Ангелы

Как-то так. Со временем я начал привыкать к беспределу в нашем доме. У брата постоянно менялись девушки, и мне казалось, что их круговорот никогда не кончится. Я даже не верил, что в нашем затхлом городишке вообще столько девиц. Люцифер, питаемый какой-то природной энергией, никогда не останавливался. Будь я на его месте, я бы просто утомился сношаться каждую ночь, пытаясь ублажить очередную дуру. Это реально отнимает много сил. Поэтому я и думал, что Люцифер существует за счет солнечной энергии или чего-то в этом роде. У него ничего не менялось – жизнь одноклеточного сперматозоида просто продолжалась. Порой Роза смотрела на его пассий как на что-то чрезвычайно заразное, с брезгливостью в глазах… и с ревностью. Но я тут же начинал читать себе лекции: «Эй, чувак, ты чокнулся? Совсем оскотинился?» И вроде бы после этого становилось спокойнее, а ревность в глазах Розы исчезала.

В какой-то момент я начал замечать, какой отпечаток оставлял на нас наш злополучный вуз. Особенно на Розе.

С каждой неделей она менялась. Становилась все «тяжелее». Мне было тяжело носить ее в голове. Она сменила стиль одежды, стала более вызывающей, что ли. Броской. Вульгарной. Роза одевалась так, чтобы подчеркнуть фигуру и уничтожить меня морально. Она почти перестала по-убогому красить брови. На каждой паре, которую вел мужчина, Роза была просто бесподобна. Она медленно превращалась в стерву, пока только внешне. Поначалу я был даже рад этому: уж слишком она стала хороша. Что, несомненно, стало поводом для ревности.

Но я, опять же, молчал. Я не хотел ничего ей говорить, чтобы не поругаться. Мне очень не нравилось, когда мы были в ссоре. Но как же хреново, когда всякое говно кипит внутри, особенно ревность. Когда хочется снести кому-нибудь голову, а ты можешь только улыбаться и говорить о любви.

Я учился властвовать над собой, своими «негативными» эмоциями, своей ревностью. В то время как Роза превращалась в редкий цветок, который так и хочется сорвать, положить в книгу и засушить. Сухой цветок в руках – лучше, чем никакого. Роза действительно стала почти ангелом. Ее белоснежное каре, тонкая шея, большие голубые глаза, идеальная осанка, тонкая талия, длинные ноги… Ух! И это чудо принадлежало мне! Это чудо хотело, чтобы на него смотрели. Смотрели все мужчины, не только я! Ее повадки – лисьи или кошачьи, я не знаю, – сводили меня с ума. Ну и не только меня. Когда она прищуривалась (а делала она это часто, потому что знала, как хороша), ее черные пушистые ресницы придавали ей чертовски привлекательный вид. Я обожал ее прищур, и плевать было на то, что за ним обычно следовала обида.

Я не знал, что происходило в университете, но там что-то явно творилось! Как и было обещано, Алогэ разделила нас: группа парней и группа девчонок. Естественно, занимались мы по отдельности. Я понятия не имел, о чем говорили девчонкам, но говорили, видимо, складно, раз именно эти пары так влияли на Розу.

Ребятам, то есть нам, говорили довольно странные, «жизненные» вещи. Я раньше и не подозревал, что такому вообще учат. Например, как-то раз мы с братом пришли на очередную лекцию к Алогэ. Люцифер, как всегда, забурился в первые ряды: оттуда лучше видно, на какой несчастной сопле держится пуговица на ее груди. Я же предпочитал садиться подальше. Чего уж там скрывать – потрясающие формы профессорши не могли оставить равнодушным никого. Но чтобы мой мозг не перегревался, я садился сзади. Прозвенел звонок. Вошла Алогэ, и вот оно – блаженство: тишина и томные вздохи по всей аудитории. Я смотрел в окно, стараясь держать свои мысли подальше от той самой пуговки.

