Ангелы

– Она тебя зовёт! – из кабинета вышел бледный парень из 2А.

Я даже не помнил, как его звали, да и, честно говоря, мне было наплевать. Я кивнул ему и вошёл в кабинет. Спиной я чувствовал пожирающий взгляд Розы, а в ушах всё ещё раздавались наплевательские смешки Люца. «Да плевать», – подумал я и растянулся в слащавой улыбке, глядя на Лафортаньяну. Эта гадина в женском обличье тоже сидела с блаженной улыбкой.

– Здравствуйте, мистер Прей! – спокойным голосом сказала она. – Вот мы с вами и встретились!

От последнего предложения мне захотелось смеяться. Это был не просто намёк, а явная угроза, злорадное предупреждение: если я каким-то чудом и сдам этот чёртов экзамен, то за это чудо буду расплачиваться все оставшиеся пять лет. А какого чёрта меня это вообще должно было волновать? Лафортаньяна и существовала в вузе для того, чтобы довести половину студентов до безумия, до морального исступления, а другую – просто уничтожить. Но стоит отдать ей должное: у неё не было любимчиков! Она всех одинаково ненавидела, чтобы никто не ревновал. Так что я смирился со своей участью быть говном в присутствии профессорши.

– Я ждал этой встречи, профессор! – я почти не соврал.

Я действительно ждал. Только вот не припоминал, чтобы меня переполняли по этому поводу радостные чувства. Зато, глядя на неё, я точно понимал: злорадство затопило её всю, полностью. Что за идиотизм? А с другой стороны, ей вообще ничего и не надо было – лишь бы поиздеваться над студентами.

Внезапно в голову, как всегда в самый неподходящий момент, ворвалась мысль о Розе. Я сел на стул, откинулся на спинку и закрыл глаза. Я не хотел думать о ней, о её мерзком дне рождения, о брате, о том, что угробил целую неделю, чтобы сделать ей приятное… Я хотел, чтобы в моей голове появилась пустота, пропитанная непроглядной чернотой. Порой насладиться темнотой – одно из самых несбыточных желаний. Херня в том, что полную черноту перед глазами проще всего наблюдать, когда только проснулся и пытаешься вспомнить очередной бредовый сон. В тот момент я безумно хотел видеть эту грязную черноту, но видел лишь голубые глаза, наполненные счастьем.

– Вы сюда поспать пришли, мистер Прей? – надо мной нависла Лафортаньяна со стопкой листов в руках. Я медленно открыл глаза и с улыбкой посмотрел на неё.

– Нет, профессор, я вспоминал некоторые нюансы из ваших потрясающих лекций! – мой голос был насквозь пропитан иронией и сарказмом.

На кой чёрт я это делал? Ведь Лафортаньяна была далеко не глупой женщиной… Да надо было быть законченным идиотом, чтобы не понять интонацию моего голоса!

– Смелость, мистер Прей, имеет несколько разновидностей, – улыбчиво ответила она. – Первая – когда человек идёт на медведя с голыми руками, чтобы спасти дорогого ему человека. Вторая – когда ведьма говорит в глаза инквизитору, что она ведьма, потому что гордость не позволяет ей сказать: «Простите, я простой смертный человек». И третья – это человек, который пытается прослыть умным и острым на язык за счёт другого. Как вы понимаете, мистер Прей, третья смелость – самая глупая. Она обычно приводит к тому, что над так называемым смельчаком смеются все, в том числе и тот, из кого пытались сделать тупицу.

Я смотрел на мегеру. Вот оно! Я этого и ждал! Лафортаньяна наконец-то запустила свою машину уничтожения людей. Я улыбнулся, слегка облизнул губы и опустил глаза. Ну что я мог ей ответить? У меня же экзамен… Мне хотелось его сдать. Но после её ответа я уже задумался о будущем результате, который появится в моей зачётке…

– Где ваш брат? – спросила она, раскладывая передо мной пасьянс из билетов.

