Ангелы

Я просто отвернулся к стене. Дверь тихо скрипнула и закрылась. В комнате снова воцарилась тишина. Сраная, давящая тишина. Только на полу под окном лежал соблазнительный прямоугольник уличного света. Мысленно я молил кого-то, чтобы мой ненаглядный брат вел себя потише. У меня совершенно не было сил слушать лживые стоны их выдуманной, одноразовой любви. Но брат меня удивил.

Где-то через полчаса в дверь постучали. Я замер. Стук? Это было настолько не в духе моего импульсивного брата, что я был в шоке. Тем более, он был не один. Я молча уставился на дверь. «Может, случайно задел?» – подумал я. На этаже стояла мертвая тишина, которую снова прорезал отчетливый стук.

– Ну, чего затих? – раздался из-за двери возмущенный голос Люца. Я тяжело вздохнул и крикнул, чтобы он заходил.

Брат вошел, плотно закрыл за собой дверь и с улыбкой больного на всю голову ребенка подошел к кровати. Без лишних церемоний он рухнул рядом и несколько мгновений молча пялился на меня.

– Кажется, я предупреждал, что ты снова окажешься в дерьме из-за бабы, – наконец произнес он с откровенным злорадством.

Стоит ли говорить, что по его издевательской роже хотелось съездить. Я и так был в полной заднице, а тут еще это гнусное лицо пришло поглумиться.

– Что ты здесь делаешь? – выдавил я, с трудом сдерживая ярость. Хочет ржать – пусть ржет. Пусть хоть пузо себе надорвет от смеха.

– Пришел проверить, не чиркаешь ли ты тут лезвием по венам, – усмехнулся он.

– Очень смешно, – я выдавил из себя подобие улыбки.

Ну почему он всегда выбирал самые неподходящие моменты для своих шуток? Почему ему вечно нужно было надо мной издеваться, даже зная, что за это можно получить?

– Что случилось-то? – Внезапно Люцифер стал серьезным. Настолько серьезным, что меня затошнило. Я решил, что это просто новый уровень издевательства.

– Тебе нужен лишний повод поржать?! – взревел я. – Какого хера ты вообще здесь сидишь? Тебе не пора свою ночную шлюху удовлетворять?!

Люц снова криво усмехнулся и опустил голову. Абсолютно нагло, ничуть не смущаясь, он достал сигареты, закурил и развалился на кровати, бесцеремонно меня потеснив. Потом уставился в потолок.

Мы молчали. Сидели в полутьме, освещенные лишь светом с улицы. Два одинаковых лица, устремленных вверх.

– Мой дорогой братец… – тихим голосом произнес он, не отрывая взгляда от потолка. – На твоем скорбном лице нет места даже для горя, потому что там слишком до хрена отчаяния. А ночную шлюху я отправил домой. Конечно, я мог бы почувствовать себя полным гондоном, трахаться всю ночь и проспать до обеда, но… Что случилось, Гавр? – повторил он, наконец повернувшись ко мне.

Я тяжело вздохнул. Что случилось? Беспросветная, идиотская задница – вот что случилось. Я зажмурился, потер ладонями лицо и, сев поудобнее, уставился на брата.

– Ничего хорошего, – прошептал я.

– Я и спрашиваю, что случилось плохого? Про хорошее не спрашивают. Да и с такой рожей не сидят, – он попытался улыбнуться. – Где Роза?

Я не знал, что ответить. Рассказывать всю эту херню было сродни жалобе, а я не привык жаловаться. Тем более ему – надменному цинику, шлюхе в мужском обличье, который глумится над любовью.

– Я не знаю… – решил я все-таки поговорить с ним. Пусть смешает меня с дерьмом. Мне уже было все равно.

– Как это – «не знаю»? – удивился он.

– Она не пришла домой. Как видишь, – с долей его же цинизма ответил я, все еще ожидая взрыва хохота. Но Люц сидел с той же легкой улыбкой.

– Ты ее обидел? – он удивленно захлопал ресницами, будто сам не верил в то, что спросил. Вот после этого вопроса я не выдержал и усмехнулся. Я. Обидел. Розу. Ха.