В общем, Алогэ рассказывала, как нужно вести себя с девушками, чтобы она… ну, держала тебя за мужика в доме. Больше всего меня поразило то, что профессор говорила о физическом воздействии на любимую. То есть в наше время поощряется насилие над «слабыми», неважно, девушка это или парень, неважно, в каком виде. Я не мог уложить эти мысли в голове. Как? Как можно ударить любимую девушку? Да хрен с ним, как вообще можно ударить девушку? И как сама женщина могла об этом говорить?!

Дикий ужас просто не помещался во мне. Современное общество диктует нам мораль, оправдывая насилие и подлость и перечеркивая идеалы, воспитанные поколениями прямоходящих. Эта сексапильная женщина у огромной черной доски, с умопомрачительной фигурой, стояла и вещала о таких ужасах! Идиотка! Как я мог даже на секунду представить, что ударю Розу, эту хрупкую девушку? Какая чушь! Алогэ, наверное, сама не понимала, о чем говорила. Ее кощунственная речь лилась с такой легкостью… Меня тошнило. Меня тошнило от всего университета, от одного его вида! От того, о чем там говорили, я сходил с ума. Естественно, от злости.

Всякий раз, когда Роза спрашивала, о чем нам рассказывали, пока у них была другая пара, я молчал. Что я мог ей ответить? «Знаешь, моя любимая Роза, сегодня мне советовали навалять тебе как следует, предварительно нажравшись, обозвать тварью, которая испортила мне всю жизнь, и запретить все самое интересное»? Звучало бы это так: «Я сказал – не бухай!», «Я сказал – хватит курить!», «Я сказал – извинись!». Зачем Розе нужно было это знать? Я посчитал, что совершенно ни к чему. Я молчал, старательно делая вид, что этот смешной и жалкий предмет не стоит внимания. Он и вправду его не стоил. Никакая чушь не заслуживает внимания.

Роза тоже не рассказывала, о чем говорили им. Но, в отличие от меня, она не называла свой предмет ничтожным. Я не слышал ни единой нотки раздражения в ее голосе, не чувствовал никакого разочарования. Роза лишь говорила, что эта пара посвящена «женским секретам». А раз это сраный секрет, то он должен оставаться секретом. То есть мне его знать было не положено.

«Женский секрет»… Звучит, как сморкающийся в носовой платок мужик. Кто-кто, а женщины абсолютно не способны хранить тайны, особенно те, которые им невыгодно хранить. Странный секрет университетских женских пар, видимо, был очень выгодным, раз Роза так старательно пыталась отвлечь меня всякий раз, когда я о нем спрашивал. Она начинала по-дурацки смеяться, чесать затылок и нести полную чушь – набор не связанных между собой слов, означающих: «Расслабься, чувак! Ничего важного для мужчин там не говорят!». В один прекрасный момент я просто сказал себе: «Плевать. Плевать мне на вашу пару, знать ничего не желаю!».

Незнание – замечательная вещь. Можно самому придумать всю херню и вдоволь попереживать по этому поводу. Но кому какое дело? Каждый знает что-то свое. Я ни разу не встречал людей, которые бы одинаково хранили один и тот же секрет.

Профессора же в университете продолжали настаивать на необходимости получения этого идиотского образования. На каждой паре, на каждой перемене, в столовой, в спортзале, в коридорах… Везде они, словно подлые горгульи, появлялись из ниоткуда и заявляли о святости диплома и о голове, забитой знаниями, как помойка – отходами. А я с каждой минутой, проведенной в этом заведении, сходил с ума от «обязательств». Зачем так стремиться к диплому? Ведь порой образование только мешает, рушит гениальные планы, мысли и идеи.