– Ждёт своего смертного часа… под дверью… как обычно, – пробубнил я, тщательно разглядывая листы.

Я пытался увидеть сквозь бумагу, что написано в билете. Я мечтал увидеть хотя бы одно знакомое слово… Но бумага была очень плотной, совсем не просвечивала, лишая меня последней возможности сдать этот чёртов экзамен.

– Тяните билет, смелее! Представьте, что это медведь, а у вас нет против него никакого оружия, кроме голых рук! И те, навряд ли, помогут… – Лафортаньяна прозрачно намекнула на эпичный конец моего экзаменационного дня.

– Вот этот! – я ткнул пальцем наугад в груду белых листов. Профессор улыбнулась и перевернула билет.

– Третий, – прошептала она и что-то пометила у себя на листке. – Начинайте готовиться, мистер Прей! У вас сорок минут!

Краем глаза я видел, как её круглая задница удаляется от меня. И даже глядя на её пятую точку, я, казалось, видел на ней злостную улыбку и издевку.

Лафортаньяна подошла к двери, и я услышал, как имя, которое я почти проклинал в тот момент, наполнило аудиторию своим звучанием. Брат вошёл в кабинет с самодовольной улыбкой… Мне было тошно… Совсем не хотелось сдавать экзамен, разговаривать с Лафортаньяной, чувствовать рядом присутствие брата…

На тот момент я чувствовал себя жутко уставшим. Я устал от ревности, от постоянных мыслей о том, что Роза может исчезнуть в любой момент. Странно: я любил ее – любил так, как никого и никогда, – но мне так не нравилось заставлять себя верить в любовь, в то, что Роза святая и не способна причинить мне боль… Я должен был научиться доверять Розе, верить, что она отвечает за свои поступки. Я обязан был поверить, что Роза любит меня так же, как и я ее, иначе окажусь в шаге от сумасшедшего дома.

Я посмотрел на билет и улыбнулся: к моему великому удивлению, мне несказанно повезло. На оба вопроса я знал ответы. Я помнил их с тех самых мрачных лекций, на которых Лафортаньяна тыкала своим дьявольским трезубцем в студентов и громко смеялась, объясняя очередную бредовую идею.

Мне вспомнилась лекция, когда Криса Уэлкса, местного низкосортного клоуна и болвана, с жутким позором изгнали из аудитории. На самом деле он просто сидел и аккуратно ел сэндвич под партой. К его несчастью, Лафортаньяна это заметила и вызвала его к доске. После нескольких вопросов, на которые он не смог ответить, профессорша высмеяла его, сказав, что раз он такой тупой, то ему и вправду надо больше есть, чтобы не быть похожим на несчастную козявку, размазанную под партой. Она отправила его в столовую – наедать вес. Крис был красный как рак. Смеялась Лафортаньяна, смеялась вся аудитория… По-другому и быть не могло. Когда смеется тот, от кого ты зависишь, лучше посмеяться с ним вместе, чем потом плакать в одиночестве. Обычно тот, кто смеется как лидер, имеет неслабую власть, а спорить с властью, ничего при этом не имея, – лучше не стоит. Но я всегда пытался, поэтому Лафортаньяна не упускала возможности посмеяться надо мной, заставляя хохотать всю аудиторию. Я никак не мог привыкнуть к тому, что меня постоянно высмеивают, и, наверное, поэтому не переставая хамил и сам пытался над ней поржать. Стоит ли говорить, что у меня ни черта не получалось?

– Мистер Прей, вы готовы отвечать? – ее голос, похожий на ржавый колокольчик, прозвенел на всю аудиторию. Не поднимая головы, я улыбнулся. А что мне еще оставалось делать?

– Который, мэм? – спросил Люц, удивленно хлопая глазами.

– Ваш брат! – Лафортаньяна улыбнулась ему не так, как мне.

