Ангелы

Дарина Грот

Ангелы

ПЕРВЫЙ КУРС

***

Меня зовут Гавриил. Да, знаю. Имя! У меня есть брат, которого зовут Люцифер. Наша мать назвала нас в честь ангелов господних, так как была верующей женщиной. Почему Люцифер? «Сын зари» был любимым ангелом Бога; может быть, мой брат был любимым сыном нашей матери. Мы с ним похожи как две капли воды – между нами не найти различий. Мой брат и я – мы близнецы.

Я родился на несколько минут позже него и, видимо, как более яркому и старшему, мать решила дать ему страшное для современного мира имя – Люцифер.

Мне девятнадцать лет. Два года назад я перестал ненавидеть своего брата. Всю жизнь мне казалось, что ему больше дают, что его больше любят и всё в таком духе. Но потом мне стало наплевать, потому что всё изменилось. Наша мать переходила железнодорожные пути. На платформе было очень много людей, и все они видели, как она ступает на деревянный настил на рельсах. Они видели, как на неё несётся скорый поезд, который явно не собирался останавливаться, – и никто ничего не сказал, никто её не окликнул. И вот, когда нашей матери не стало, отношения с братом почти наладились… Почти. Отца мы никогда не видели и не знали, жив ли он вообще или, может, тоже встретил свой поезд.

Мы жили в самом обычном городке, каких тысячи по всему миру. У нас был большой дом, можно сказать, огромный для нас двоих: двухэтажное белое здание, окружённое яблонями и какими-то ещё деревьями. Помощь от соцобеспечения была мизерной. Иногда нам приходилось разгружать вагоны, лишь бы подзаработать денег, которые утекали сквозь пальцы с неимоверной скоростью. К сожалению, задумка матери не сработала: мы с братом не были ангелами. Нам, как и всем людям, хотелось есть, пить, спать – в общем, делать то, что крылатым существам делать необязательно.

В июле мы сдали вступительные экзамены в единственный университет в нашем городке. Университет нашего городка – унылое место, в котором должны, нет, обязаны учиться все местные жители. Такие университеты, как наш, есть в абсолютно каждом населённом пункте.

Если раньше кому-то школа казалась ужасным местом, то этот университет от неё далеко не ушёл. Все здания одинакового цвета, размера; складывалось ощущение, что там даже преподаватели работают с одинаковыми лицами, в одинаковой одежде и с одинаковыми претензиями. Все вступительные экзамены были сфальсифицированы, потому что поступать умудрялись все без исключения. И назывался этот университет ОГУ, что расшифровывается как «Обязательный городской университет». Не знаю почему, но в последние сто, может, сто пятьдесят-двести лет люди решили, что обучение в этом вузе сделает каждого достойным существования среди людей и даст возможность получить уже профессиональное образование.

Как мне казалось, моему брату было совершенно всё равно, на что потратить свою жизнь: на университет или на работу. Я хотел получить образование, но какое, пока не знал. Мы решили поступать. К тому же без диплома этого вуза нам не светила ни одна нормальная работа не то что бы в другом городе, а вообще даже в нашем собственном. Ты можешь быть иммигрантом, легальным или нелегальным, но, только имея бумажку о высшем образовании из ОГУ, все двери будут открыты.

В отличие от брата, я не очень хотел тратить несколько лет на обучение там, где не считал нужным учиться, но демократия права выбора мне не предоставила.

Хоть наши лица и идентичны, характерами мы с братом не похожи – мы совершенно разные люди. По своей природе я был более спокойным: если нервничал, то молча, где-то у себя внутри. Люцифер же, напротив, был очень вспыльчивым. Его характер – ядерная смесь качеств. Порой я удивлялся, гордился и ненавидел его одновременно. Если ему что-то было надо, договориться с ним было невозможно. Он никогда не отступался от своей затеи или данного слова. Я не люблю спорить, ругаться, что-то кому-то доказывать. Всегда считал, что самое бестолковое, что может сделать человек, – это с пеной у рта доказывать свою правоту. Главное – оставаться правым внутри; придерживаться своего мнения можно молча, не вступая в детские полемики.