Могу представить, как хреново живется музыкантам с профессиональным образованием. Ведь оно загоняет человека в жуткие рамки, диктуя, что правильно, а чего быть никак не должно! Композитор не может написать ни одной «лишней» ноты, если это запрещают правила гармонии. Филолог не построит предложение так, как ему хочется, если этого не позволяют правила языка. По поводу правил мы с Трокосто не раз спорили. Стоит ли говорить, что наш куратор был помешан на них? Он пытался доказать мне, что правила сохраняют и поддерживают воспитание, а я считал, что они лишь разрушают жизни, загоняя таланты в бетонные коробки. Потом этот талантливый мудак будет биться головой о стены, желая их разрушить. Да вот только хер чего у него выйдет! Воспитание человечества? Херня! Всем было, есть и будет на эти правила плевать.

Мы – болезнь нашего образования. Тебе никогда не позволят сказать то, что ты хочешь. Человек, забитый правилами, никогда не осмелится пойти против. Мы больны образованием.

Трокосто всегда мило улыбался, когда я высказывал ему свою точку зрения. Вообще, в какой-то момент я понял, что он был очень даже неплохим мужиком и почти превосходным куратором. Он все время следил, у кого какие проблемы, сколько двоек, по каким предметам, сколько прогулов и так далее. И хоть Трокосто порой строил из себя нечто откровенно злое и напыщенное, я все равно разглядел его доброе нутро.

К тому же я заметил его нездоровую любовь к нам с братом. Профессор просто обожал нас! Естественно, вся группа за это нас ненавидела. Конечно, что мне, что брату было на это плевать. После драки во время зимней сессии Трокосто не раз говорил, что мы никогда не должны драться друг с другом, и все в таком духе.

Лафортаньяна же продолжала отрываться на несчастных студентах, и я не был исключением. Меньше всего доставалось брату – он, как ходячий позитив, всегда радовал глаз профессоров. Как ни странно, первую сессию сдали все, абсолютно все. Многие даже на «отлично», как, например, Роза. У Люца вообще были одни пятерки, словно он не так уж далеко ушел от ботанов. Из всех экзаменов у меня оказалась только одна тройка – у Лафортаньяны. Эта мразь все-таки завалила меня, с чем я ее мысленно и поздравил.

Начиная с февраля, во втором семестре, я начал замечать странные нападки со стороны Мелиши. И, к моему великому горю, Роза тоже начала их замечать.

Почти полсеместра Мелиша просто была где-то рядом, но молчала. Пару раз она ночевала в комнате брата – Люц никогда не отказывался от красивых девушек, особенно от тех, которые сами лезли к нему в трусы. Его трусы были свободны и открыты для всех желающих. Так что я постоянно ощущал незримое присутствие Мелиши. В конце концов, как опытный йог, я занялся самовнушением: мне все это мерещится. Ну с чего бы ей таскаться за мной, зная, что у меня есть девушка? Все потому, что я откровенный идиот.

В один прекрасный день я топал в бар на разгрузку, чтобы немного подзаработать. Роза осталась дома зубрить мудацкие лекции – это было ее хобби. Люц тоже куда-то пошел подзаработать. По дороге мой старый, полуразвалившийся телефон взвизгнул, как теплоходный гудок. Я подпрыгнул, словно горный козел. Мне вообще редко звонили, так как все нужные люди и так были рядом – им незачем было меня разыскивать. Пребывая в неподдельном удивлении, я двумя пальцами выволок телефон из кармана, боясь, что он рассыплется. Эта развалюха была не в состоянии даже определить номер: на экране просто мигали черные пунктирные линии. Я, как всегда, почувствовал себя каким-то убожеством с допотопным мобильником.

Сразу же вспомнились вопли матери Розы: с каким же бомжом живет ее ненаглядная дочь, что она против, что я рушу жизнь ее девочки, ломаю будущее и все в таком духе. Спасибо ей хоть за то, что она, несмотря на угрозы, подкидывала дочери деньжат. Каждый раз, когда Роза предлагала мне денег, я чувствовал себя плинтусом у порога, о который все кому не лень вытирают ноги. Если я когда-то и брал у нее, то всегда старался незаметно подложить их обратно в кошелек. Я не хотел денег ее матери, которая была так хорошо обеспечена, просто сидя дома.