Я понимал ту очевидную разницу, которую она провела между нами: по каким-то мифическим причинам Лафортаньяна симпатизировала Люциферу и, как мне казалось, громко меня ненавидела. А мне ничего не оставалось, как только наслаждаться этим.

– Да, профессор, готов! – ответил я, не дожидаясь ее очередного вопроса.

– Прошу вас, Гавриил! – Лафортаньяна указала мне на пустой стул около ее стола.

Я пошел к ней. Эти несколько метров я, казалось, шел целую вечность. Я превратился в окаменелую черепаху, которая давно уже не двигается сама, а перемещается только с помощью ветра и эрозии. Когда я все-таки дополз до стола, то с грустной улыбкой уставился на ее бледное лицо.

– Садитесь! – она разбирала какие-то листы, аккуратно раскладывая их в стопки.

Ее движения говорили только об одном: она нервничала. И в тот момент я чуть не обделался. Она нервничала не потому, что боялась меня, а потому, что была рада вот-вот влепить мне «неуд». Эта мысль не давала ей покоя… и мне уже тоже.

Я медленно опустился на стул и неподвижно уставился на нее. Лафортаньяна, не переставая, ковырялась в бумагах, чем начала меня жутко раздражать. Но что я мог сделать? Ничего.

– Что с вами? Вам плохо? – с долей сарказма и шаловливой улыбкой подняла на меня глаза Лафортаньяна.

– Нет! С чего вы взяли? – быстро спросил я, в действительности пытаясь прийти в себя от внезапного приступа паники.

– Вы бледны как полотно! – усмехнулась она. – Я так понимаю, это не тот цвет, с которым вы родились. Ваш брат выглядит намного натуральнее

Она снова принялась за свое, пытаясь выставить меня жалким ничтожеством перед пятью студентами, оставшимися в аудитории. Я улыбнулся ей в ответ с видом: «Как же ты меня достала, глупая стерва».

– Начинайте! – кивнула она, подперла рукой голову и принялась смотреть в окно, не обращая на меня никакого внимания, словно меня там и не было. В очередной раз она демонстрировала свое превосходство и указывала на мое ничтожное место в этой жизни.

Мой первый вопрос был таким же, как и мой первый долг: о разрушениях в городе. Надо сказать, это было великое счастье. Я мысленно начал перечитывать доклад и тут же стал отвечать. Я говорил медленно, тянул время, иногда откашливался, делал паузы… Лафортаньяне было наплевать. Она даже не скрывала этого! Скука, ползающая по ее лицу, жутко меня бесила. Но моя участь была такова – глотать все это. И я глотал. Когда я закончил, то помолчал несколько секунд, а затем сказал: «Всё».

– Это было очень интересно! Правда! – Лафортаньяна зевнула; хорошо еще, что не потянулась. – Я почти не уснула!

На секунду я подумал, что мне не будет жаль тех нескольких лет тюрьмы, которые дадут, если я воткну эту ручку профессорше в шею. Оно того стоило бы. Я бы стал спасителем для следующих курсов. Я бы освободил их от жуткой твари, от ее гнилого сарказма, цинизма и гнусной рожи… Но затем перед глазами пробежала одна белая пушистая овца, за ней другая, третья… Так я досчитал до пятнадцати и успокоился.

– Я старался, мэм! – громко и четко ответил я, гордо вскинув голову.

– Ну что ж, друг мой, вы заработали крошечный плюсик, который, возможно, поможет вам сдать экзамен! – блаженным и тихим голосом произнесла она.

– Почему «крошечный»? – поинтересовался я. В билете было два вопроса. На один я ответил. Так какого же черта «крошечный» плюсик? Я чуть снова не впал в бешенство.