Мой брат был другого мнения. Люцифер перенял от своего имени исключительно плохие качества, напрочь забыв о хороших. Но ему же с этим жить дальше, почему меня это должно было беспокоить? Нам оставалось пройти последний совместный путь в этом университете – и всё. Наши с ним дорожки разбегутся в разные стороны, изредка пересекаясь лишь телефонными звонками.

Честно говоря, я с нетерпением ждал выпускного и этого чудесного расхождения. Чего таить, некая злость к нему до сих пор оставалась. Всегда была зависть, ведь он постоянно приводил девчонок домой, причём совершенно разных, и развлекался с ними. У него были друзья, я бы даже сказал, много друзей. По сравнению с ним я чувствовал себя отшельником. Стоит честно сознаться: он умел притягивать к себе людей, в нём была та сраная изюминка, называющаяся душой компании. Что касается меня, то я был скорее изгоем. Для меня это было привычным состоянием – находиться с людьми и в то же время полностью отсутствовать душой.

Иногда на улице мне на шею вешались его девушки. В голове созревал гадкий план: использовать одну из них – она ведь всё равно не заметит разницы, ей это было нужно всего лишь для очередной кривой галочки. Но потом во мне просыпалось чувство справедливости, и я ставил себя на место брата. Мне бы совсем не понравилось, если бы Люцифер оказался в постели с моей девушкой, неважно, любил бы я её или нет.

Честно говоря, иногда хотелось прикинуться им и так же ощутить жизненную лёгкость и непринуждённость: обнять девчонку, выпить пива с другом, что-нибудь ещё натворить. Но я только мечтал об этом. В результате я приходил к выводу, что будет неплохо, если Люцифер останется собой, а я – собой.

***

Было начало сентября. Я впервые пришёл в тот проклятый университет, и увиденное повергло меня в шок, что, естественно, обрадовало моего шебутного брата. Нет, не мой шок, а то, что мы узнали потом. Эти учебные здания, натыканные по всему нашему шарику, действительно являлись проводниками во взрослую жизнь – в такую, какой живут все люди во всём мире.

Мы с братом (к моему несчастью) оказались в одной группе, что заставило нас долго рассматривать вывешенное на стенде расписание. Там были очень странные предметы. Я даже не догадывался, что такое можно изучать, что такому, оказывается, вообще надо учиться. Я не слышал от взрослых ни одного рассказа об этом университете: о том, как они учились, что изучали. Не знаю, как насчёт других городов, но в нашем студенческая жизнь оставалась тайной, известной только студентам. В обычной же жизни все люди пользовались исключительно знаниями, полученными из этого заведения.

Пока брат таращился на расписание, я разглядывал бегающих вокруг студентов старших курсов. Все они были какими-то одинаковыми. Нет, они не были близнецами – выражения их лиц были одинаковыми. Такие независимые, можно сказать, горделивые. На тот момент я не мог понять, отчего двадцатилетний щегол или пигалица могли так возгордиться. Мне было просто смешно на них смотреть. Проходящие мимо преподаватели напоминали павлинов: их головы были высоко подняты, а сзади волочился раздутый и очень заметный хвост пафоса.

Пока я рассматривал живую и не очень обстановку, Люцифер ткнул меня локтем в бок.

– Пошли! – скомандовал он и направился к дверям.

Я ещё раз окинул взглядом помещение и улыбнулся. Как же я надеялся, что мне понравится это заведение! Мне уже нравилось расхаживать по огромному коридору первого этажа, украдкой разглядывая длинные худые окна, слишком часто расположенные вдоль стены, и, конечно же, бегающие вокруг лица были неотразимы.