Я рассказал ему все: почему она взбесилась, о пощечинах посреди университета, о Мелише, о моей так называемой «измене». Пока я говорил, брат, как ни странно, молчал. Но как только я закончил свой рассказ, Люц сказал: «Извини», – и разразился таким диким хохотом, что чуть не свалился с кровати.

И, наверное, впервые в жизни мне не захотелось разбить ему лицо. Более того, через несколько секунд я смеялся вместе с ним.

– Гавриил, у тебя уникальная способность влипать в подобную чушь! – давясь смехом, выдавил он. – Ты умудрился и сам остаться без бабы, и мне всю ночь испоганить! Можешь начинать писать диссертацию на тему «Как вымолить прощение», собирай свидетелей, которые подтвердят твою невиновность, покупай наколенники, чтобы свои не стереть!

– Да… Мое охренительное будущее меня почти устраивает, – сквозь смех ответил я. – Вот только почему опять я должен валяться в ногах? Просить прощения за то, что ей что-то померещилось? За ее же пощечины?

– Ты сам выбрал себе такое развлечение, – продолжил Люц. – Постоянное присутствие девушки требует не только усилий, но и знания волшебной фразы: «Ты всегда ей должен». Пофиг за что, но должен. Я тебя предупреждал. Ты ответил, что твои отношения – другие. Не спорю, может, и другие, но приплыл ты в итоге в ту же самую кучу дерьма.

Я сидел, смотрел на брата и нащупывал пачку сигарет на тумбочке. Меня даже не злило, что он снова был прав. Его циничные, пропитанные сарказмом фразы говорили об одном: я опять мудак. А может, это и есть мой удел – быть мудаком всю жизнь? Такая перспектива совершенно не радовала. Было интересно, откуда в его светлой голове вообще берутся такие мысли. Ведь если я не хотел быть мудаком, то брат, наоборот, старательно под него косил.

– Как же все забавно складывается… но только не для меня, – усмехнулся я.

– Вставай, горе-любовник, пойдем чаю выпьем, – скомандовал он, поднимаясь.

Я снова улыбнулся и пошел за ним. Я был чертовски рад, что в тот момент он был рядом. Конечно, я был не просто удивлен – я был смертельно шокирован, что Люцифер отказался от секса, чтобы выслушивать мое нытье. И, возможно, именно тогда я начал по-настоящему понимать, что значит иметь брата. Оказывается, в этом были свои плюсы. Несмотря на все, что он творил, кем прикидывался и что говорил, Люц любил меня. Он был моим братом. Я любил его, ненавидел и всегда хотел, чтобы он был рядом.

До самого утра он что-то говорил, успокаивал, приводил все новые доводы в пользу своей правоты. Люц был убежден, что такому поведению девушек учат на лекциях Алогэ – тех самых, куда нам вход был заказан. И тут он рассказал кое-что интересное. Как-то раз, выйдя с немецкого, он проходил мимо аудитории с приоткрытой дверью. Это была пара Алогэ для женской половины курса. Люцу пришло в голову то, о чем я никогда не думал: подслушать. И он рассказал мне, о чем Алогэ так театрально вещала перед своей женской аудиторией.

– …Милые девушки, вы не должны позволять обращаться с собой плохо. Если вам что-то не нравится, скажите об этом так, как считаете нужным. Но есть одно «но». Прежде чем учиться манипулировать мужчиной, вы должны быть уверены, что вас любят. Или же в вас должно быть что-то, чего нет у других, – то, что делает вас незаменимой. Одним словом, вы должны держать его не в ежовых рукавицах, а на крючке. Он должен бояться вас потерять. Нужно сделать так, чтобы ему было больно, но он при этом знал: без этой боли будет еще хуже. Мы же все знаем, как мужчины боятся боли – не физической, а душевной. Ваша задача – сделать его зависимым. Какими путями этого достичь, мы разберем на следующих занятиях. Но вот вам первый пример: если вы ждете извинений, будьте любезны их дождаться. Не идите на контакт первыми, иначе с каждым разом вытащить из него слова сожаления будет все сложнее…

Пересказывая эту чушь, Люцифер давился смехом. А у меня сердце покрывалось льдом. Мои худшие догадки подтвердились. Их действительно учили быть стервами. Не просто стервами, а такими, которым хочется свернуть шею. Я почувствовал себя подопытным кроликом, на котором Роза оттачивала свое «мастерство».