– Насколько я помню, мистер Прей, на этот вопрос вы уже отвечали мне с докладом, совсем недавно. Так? Так! Ну так вот, я считаю, что вполне имею право задать вам дополнительный вопрос, чтобы поставить полноценную оценку! Вы согласны со мной, мистер Прей? – Лафортаньяна впилась в меня глазами, ожидая ответа. Я вдруг вспомнил, как выглядят вблизи сетчатые глаза стрекозы – мысли об этом забавном насекомом отвлекли меня от желания прибить профессора.

– А у меня есть другой выход, кроме как согласиться? – спросил я, тоже улыбаясь. Действительно, что мне еще оставалось? Только сидеть и улыбаться.

– Выход есть всегда, мистер Прей! И только от вас зависит, какая цифра будет стоять в вашей зачетке! – улыбнулась Лафортаньяна. – Отвечайте на следующий вопрос!

Я вздохнул и посмотрел на вопрос в билете: «Парк или два новых жилых дома. Значимость. Решение».

Все чертовы боги и божества были сегодня на моей стороне, ибо я помнил, как Лафортаньяна вычитывала лекцию о городских парках и застройках. Я отчетливо помнил, как она говорила о совершенстве, комфорте, удобстве и прочих выгодах для человека при строительстве домов. Я помнил ее слова: «…что толку от этих никчемных парков? Животных там нет, молодежь устраивает вечеринки вместо того, чтобы заниматься чем-то полезным – учебой, например. Парки, особенно с их жалкими прудиками, отвлекают людей от важных дел. Воздуха как такового они дать не могут. В этом можно убедиться, зайдя в городской «лес» и выйдя из него, – ни один из вас не почувствует разницы. Деревья, несчастные кустарники с ядовитыми ягодами, которые, кстати, иногда едят и травятся дети, так же бесполезны. А по осени от них слишком много сухих листьев, засоряющих тротуары даже за пределами парка. Парки занимают немалые территории, на которых могли бы появиться несколько жилых домов с куда большей выгодой для человека, нежели пара деревьев, одно из которых хвойное. Постройка домов дает людям крышу над головой. А стройки приносят крупные доходы государству. Подумайте о благосостоянии вашей страны…»

Весь этот бред я вспомнил и с горечью подумал, что у меня все-таки нет другого выхода, кроме как повторить речь, которую Лафортаньяна так жаждала услышать. Как можно вообще сравнивать природу и несчастные панельки, которые складываются, как карточные домики, от легкого дуновения ветерка? Как эта дура не могла понять, что рано или поздно природа все равно трахнет человечество по тупой башке так, что мы исчезнем, не оставив после себя даже грязного следа? Для Лафортаньяны какой-то мелкий парк не значил ничего… Но как я мог ей объяснить, что для меня этот парк – место, где мы гуляли с Розой, – значит больше, чем любой ничтожный дом! Мне снова стало грустно… но делать было нечего, и я медленно начал мямлить ее же слова, пока она опять таращилась в окно…

– Достаточно! – Минут через десять она уставилась на меня с легкой улыбкой, полной раздражения. Я был в шоке. Вот это да! Она раздражалась из-за того, что я ей отвечал… Совершенно чокнутая женщина!

– На несчастную тройку вы уже наговорили! – тихо сказала она и снова уставилась в окно.

Я хотел спросить: почему на тройку? Ведь я достаточно хорошо ответил на два экзаменационных вопроса… Можно сказать, даже на пятерку! Но потом подумал: а не все ли равно, что эта идиотка мне поставит? Что такое оценка? Кто дал ей право оценивать меня? Оценка во многих случаях зависит от отношения преподавателя к студенту. Мое отношение было оценено в туманную тройку, если не в «неуд»… Но я был уверен, что мой брат получит твердую четверку, а то и туманную пятерку. Нет, как я уже говорил, у Лафортаньяны не было любимчиков – она просто специально поступала так с моим братом, чтобы позлить меня. Я твердо сказал себе, что мне должно быть все равно…

Лафортаньяна молчала, я тоже. Спросить что-либо означало нарваться на очередную порцию унижений, а мне, честно говоря, больше уже не хотелось. Я скосил глаза на брата. Он, подперев голову рукой, таращился на меня пустым взглядом. Правильно, зачем ему готовиться к ответу?..