Вздохнув, я поплёлся за братом. За первые пятнадцать минут, проведённых в университете, я ощутил на себе столько различных взглядов и таинственных улыбок! Дело не в том, что мы с братом невообразимые красавцы, хотя мы довольно милы. Дело в том, что мы близнецы. Это достаточно редкое явление, но то, как на нас смотрели, не имело к нему никакого отношения. Те взгляды и улыбки несли в себе другой смысл, который я тогда не мог понять. Во мне, как и в каждом из нас, была неплохая доля тщеславия, и, естественно, изучающие взгляды мне льстили.

– Послушай! – окликнул меня идущий впереди братец. – У нас завтра первый учебный день… может, попробуем забыть последний неучебный? Хорошенько отгуляем в баре?

Я остановился. Идея брата была совсем не плоха. Тогда я не знал, что значит учиться, как это тяжело, и поначалу хотел отказаться, но в последний момент в голову пришло одно чёткое слово: «Давай!». «Ну, «давай» так «давай»», – подумал я и кивнул брату.

До глубокой ночи мы пили пиво в баре у знакомого – в противном случае нас бы просто не пустили. И снова пришлось бы врать о возрасте, так как для таких заведений мы были малость юны, по мнению государства. Соблюдать законы и конституцию – для этого мы уже взрослые, а вот если что-то нарушить, то можно узнать, как выглядит небо в клеточку. При этом никого не будет беспокоить, что по закону мы даже ни разу не побывали в баре, зато на решётку посмотрели. Во всём мире всё делается для людей. Прежде чем достигнуть совершеннолетия и самому покупать сигареты, уже можно заработать рак лёгких или туберкулёз, потому что до «взрослого» возраста государство не оставило другого выбора, кроме как собирать «бычки» на улице. А что делать? Курить-то хочется!

Люц – так я называл своего брата. Стоило чуть громче произнести его полное имя на улице, как на «Люцифер!» помимо него оборачивались всякие бабушки и начинали с ужасом в глазах отчаянно креститься, как будто действительно увидели дьявольское отродье. В публичных местах я старался не использовать это магическое имя, заставляющее всех впадать в ужас. К моему великому удивлению, не все знали, кто такой на самом деле Люцифер. А подходить и каждому объяснять, что этот человек не сын дьявола, не сатана и не чёрт, а мой брат, которого назвали в честь «сына зари», мне не хотелось. Народ всегда лучше знает, кто есть кто, для чего и зачем. Поэтому – Люц. Хотя вот девчонкам наши имена нравились.

В том баре Люц мгновенно нашёл женскую компанию и вовлёк в неё и меня. В нём было столько харизмы, столько чёртовой харизмы, что мне хотелось оторвать половину и выкинуть, чтобы ошеломлённые пьяные дамы закрыли свои рты и перестали ловить ими мух. Порой мне приходили мысли о том, что я просто завидовал брату, а он, словно зная об этом, любил косо смотреть на то, как я тускнею в его огромной тени.

В такие моменты во мне бушевали две личности. Одна настойчиво доказывала мне, что всё это неважно и, по сути, мне вообще должно быть наплевать на поведение брата. Вторая же, напротив, выказывала своё недовольство: как это так, мы же близнецы! Почему все лавры достаются только ему? Эта вторая часть мысленно провоцировала меня на какие-то действия, доказывающие всем, что я ничем не хуже своего брата. Но я всё время отбрасывал эти затеи.

Люцифер – человек на открытой ладони. Он всегда был открыт, и если пытался что-то скрыть, его выдавали поступки – им всё время что-то двигало. Я же был скорее ментального склада. Всё, что я мог бы сделать, обычно не выходило за пределы моего воображения. Я мог представить себе всё что угодно, брат же делал всё что угодно.

И вот я смотрел, как он веселится с девушками, как заводит новых друзей, – и мне становилось тошно. Возникали естественные желания вроде того, чтобы стать единственным человеком с таким лицом. Но что я мог сделать? Мне оставалось наслаждаться и гордиться братом, в душе ненавидя его и глядя на его счастливую, беззаботную жизнь. Да меня просто бесило, что он умел каждый убогий день превратить в одну цельную, безоблачную жизнь, а я мог оставаться только её тенью. Я никогда не задавался вопросом, как брат относится ко мне, – на его отношение мне было наплевать. Я всё время интересовался исключительно своей жизнью.