Отчим Розы, как ни странно, хорошо зарабатывал и особо меня не ненавидел. Он лелеял надежду, что я закончу вуз, устроюсь на престижную работу с карьерным ростом и смогу обеспечивать Розу. Я лишь улыбался и кивал в ответ. С ее родителями я старался не общаться, хотя каждый раз, когда она ходила к ним, звала меня с собой. Естественно, у меня почти всегда находились «веские» причины для отказа. Роза не была дурой и прекрасно понимала, что я просто не хочу идти и выслушивать, какой я мудак, ломающий жизнь их ненаглядной дочери. Именно поэтому я и топал сейчас в бар разгружать машины.

– Да? – со вздохом ответил я на звонок.

– Как поживаешь?

Если меня когда-нибудь ударит молния, я, возможно, почувствую то же самое, что и в тот момент, услышав этот голос.

– Э-э… Откуда у тебя мой номер? – неожиданно для самого себя спросил я. Мне даже показалось, что это прозвучало грубовато.

– А это имеет значение? – усмехнулся голос в трубке. – Ты же узнал, кто это?

Узнал ли я? Твою мать, конечно, я узнал этот голос. Голос девушки, которая считалась чуть ли не самой красивой в университете.

– Как дела, Мелиша? – усмехнулся я в ответ, окинув взглядом небо. Оно было хмурым, вокруг стоял туман. Вот он, любимый выходной, – унылый, тусклый и безжизненный. Хмурый день, хмурый путь, хмурая жизнь.

– Я хочу тебя увидеть! – голос проигнорировал мой вопрос, пока я хлопал глазами от шока и идиотского удивления.

Чего это вдруг Мелиша захотела меня увидеть? Чего ей от меня надо? Я молчал. В моей голове образовался космический вакуум: ни гравитации, ни притяжения, вообще ни хера. Я даже приблизительно не знал, что ей ответить. В такие моменты я не мог не чувствовать себя умственно отсталым. Придурком.

– Эй, ты здесь? – Мелиша была не из тех, кто говорит: «Извините, я не хотела». Такие, как она, обычно говорят: «Я жду! Не заставляй меня ждать!». А я… я иногда принадлежал к той категории людей, которые несут полную чушь, просто не зная, что еще делать.

– Ага, похоже на то, – буркнул я и сделал шаг вперед. Мне ведь надо было идти разгружать!

– Так что насчет встречи? – ее настойчивость и непоколебимость просто уничтожали меня.

Опять от меня требовали ответа! Опять девушка! Что, я действительно был так похож на ничтожного хлюпика, с которого можно постоянно что-то требовать?

– Приходи в бар! – недолго думая, выпалил я и объяснил, куда идти.

Всю дорогу я думал, на какой хер я это сделал. Зачем позвал ее? Что из этого выйдет? Я был уверен, что совершил глупость и, возможно, еще нехило об этом пожалею.

Действительно! Ведь так жутко скучно жить, когда чувствуешь себя нормальным человеком. Намного забористее и веселее, когда понимаешь, что ты – полный маразматик, от которого даже дурдом откажется. Психам живется нелегко, совсем нелегко! Я был в этом убежден, и ничто на свете не заставило бы меня думать по-другому. Для психа жизнь совсем не однообразна, а разнообразие вообще дается тяжело. Да, тяжел путь идиота. Мне ничего не оставалось, как наслаждаться собственным идиотизмом.

К вечеру, после разгрузки, я вышел в зал, взял себе пива и огляделся. Как и предполагал, красивое лицо Мелиши с сумасшедшим вожделением смотрело на меня. Боже ты мой, как я хотел, как жаждал, чтобы все это мне просто казалось, мерещилось… Но хер я угадал. Девушка плавно соскользнула с высокого стула и подошла ко мне почти вплотную. Я был выше ее сантиметров на десять, но высоченные шпильки почти сравняли наш рост.