Люцифер продолжал смеяться. У него не было постоянных отношений, он не понимал всего ужаса. А я на мгновение представил, во что превратится Роза к моменту нашего выпуска. И не только она. Во что превратятся все эти девушки, которые пока еще, в свои семнадцать-восемнадцать лет, могут улыбнуться просто потому, что им этого захотелось. По-настоящему.

Значит, после таких лекций их улыбки станут фальшивыми, сердца – гнилыми, а тела – пустыми. Их готовили к тому, чтобы продать душу жирному кошельку и страшной роже, идущей рядом. «Зачем нам душа? Что с ней делать в современном мире? Ничего. А современные люди бесполезный хлам не держат. Выкинь душу, обогатись материально, забудь слово «мораль»». То, что нельзя потрогать, не достойно даже обсуждения. Вот чему нас учили. Наверное, именно тогда у меня и началась настоящая депрессия. Не из-за себя, а за все человечество, которое стремилось к этому и восторгалось своими успехами.

Моя любимая девушка пыталась стать идеальной частью этого общества. У нее все было нормально. Единственной ее проблемой был я. Она ждала извинений. Нет, это слишком мягко сказано. Она хотела, чтобы я ползал у ее ног с лезвием в руке, умоляя о пощаде. И каждый раз, когда она говорила бы «еще», я бы резал себя по венам, доказывая свою бесконечную любовь.

Ведь слово – это просто звук. Его нельзя потрогать, а значит, в этом мире его не существует. Так что режь вены, ублюдок, может, хоть кровью что-то докажешь. У людей с деньгами все было проще: тряхнул пачкой купюр перед носом, и теорема доказана. Ты прощен.

Люцифер тоже все прекрасно понимал, но держался куда лучше. Я хотел спросить: ему и правда плевать или он просто так мастерски притворяется? Но я боялся услышать ответ.

До выхода в университет оставалось два часа. Сначала я не хотел туда идти, но после разговора с Люцем меня охватило любопытство. Я ведь знал, как Роза выглядит после наших ссор. Я решил пойти и посмотреть на нее. «Материально», «морально» – да какая, к черту, разница? Я ее любил. Ха! Я был готов ползать у ее ног, потому что любил.

Мне было абсолютно плевать на себя. Я просто хотел, чтобы она была рядом. И если для этого нужно извиниться, я это сделаю. Плевать, что Люц полночи вбивал мне в голову, что Роза не стоит таких жертв. Что ни одна девушка не должна получать любовь через унижение. Что если она разыгрывает этот спектакль ради слова «прости», то такую надо начинать ненавидеть, пока она не изгадила тебе всю жизнь.

Плевать на все! Я любил. И извиниться для меня – не проблема. Поэтому я поеду. Не только из любопытства. Я должен был извиниться.

Решив это, я пошел поспать хотя бы час. Как же в молодости не хватает сна. Я бы все отдал за нормальный, ежедневный сон. Как было бы прекрасно – иметь сон и Розу рядом… Но, как обычно, в этой сраной реальности то, чего ты хочешь больше всего, хрен когда получишь.

– Ты куда? – спросил Люц, застегивая рубашку.

– Туда же, куда и ты, – ответил я, допивая молоко.

Люц замер. Он посмотрел на меня с печальной улыбкой, в которой сквозила издевка.

– Ты едешь к ней? – спросил он почти замогильным голосом.

– Нет, я еду на пары, – почему-то соврал я. Конечно же, он услышал эту ложь. Выражение его лица мгновенно изменилось.