Понаблюдав за братскими успехами и весельем, я незаметно вышел из бара и направился домой. По пути я хлестал пиво, не боясь появления патруля, и думал обо всём, что роилось в голове, – обо всём, кроме университета. Мысли об учёбе не хотели посещать мою голову, зато там всё время плавали картины, на которых чётко прорисовывалась глупая война между мной и Люцифером за место под солнцем – извечная борьба непонятно за что.

Также я думал о том, что, как полный кретин, собираюсь потратить пять лет впустую, так как учиться там, где «надо», не хочется, а хочется там, где «хочется». Но я должен был закончить этот вуз, то есть выкинуть 1826 дней в помойку, из которой ничего уже нельзя будет вернуть, да ещё и рядом со своим «потрясающим» братцем. Мне так этого не хотелось.

Именно в тот момент я осознал, что было даже неплохо, что нашей матери нет с нами. Она бы жутко нервничала, гладила рубашки и пыталась сделать ненавистные проборы на наших головах. А потом, перед входной дверью, она долго бы целовала Люцифера в лоб, повторяя всё те же напутствия и наилучшие пожелания, совершенно забыв обо мне. Меня больше устраивало то, что до нас обоих никому нет дела.

Я вошёл в дом, захлопнув за собой дверь, и поставил бутылку с недопитым пивом на комод. Мне не хотелось его больше пить. Странная всё-таки вещь: пока ошиваешься на улице, можно выпить тонны жёлтого пенного напитка, но как только оказываешься дома, он начинает напоминать мочу, которой, оказывается, ты уже вдоволь нахлебался.

Я скосил глаза на бутылку на комоде и пошёл наверх, в свою спальню.

Комната брата была рядом с моей, их разделяла общая ванная. Размер помещений был одинаковым, но внутри всё было по-разному. И на этот раз выигрывал я. Комната брата была слишком загромождена различными приблудами типа пуфиков, буддийских ковриков и тяжёлых тёмных штор, которые визуально съедали пространство. А ещё там стоял письменный стол неимоверных размеров. Вот чего я не мог понять, так это зачем ему огромный стол, если он даже не знал, в какой руке надо держать ручку. Но потом всё стало ясно: на этом огромном столе скапливались такие же огромные кучи мусора – бумаги, пепельницы, которые не вытряхивались с рождения нашей бабушки, зажигалки и тому подобный хлам. Шикарный стол являлся не чем иным, как пристанищем для мусора. Короче говоря, одна большая помойка, именуемая «творческим беспорядком».

Ха! «Творческий беспорядок»! Я бы мог это понять, если бы Люцифера звали Сальвадор, а его фамилия была бы Дали – тогда «творческий беспорядок» имел бы место. Но у девятнадцатилетнего парня это называется «помойка»! Меня так удивляло, что он ещё умудрялся водить в свою конуру девушек, бывало, что даже приличных. И видимо, их никак не шокировали ни грязные тарелки, ни мятые рубашки, ни валяющиеся по всей комнате носки – я уж не говорю об их чистоте. В Люцифере было что-то, что полностью перекрывало вид на весь этот ужас.

На моей же территории всё выглядело совсем иначе. Я приверженец чистоты, и в моей комнате было крайне проблематично найти грязные носки, немытую посуду с плесенью, вековые окурки в пепельнице… как, впрочем, и девушек с друзьями. Возможно, успокаивая себя, я всегда говорил: «Нет друзей и лишних людей в комнате – значит, нет пуфиков, «бычков», грязных тарелок и бардака на столе». Как обычно, я старался убедить себя, что жить так, как я, – нормально. Что ж страшного в том, чтобы жить в чистоте? Просто в юности все почему-то больше любят беспорядок – видимо, потому, что в головах у них такой же бардак.