Мелиша стояла и молча с восторгом разглядывала меня. Я решил не мешать. Интересно, какую часть моего тела оторвала бы Роза, узнай она, что Мелиша стоит в двух сантиметрах от меня? И что у нас типа «свидание»? А сколько воплей мне пришлось бы выслушать? Ух!

– Какой же ты красивый! – наконец, произнесла Мелиша.

Этим заявлением она напрочь выбила меня из колеи. Я? Красивый? Нет, я не считал себя уродом, даже наоборот – симпатичным парнем… но красивым?

Я был приятно удивлен, ведь Роза никогда не говорила мне таких вещей. Она сама жаждала комплиментов, но никогда не делала их в ответ. Я точно знал, что был высоким, под метр девяносто пять, и мускулистым. У меня были правильные черты лица, темно-карие глаза и темно-каштановые волосы. У меня не было прыщей, по утрам я брился, а зубы оставались белыми, несмотря на курение. Девяносто пять килограммов. Все то же самое касалось моего брата-близнеца, который был моей точной копией.

Почему Мелиша говорила мне о красоте после того, как полгода назад переспала с Люцифером? Почему красота брата ее не зацепила? Или чем моя красота была лучше?

– Расслабься! Не хотела тебя смущать, – рассмеялась она и прикоснулась губами к моей щеке.

Тут же перед глазами вспыхнуло лицо Розы. В голове с бешеной скоростью закрутилась мысль: «Это всего лишь приветственный поцелуй! Так делает половина университета! Чем я хуже?»

– Я не смущаюсь, – ответил я и, обойдя ее, направился к столу. Я слышал, как ее каблуки стучат позади. Роза… В этот момент я действительно чувствовал себя ничтожеством, которое ее предает.

– Чего ты хотела, Мелиша? – спросил я, сев за стол.

Она молчала. Я ждал. Вокруг все галдели, народу становилось все больше. Я поднял на нее глаза. Девушка сидела, подперев подбородок рукой, и неотрывно смотрела на меня. Какого черта она так пялилась, смущая своим взглядом?

Случайно я заметил слезу, скатившуюся по ее щеке. Ее сказочное лицо, украшенное жемчужной слезой… Кому я врал? Она была очень красива. Я любил Розу, но это не мешало мне судить о красоте других. И эта девушка – университетская шлюха, сидевшая напротив, – была бесподобно красива. Но у шлюх нет лиц. Я отвернулся, заставляя себя забыть о слезах. Раз нет лица, то и слез быть не может.

– У меня есть шансы? – прошептала она, прикрывая лицо трясущимися руками.

Жалость? Ничего подобного. Мне не было ее жалко. Я не понимал, чего она хочет. Вернее, просто не хотел понимать.

– Какие шансы? О чем ты? – спросил я и заставил себя улыбнуться.

– Шансы… на то, что Роза исчезнет из твоей жизни.

Ух. Могу себе представить, какая у меня была рожа. Роза исчезнет из моей жизни? Я не знал, что делать: взбеситься, просто уйти или… Я действительно не знал.

– Роза исчезнет из моей жизни только тогда, когда исчезнет моя собственная жизнь!

– Опа! – раздался восторженный голос прямо над моим ухом. Можно сказать, в этот момент я пожалел, что вообще родился на свет. Голос принадлежал моему брату. Вот же херня.

– Какой замечательный компромат! – воскликнул Люц. – И что это вы тут делаете? Как дела у Розы? Что она там учит? «Разруху»? «Социальные ячейки»? Почему ты ее не позвал?!

