблизился к паломникам. Его конь шёл по песку, не оставляя следов, и в этой детали было что-то нереальное, но не пугающее, а успокаивающее. Он властным жестом указал им дорогу. От него повеяло прохладным бризом — и этот бриз был настолько реальным, что Лена, стоявшая дальше всех, почувствовала его на лице и закрыла глаза от облегчения.

Оживший караван направился в том направлении, которое указал рыцарь. Паломники поднимались медленно, как люди, которые уже простились с жизнью и вдруг получили её обратно.

Друзья, скрытые облаком, последовали за ним. Всадник весь день проскакал рядом с караваном — молча, не оборачиваясь, не вступая в разговоры. Он был не провожатым, а стражем, и в этом различии — вся суть: провожатый показывает дорогу, а страж ведёт и защищает.

Но вечером он развернулся и медленно направился к заходящему Солнцу, растворяясь в его лучах. Женя, наблюдавшая за ним, тихо прошептала:

— Он ушёл, как уходят ангелы — не прощаясь.

Караван двигался ещё немного, пока не набрёл на оазис с благодатной водой. Паломники бросились к источнику, и их крики радости были слышны даже сквозь облако.

— Ганс, а мы точно попали во времена тамплиеров? — задумавшись, спросил Костя. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на оазис с тем особенным выражением, которое бывает у командира, который понимает: цель близка, но не достигнута.

— По всей видимости, нет, — Ганс смущённо потёр лоб. — Я промахнулся во времени. Папа Климент Пятый уже упразднил орден. Остались лишь его призраки.

— Промахнулся! — Жора хлопнул себя по колену. — Ганс, ты же историк! Как можно промахнуться?

— Легко, — философски вздохнул Ганс. — Когда ты думаешь о баварских сосисках, а не о датах.