– Последний вопрос, мистер Прей! – тихо сказала она, поворачивая ко мне голову. «Давай, завали меня уже, и мы оба отмучаемся», – подумал я.

Ее безразличные глаза снова уставились на меня. Повисла жуткая тишина. Лафортаньяна хмурилась, мрачнела и молчала.

– Давайте зачетку, вы мне надоели! – строго, даже раздраженно заявила она, окинув меня недовольным взглядом. Ничего не понимая, я протянул ей зачетку и мельком посмотрел на брата: тот уже пялился в окно.

– Счастливо! – выкрикнула Лафортаньяна, сунула мне зачетку и позвала следующего неудачника – моего брата.

Я вышел из кабинета, даже не посмотрев на оценку. В коридоре было полно народу… и там была Роза. Я попытался перезагрузить голову, удалить оттуда всю неприятную информацию.

– Как ты? – я обнял ее и прижал к себе. – Прости…

К черту всё. Плохо мне было, погано чувствовать эту дрянь внутри, этот осадок после ссоры… Черт с ним, с Люцифером… плевать на всё.

Роза улыбнулась и уткнулась мне в грудь. Может, я и был мудаком, но это было такое счастье – чувствовать ее тепло и видеть нежную улыбку, понимая, что прощен.

Роза пошла сдавать экзамен, а я остался ждать ее у кабинета. В это время из-за двери показался мой ненаглядный братец. Вот на него мне сейчас совсем не хотелось смотреть, и я отвернулся.

– Эй, братишка! – Люцифер не любил, когда к нему поворачивались спиной.

– Ну? – буркнул я, но все-таки решил остановиться.

Люцифер подошел ко мне. На его лице, как и всегда, в общем-то, играла легкая улыбочка. Для моего брата словно не существовало ничего святого. Ничего.

– Ты действительно дуешься на меня из-за подарка? – спросил он, лениво жуя жвачку.

Как же мне хотелось двинуть ему по роже! А что мешало? Ничего! Я и двинул. Да так, что кости на руке свело. Братишка не заставил себя долго ждать. Дальше – каша. Кулаки, звезды перед глазами, ноги, пыль, снова кулаки, крики… Крик Трокосто – и вот мы уже висим у него в руках, как два щенка, но все равно продолжаем брыкаться, пытаясь достать друг друга.

– Вы совсем обнаглели? – голос Трокосто вернул мне толику разума, но это было еще не все. Через секунду из кабинета выскочила Лафортаньяна, услышав вопли в коридоре.

– Что здесь происходит? Вы, двое, почему еще здесь? – грозно спросила она, но тут наконец заметила Трокосто. – Профессор?

– Простите, профессор… – я попытался извиниться, лишь бы ее не слушать, но опоздал.

– Драка?! – взвизгнула Лафортаньяна, увидев кровь на лице Люца. – Да вы бессовестные! Срывать мне экзамен своими глупыми криками! Что все это значит? Глупые дети! Почему вы вообще еще здесь? У вас уже есть оценки, а вы мешаете мне аттестовывать других! Обнаглели!

– Профессор, я разберусь! – улыбнулся Трокосто. – Продолжайте экзамен. – И уже нам: – За мной!

Трокосто отпустил нас и пошел вперед. Лафортаньяна продолжала что-то орать вслед. Мы с братом поплелись за профессором.

– Мудак! – шепнул мне Люц. У меня снова сжались кулаки. Еще раз бы двинуть ему по роже, но провоцировать Трокосто не хотелось…

– Заткнись! – буркнул я и отвернулся.

Не хотелось признаваться, но настроение у меня поднялось. Адреналин ударил в кровь, и мне стало как-то легче, даже горячее.

– Что это было? – строго спросил Трокосто, как только мы оказались у него в кабинете.