– Ты что, мудак? – спросил он, возвращаясь к пуговицам на своей черной рубашке. Я посмотрел на него исподлобья. Имел ли он право на такие слова? Или я и правда был мудаком?

– Я еду на пары! – повторил я, решив проигнорировать его вопрос.

– Забей на пары, тебе отдохнуть надо. Ты еле живой, всю ночь не спал…

– Я еду на пары! – перебил я и направился в прихожую.

Одним прыжком Люцифер оказался рядом. Он схватил меня за руку и впился взглядом в глаза. Я смотрел на него, как в зеркало, но видел совершенно другое лицо – лицо человека, который не понимал, как можно так себя не уважать.

– Ты едешь к ней, – прошептал он, качая головой. – Я потратил ночь впустую, объясняя тебе всю эту чушь. Я отказался от секса, чтобы помочь тебе… И вот она, благодарность? Ты едешь к ней. К стерве, которая начала равнять тебя с землей!

– Я не просил тебя быть моей сиделкой! – огрызнулся я. – И не смей так говорить о Розе!

Люцифер горько усмехнулся и отпустил мою руку. Я молча смотрел на него и вдруг понял: раз во мне еще хватает сил злиться на брата, то уж на извинения перед Розой их точно хватит.

– Давай, идиот, пошли, а то упустишь свой шанс поваляться у нее в ногах! – бросил он и шагнул к выходу. Я досчитал до десяти, чтобы не врезать ему по лицу, и пошел следом.

Всю дорогу мы молчали. Я был уверен, что брат меня ненавидит. И я его понимал. Я понимал его правду, но мои желания были не слабее. Хочет ненавидеть? Вперед. «Ненавидьте меня все. Обижайтесь. Я – богопротивный кусок мяса, лишенный инстинкта самосохранения. Сравняйте меня с дерьмом, я это заслужил!» – я мысленно усмехался. Что еще оставалось, если все вокруг и так надо мной потешаются?

А солнцу было на всех плевать. Оно пряталось за пушистыми облаками, пронзало их лучами, заливая землю светом. Я вцепился в эту картину, пытаясь отвлечься от идиотских мыслей о Розе, о Люце, о себе. Я курил, смотрел прямо на солнце, выжигая глаза, и… улыбался, предвкушая встречу.

Мы подъехали к университету. Брат заглушил мотор и уставился на меня со своей фирменной улыбкой говнюка.

– Вали, чего ждешь? Вон твоя зазноба, – усмехнулся он.

– Посижу пару минут, речь продумаю…

– Машину закрой! – Люцифер бросил мне ключи на колени, вышел из машины и направился прямо к ним.

Я смотрел ему вслед. Он подошел к Розе, улыбнулся и, как мне показалось, прижался к ее щеке. Но, приглядевшись, я понял: он что-то ей шепчет. Мне стало до жути интересно, что именно, потому что от его слов лицо Розы становилось все более озадаченным. А еще интереснее было, как он вообще доказал ей, что он – это Люцифер?

Я докурил, выбрался из машины и пошел к ней. Люц, проходя мимо меня, лишь криво усмехнулся и двинулся дальше. Я подошел к Розе. Ее белоснежное каре на солнце отливало перламутром. Голубые глаза почему-то были полны доброты. Хорошо ли это? Вчера она готова была воткнуть мне нож в спину, а сегодня смотрит, как Офелия на Гамлета.

– Привет, – сказал я, жутко нервничая. Я не знал, что она ответит, куда пошлет. Но она молчала. Просто стояла и смотрела. И с каждой секундой этого молчания я чувствовал себя все более неловко.

– Где ты была? – спросил я, не ожидая ответа.

Девушка улыбнулась и легкой походкой направилась в сторону курилки. Как и ожидалось, я поплелся за ней. Через две минуты должна была начаться лекция у Лафортаньяны. Не появиться там означало получить долг. Хех… мне было плевать. Розе, видимо, тоже.

– Знаешь… – ее голос. Божественный голос. Я не слышал его, казалось, целую вечность. Она шла вперед, а у меня в ушах эхом отдавалось это «знаешь», произнесенное с ее фирменной вопросительной интонацией.