Брат был как помело. Я криво улыбнулся и уставился в столешницу. Естественно, мне захотелось двинуть ему пинтой по лбу, но я сдержался. Не хватало еще, чтобы Мелиша решила, будто она – причина драки. Тем временем Люц подсел к ней и по-хозяйски положил руку ей на плечо, словно она была не просто женой, а так, ручной собачкой. Мелиша, судя по всему, была не против – руку она не скинула.

Вообще, стоит отметить, что Мелиша позволяла так с собой обращаться только избранным. Если какой-то мудак ей не нравился, хрен бы он до нее дотронулся, не то что руку на плечо положил. Эта шлюха была избирательна, так что я, получается, был в почетных рядах.

– Как дела, солнышко? – спросил брат, заглядывая ей в глаза так, словно был влюблен в нее уже несколько веков.

Я заметил, как он большим пальцем поглаживает ее по скуле. Честно, я ожидал, что Мелиша вот-вот замурлычет. Она будто забыла о моем существовании. Точнее, мне хотелось так думать. Но, глядя в ее глаза, я понимал: обо мне помнят и от меня чего-то ждут, пока она сидит в обнимку с моим братом. Она что, совсем больная? Неужели думала, что я скажу: «Да, конечно, Мелиша! К черту Розу, я весь твой! И я даже не против, что ты периодически трахаешься с моим братом!»? Этого она ждала? Я тупо молчал. На моей роже застыла кривая ухмылка – точная копия той, что была у Люцифера. Я прямо чувствовал ее. Сам не знаю, что на меня нашло. Обычно при девушках я старался вести себя культурнее.

– Хорошо… – донесся до меня шепот Мелиши.

Люц улыбнулся ей. Черт побери, с какой же нежностью он на нее смотрел! Я не верил своим глазам. Да и как тут поверишь? Люцифер и нежность. Полная херня.

– Может, пойдем ко мне, раз уж ты здесь? – он снова погладил ее. Она улыбнулась. – Ты же в курсе, да? Это мой брат, Гавриил. У него есть дама сердца. А я так одинок, мне так не хватает женского внимания…

Вот сучонок. Я молча наблюдал за ним, пытаясь перестать лыбиться. Но ухмылка не сходила с лица. Люцифер жутко смешил меня… и, очевидно, нравился Мелише. На мгновение я представил, как ей, должно быть, паршиво. Ведь, трахаясь с Люцем, она даже не могла представить меня. Оставалось только мысленно повторять мое имя.

– Хорошо… – снова почти беззвучно ответила она, словно ей предложили сходить на гильотину. – Сейчас вернусь.

Мелиша встала и направилась в сторону туалета. Я уставился на Люца. Он таращился на меня с такой беззаботной ухмылкой, будто я только что прилюдно изменил Розе, а потом побежал всем об этом рассказывать, пока она, несчастная дурочка, сидит дома и стряпает, ничего не подозревая.

– Попался, братишка! – наконец выдавил он. Я продолжал улыбаться.

– Не понимаю, о чем ты, – ответил я, отворачиваясь. Честно говоря, мне уже хотелось ржать.

– На твоем месте я бы уже давно умолял меня ничего не рассказывать Розе, – намекнул он, хищно прищурившись.

Прошло всего пять минут с его появления, а я уже мысленно пожелал ему столько «хорошего», что хватило бы на всю жизнь.

– Слушай, а не пойти ли тебе, а? – спросил я, даже не надеясь на серьезный ответ. Люц просто не умел отвечать серьезно.

– Что здесь делала Мелиша? – проигнорировав мой вопрос, спросил он.

Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к пивной пене в кружке, а пальцы теребили пачку сигарет. Я вздохнул.

Мне было всего двадцать лет, а я уже устал быть всем обязанным и постоянно отвечать на дурацкие вопросы. Откуда у людей вообще столько вопросов, и какого черта они высыпали их на меня всякий раз, когда им взбредет в голову? Я не похож на кладезь информации. В такие моменты, не зная, что ответить, я был вынужден врать. Но врать Люцу – нонсенс. Он знал меня как облупленного. Он видел меня в таких ситуациях, что по одному движению брови мог понять, когда я вру. Да и с чего бы мне ему врать?