– Ничего, сэр! – ответил я.

– Что-то не очень похоже на «ничего». Врать вы еще не научились так, чтобы выглядело правдоподобно. Я слушаю!

Люцифер сглотнул и с невозмутимым видом уставился в окно. Я просто пялился на книги в шкафу. Придурок! На кой черт ему понадобилось знать причину нашего семейного конфликта? Почему мы должны выкладывать ему наши проблемы? На паршивого психолога он не очень-то походил, а выслушивать чистку мозгов мне совсем не хотелось.

– Пока я не услышу ответ, вы никуда не пойдете! – Трокосто окинул нас тяжелым взглядом. – У меня уйма свободного времени. Выбор за вами!

Я шмыгнул носом и вдруг понял, как сильно он болит. На руке я заметил капли крови. Облизнув губы, почувствовал соленый вкус. Неужели можно ненавидеть кого-то так сильно, как я ненавидел своего брата? Я мечтал ему что-нибудь сломать! Но как бы я его ни ненавидел, я ни разу не пожелал ему смерти. А надо было бы!

– Что молчите-то? В коридоре вы не были такими тихими! – Трокосто уселся за стол.

– Что вы хотите от нас? – спросил Люц.

– Я хочу услышать причину драки между братьями. Родными! – он сделал акцент на нашем ненавистном родстве. – Единственное, что… нет, кто может спровоцировать такое в вашем возрасте, – это девушка! Признайтесь, олухи, ваши разбитые носы из-за девушки?

Я мельком взглянул на брата: он облизнул окровавленные губы и усмехнулся. Он еще и усмехается! Мерзкий жук!

– А что, если так? И что дальше, профессор? – Люц вопросительно поднял брови. – Неужто вы запретите нам, парням, драться из-за девчонок?

– Хе-хе… – я услышал тихий смешок Трокосто. – Все-таки девушка…

Я закатил глаза. Все, сейчас начнется. Будем выслушивать длинную мораль. Моя ненависть к брату была беспредельной, всеобъемлющей, бездонной!

– Неужели вы считаете, что девушка стоит драки между братьями? – с загадочной улыбкой спросил он. – Если да, то вы оба должны понимать, чего стоит эта девушка! Кто из вас влюблен в нее?

– Я, сэр! – быстро крикнул я, не сводя глаз с Люцифера. Он улыбался. Его улыбка, обычно циничная и жестокая, в тот раз была мягкой и доброй. На какое-то мгновение я даже подумал, что он искренне рад за меня и желает мне счастья.

– Бравый рыцарь современности… – протянул Трокосто.

Выглянувшее солнце бросило свои золотые, холодные лучи на лысину профессора, и мне вдруг захотелось увидеть, как маразматичные солнечные зайчики запрыгают по этому скучному, убогому кабинету.

– Ладно уж, профессор! – усмехнулся я. – Давайте, назовите меня каким-нибудь словом…

– Рыцарь… – снова прошептал Трокосто. – Я расскажу вам кое-что… в следующем году. А сейчас вы свободны. И я прошу вас, не деритесь друг с другом. Ни одна… не стоит. Идите!

***

Апрель. Наверное, даже середина. Зимние каникулы пролетели как несколько секунд, но таких счастливых и радостных, что воспоминания о них поселились в моих венах, наполняя тело теплом, страстью и желанием. Желанием к Розе. Мы почти не ссорились. Каждый день ходили в злосчастный университет, ненавидели профессоров и обожали друг друга.

В начале апреля мы с братом справили день рождения. Изрядно нажрались и чуть не устроили мордобой, но Роза не позволила. Нам исполнилось двадцать. Разницы я не заметил. С братом мы постоянно конфликтовали, пререкались, иногда обижались и не разговаривали.