– Что? – спросил я, полный надежды.

– Когда ты пришел после «разгрузки»… точнее, после встречи с Мелишей… я ведь тоже спрашивала, где ты был. Но вместо ответа ты затащил меня в постель, а потом уснул, как младенец.

– Роза, у меня не было свидания с Мелишей…

– Вы сидели за одним столом. Вдвоем. С пивом. Как это называется, если не свидание?

– Дружеская встреча… – я не мог понять, откуда ей известны детали. Словно прочитав мои мысли, Роза бросила:

– Я спрашивала Мелишу о подробностях вашего «свидания».

Мое сердце пропустило удар. Мелиша могла наговорить что угодно, а Роза всегда была доверчива к чужим словам. Я сжался и замолчал. Роза тоже не торопилась. Она словно вытягивала из меня нити, как из марионетки, наслаждаясь своей властью. Упиваясь ею.

– Это была… ей просто нужно было поговорить со мной…

– О чем? – спросила Роза, не глядя на меня. Ее взгляд был устремлен в небо. В чистое, пустое небо. – Мне сказать за тебя? Или ты наконец наберешься сил и выговоришь это сам?

Вот она, ее черта. Люди вроде Розы способны вытащить из человека душу, не то что пару жалких слов.

– …она влюбилась в меня и решила рассказать…

Снова хлесткий звук. По щеке пробежал холодок.

В голове вдруг всплыл кролик, который когда-то у нас жил. Большой домашний кролик. Мы с братом таскали его за уши, а мать кричала на нас. У нее была миссия – спасти его. Ей вечно казалось, что он в опасности, неважно, что мы делали. В итоге он умер от старости, а не от наших рук. Вот о чем я думал, пока на лице остывала пощечина.

Это больше не злило. Я буквально пылал. Ненависть. Ярость. Мне хотелось ударить ее. Я был в ужасе от этой мысли. Раньше я был уверен, что у меня никогда даже в мыслях не возникнет желание причинить ей боль. Но сейчас, после очередной затрещины, я хотел схватить ее за горло. Придушить. Ударить.

– Ты мне противен! – ярость в ее голосе сводила с ума.

Почему? Почему она так отреагировала? Значит, Мелиша что-то наврала… Да, она точно соврала!

– Я не разговаривала с Мелишей! – выкрикнула Роза. – Я что, совсем себя не уважаю?! Я специально так сказала, чтобы ты мне все сам рассказал! И ты рассказал! Она тебя любит, значит? Ты теперь счастлив? Доволен?! Тебя любят две девушки, и одна из этих дур – я!

Она зарыдала, оттолкнула меня и убежала в здание университета, бросив недокуренную сигарету. Я остался один, в полном замешательстве. На сером асфальте одиноко тлел ее бычок. Так же, как тлел и я. Я был настолько разбит, что тонул в собственных догадках и чувствах.

Черт побери, я не знал, что делать. Удариться головой о дерево? Упасть на асфальт и забиться в конвульсиях – от плача или от смеха? Напиться? Что?! В груди что-то рвалось – до жути больно и отчаянно. Может, сигаретный дым. Может, безысходность. Не знаю. Но комок в горле уже начинал душить.

Я написал Люциферу, что моя сраная жизнь настолько прекрасна, что я, пожалуй, пойду домой и впаду в спячку из депрессии, самобичевания и ненависти. Может, выпью яда. Чушь, конечно. Мне просто хотелось уползти в свою бетонную нору, как рак-отшельник, и чтобы никто меня не трогал. Как в таком состоянии идти к Лафортаньяне? Разве что для того, чтобы окончательно убедиться, что я конченый неудачник. Но на тот момент мне казалось, что я и без нее это прекрасно понимал.

На следующий день все повторилось. За исключением того, что Люцифер уже не пытался меня успокаивать, а Роза больше не била. В остальном – все по-старому: ночь она провела не со мной, я рвал на себе волосы от отчаяния, а Люц… Люц всю ночь трахался. На что мне было жаловаться? У меня все прекрасно. Почти.