Что бы он ни говорил, как бы по-ублюдски себя ни вел, чем бы ни угрожал – он никогда бы не сдал меня Розе. Неважно, что бы я натворил. Черт возьми, как ни крути, он был моим братом.

Мне всегда было стыдно в этом признаваться, но я любил Люца. Да, я мог не верить ему, мог ненавидеть, мог съездить по его гнусной роже, но в глубине души я был рад, что у меня есть именно такой, ублюдский, брат. Другого я бы не хотел.

– Она пришла встретиться со мной! – ответил я и посмотрел Люцу прямо в глаза. Иногда мне казалось, что я смотрю в собственное отражение, которое хочется стереть ластиком.

– В тебе наконец-то проснулось мужское начало, и ты решил обзавестись любовницей? – одобрительно ухмыльнулся Люц.

Как же я мечтал хоть раз нормально поговорить с этим недоноском. Но это был Люцифер.

– По-моему, ты переслушал Алогэ, – буркнул я.

– Тогда зачем ты назначил Мелише свидание? – Люц невинно захлопал ресницами.

– А я и не назначал! – не задумываясь, выпалил я в ответ. Я даже промолчу о том, как сильно пожалел об этих словах. Лицо Люца засверкало, словно было усыпано фальшивыми бриллиантами. Ему не нужно было ничего объяснять – он и так все понял.

– Пошли? – у стола, словно солнце на горизонте, снова появилась Мелиша. Люц подмигнул мне, взял ее за руку и повел к выходу.

Еще пару часов я сидел в баре, размышляя над абсурдностью этой ситуации. Что творилось в душе у Мелиши, когда появился Люц? Или ей было все равно? Мне на ее месте было бы обидно. Очевидно же, что Люц использовал ее, когда хотел и как хотел, а она в это время думала обо мне… Какая-то нескладуха.

Будь я на ее месте, я бы отказал ему. Хотя бы из уважения к себе. Это редкий дар – уважать себя. Уважение к другим – это уже вторично. Если бы только научиться уважать себя, то и отношение к остальным изменилось бы. А правильно ли я поступил? Я ведь мог сыграть иначе, более выгодно для себя… как Люц. Горе девушки – праздник для парня.

Домой я вернулся почти ночью. Естественно, Розе я ничего не сказал – решил поберечь и ее нежную психику, и свои чувствительные уши. Есть не стал, только налил чаю и пошел в комнату. Проходя мимо берлоги Люца, я ожидал услышать привычные охи и вздохи, но там стояла гробовая тишина. Что можно делать с девушкой в такой тишине? Я пожал плечами. Проверять не хотелось.

В моей комнате тускло горел замученный ночник со стороны Розы. Она не спала. Обложившись подушками, она лежала и что-то выписывала из книги в тетрадь. Она словно не замечала меня: писала и писала. Я застыл в дверях, глядя на нее. Горячая кружка обжигала руки, но я не мог пошевелиться, сам не зная почему.

Роза провела рукой по щеке, убрала белоснежные волосы за ухо и, наконец, заметила меня. Она тут же скинула с кровати учебники, подошла и с улыбкой спросила:

– Где ты был так долго?

Я молча смотрел в ее большие глаза: прекрасные, глубокие и наивные. Иногда мне казалось, что они умеют менять цвет. В основе всегда был цвет океана, но порой он становился нежно-голубым, когда у нее было хорошее настроение. А иногда, как сейчас, – темно-серым.

Нет, Роза не злилась. Обычно в синеве ее глаз отражалась почти животная страсть, которая требовала меня всего, без остатка. И я, как слабак, не мог ей отказать. Не отвечая на вопрос, я притянул ее за талию и повел к столу. Мне нужно было срочно куда-то поставить эту кружку – ладони горели так, словно я держал раскаленную сковороду.