Я почти свыкся с мыслью, что Люцифер и Роза могут мило общаться. На дне рождения они даже танцевали. Естественно, я жаждал переломать брату ноги, но в то же время учил себя терпению. Все же орут в один голос, что терпение – это вид сраного счастья! Терпи, когда с твоей девушкой танцуют. Терпи, когда ее целуют. Терпи, когда ее трахают. Человечество – современные терпилы без тормозов. Какой у меня был выход? Только вступить в их ряды. Стать одаренным терпилой!

Я позволил Розе и Люцу общаться, закрыл на это глаза. Именно поэтому мы с ней не ссорились, а не потому, что Роза внезапно стала идеальной. Я – несчастный кусок хлебной корки, брошенный в слякоть, по которой проходят тысячи ног, а меня даже голуби жрать не хотят. Я был этой коркой, потому что отчетливо понимал всю зыбкость своего заведомо незавидного и глупого положения. Я прекрасно осознавал, что Роза вьет из меня гнездо, то и дело тыкая в меня соломинками и палочками. Конечно, мне это не нравилось, к тому же Роза по своей неумелости и глупости даже не могла этого скрыть. Но я так хотел сраной, несуществующей идиллии с этой девушкой… И я просто плюнул на все, переступил через себя и решил не трепать нервы ни себе, ни ей. Хочется ей шептаться с гадом Люцифером – пускай шепчется. Я переживу… Зато у нас не будет очередной ссоры, как в бесконечной «Санта-Барбаре».

Я просто устал говорить этим двоим – моему особо тупому брату и моей особо любимой девушке, – что мне неприятно смотреть, как они мило общаются. Ладно Люц, ему всю жизнь было плевать на всех, кроме себя и собственного хера. Больше всего было обидно, что Розе тоже плевать на мои чувства. Ей хотелось тусить с моим братом – она тусила, делая вид, что меня, точнее моих просьб, просто не существует.

Порой, когда они ругались – а это явление для них было не редким, – Роза вбегала в комнату и кричала. Кричала так громко, что мой брат – невыносимый мудак и нет ли какой-нибудь возможности избавиться от его постоянного присутствия. Я, как егерь, влюбленный в Белоснежку, пытался ее успокоить и объяснить, что для Люца хамить девушке – это нормально.

Что такое «успокоить Розу»? Честное слово, теорию относительности Эйнштейна проще опровергнуть и доказать заново. Когда Роза была чем-то расстроена, ее голос превращался в мерзкую сирену без выключателя: провода не перерезать, батарейку не вынуть. Она могла выпаливать невероятное количество слов в минуту, оскорбляя, к примеру, моего брата.

Я слушал, какой он дурак, мудак, неуч, бестолочь… какой он несовершенный. А сам думал: «Постойте, у нас с братом одинаковые рожи. Почему же он – несовершенен, а я типа прошел фейс-контроль?» Я слушал, слушал и слушал, а Роза просто визжала.

Что делал Люцифер в такие моменты? Понятия не имею. Но я ни разу не видел и не слышал, чтобы он извинился перед ней за слово, которое она сочла обидным или восприняла как повод для истерики. Иногда мне хотелось притащить Люца за шкирку и сказать: «Смотри, сволочь, что ты наделал!», а после заставить его извиняться. Но потом я думал: а зачем? Что от этого изменится? Эти двое помирятся через пару дней и будут хохотать во всю глотку, сидя на кухне.

Порой Роза обвиняла меня в том, что я не веду себя как мужик. По ее мнению, я должен был разбить брату рожу. Я же так не считал. Люц не переходил рамки дозволенного. Он не хамил, как ей казалось, а наоборот, подбирал разные уменьшительно-ласкательные словечки. В итоге получалось: «лапушка», «солнышко», «милочка», «дорогуша» и тому подобные высказывания, которые меня жутко раздражали, зато Розу, кажется, радовали. Я молча переживал внутри весь этот ад, а Роза явно показывала, что ей приятно такое обращение. В этом плане она была молодец: всегда давала понять, когда брат ее бесит, а когда нет.