Мы сидели в аудитории Рэйта. Перемена закончилась, но профессор опаздывал. Я – на последней парте, рядом Люц. Роза, как всегда, на своем месте у окна. Это была уже третья пара за день, но она ни разу на меня даже не посмотрела. Словно меня не существовало. Словно мы никогда не были знакомы. Словно она никогда не любила меня и не знала, кто такой Гавриил.

В голове молотом стучала ее фраза: «Тебя любят две девушки, и одна из этих дур – я». То есть она призналась мне в любви, но при этом делала вид, что я – пустое место. Этот дурдом успешно ломал мне мозг. Я чувствовал себя полным имбецилом.

Люцифер сидел рядом, но тоже не спешил с разговорами. Он был обижен. Мне было плевать. Обида брата – такая мелочь. Я знал, что он никуда не денется. А вот Роза… Перед ней были открыты все дороги, а я метался, не зная, на какую из них броситься, чтобы перекрыть ей путь.

– Обещание! – Рэйт, как всегда, влетел в аудиторию. Вечно опаздывающий, вечно задыхающийся, он был воплощением человека, потерявшего себя в крысиных бегах за неясной целью. Он всегда так начинал лекции: врывался, как ошпаренный, на ходу выкрикивал одно слово – тему – и начинал свой безумный речитатив. Он никогда не делал перекличку. Ему было плевать, кто присутствует. Мы привыкли. Мы научились записывать его лекции стенографией, которую потом сами не могли разобрать.

Мне было все равно. Я продолжал ходить с одной-единственной тонкой тетрадкой на все предметы, каждый раз теряясь в догадках, как же ее подписать. Я даже не знал, есть ли в моей ручке чернила, пока не начинал бездумно рисовать на полях.

– Обещание! – снова повторил Рэйт, наконец добежав до своего стола. – Сегодняшняя лекция о том, чего мы хотим, чего от нас ждут и что мы в итоге делаем. Заметьте, я не сказал «на что мы способны». Человек способен на многое… если захочет. Обещание – это синоним невыполнимости. Честно говоря, само слово – архаизм. Его услышишь разве что от низших классов и бродяг. В высшем свете оно почти не звучит. Раньше «обещание» было залогом того, что человек сделает то, о чем говорит. Со временем оно мутировало и теперь означает лишь несбыточность. Все просто: если человек что-то обещает, то с вероятностью в девяносто девять процентов он сделает все наоборот. Или, что более вероятно, не сделает ничего. Если вам кто-то что-то обещает, просто улыбнитесь. Это будет означать, что вы все поняли: от этого человека ждать нечего. В наши дни «обещание» – это формальность. Люди обожают формальности. Ими легко заполнять пустоты в разговоре, и они не требуют никаких обязательств. А вы ведь знаете о всепоглощающей любви человека к беззаботности и его животном страхе перед обязательствами. Именно эти чувства и привели нас к тому, что мы имеем. Если вам от кого-то действительно что-то нужно, услышать в ответ «я обещаю» и успокоиться – значит, добровольно остаться ни с чем. Для серьезных дел существуют юристы. Но и тут не все так просто. Чтобы получить выгоду от похода в юридический офис, прихватите с собой «немного» денег. Только в этом случае вы получите нотариально заверенное «обещание», которое заставит нужного вам человека действовать. Вывод прост. «Я обещаю» – это для так называемых друзей. «Будет решаться в суде» – для дел. Кстати, последнее вполне можно использовать и между друзьями. Ведь мы не раз сталкивались с тем, как «друзья» злоупотребляют «обещаниями» и святой верой в них…

Так и прошла пара. Я не знал, что делать: плакать, слушая лекцию Рэйта, или пытаться придумать план примирения с Розой. Я даже не злился на профессора. В глубине души я был с ним согласен. Обещаниям никто не верит, потому что их никто не выполняет. Но я был категорически не согласен с его решением проблемы. Мир давно не верит сам себе, и единственное, что может дать людям сраную веру друг в друга, – это адвокаты?