Я завалился на кровать и стал пристально изучать ночной потолок с бегающими по нему световыми шариками. На самом деле эта часть комнаты интересовала меня меньше всего. В тот момент я и сам не понимал, что именно меня интересовало. Хоть взгляд и был устремлён вверх, мысли витали где-то на другой планете. И во время этих блужданий моя мозговая активность плавно погрузилась в сон.

Мне снилась какая-то белиберда, никак не связанная с началом учебного года. Как ни странно, ни я, ни брат не беспокоились, не нервничали и не ждали с предвкушением первого дня в университете. Сквозь сон я слышал, как Люц вернулся среди ночи, и не один – женский писклявый голос, словно противный комариный писк, блуждал по дому. Я хотел проснуться, но не мог. В моём сне в тот момент творился настоящий сюрреализм, перемешанный с жестокими гранями постимпрессионизма. Разве можно было оторваться от таких вопиющих картин из-за надоедливого комариного визга, в очередной раз принесённого в дом моим братом-донжуаном? Я не видел для этого причин.

***

Утром, когда я чистил зубы, Люцифер ворвался в ванную с видом обезумевшего старикашки и вытаращил на меня больные глаза. Я замер, прикусив зубную щётку, и прищурился, не понимая, что творится с моим единственным родственником. Я догадывался, что ему будет плохо после «удачной» ночи, которой как таковой и не было из-за спящего комара в его бардачной кровати, но никак не ожидал, что он сойдёт с ума.

– Мы проспали, да?! – взревел он как медведь, окунув меня в утренний перегар вчерашних сливок.

Я зажмурил один глаз – мне показалось, что слизистая не выдержит жгучей боли, – и демонстративно помахал рукой перед носом, слегка поморщившись.

– Нет, – буркнул я в ответ, вытащив щётку изо рта.

Брат усмехнулся и хлопнул меня по плечу. Затем он опёрся руками о раковину и стал пристально разглядывать наши отражения в зеркале, периодически усмехаясь.

– Сейчас мне кажется, что мы не то что не близнецы, а вообще не братья. И это в первый-то день! – улыбнулся Люц, оттягивая нижнее веко и рассматривая белок, покрытый красными кривыми линиями, словно корнями многолетнего дерева.

Я улыбнулся. Похмелье коснулось меня меньше, чем его, потому что я ушёл раньше. Пьянка – как казино: лучше уйти вовремя, чем пропить все деньги, мозги и лицо. Результат вчерашней игры был налицо. Хоть мы с братом и часто бывали в состоянии утреннего похмелья, в то утро я был рад, что вчера не остался. Люцифер был весь помятый, лицо, как мне показалось, слегка синего цвета, глаза красные, волосы – как колтуны у кошки. Честно, я злорадствовал в душе: первый учебный день – и между нами можно было найти несколько отличий. А это значит, что каждого из нас заметят как индивидуальность и будут знать, кто из нас каким может быть.

Я взглянул через его плечо – на кровати нежилась симпатичная девушка. Ей явно вставать не хотелось, да и Люц не особо беспокоился о её присутствии. Заметив мой взгляд, он захлопнул дверь и посмотрел на меня, как отец на маленького ребёнка, застуканного за просмотром порнографии.

– Ты собираешься оставить её здесь? – невозмутимо спросил я и снова засунул щётку в рот.

– А чего ты так переживаешь, братишка? – усмехнулся он, яростно натирая лицо мылом, как будто это поможет согнать явные признаки ночного торжества. – Думаешь, она вынесет твои глаженые носки?

– Нет, – отрезал я, оборачиваясь к нему.

Он всегда так со мной разговаривал, всегда пытался съязвить в мой адрес. Я не знаю, какую цель он преследовал, но порой стиль его общения злил меня до скрежета зубов. Мне казалось, что он знает обо всех моих чувствах и мыслях и старательно, с наслаждением, усмехается надо мной прямо мне в лицо. Может, я, конечно, утрирую… По крайней мере, я мог только надеяться на это.

– Было бы лучше, если бы она вынесла твой бардак из комнаты! – ответил я. Люцифер замер и посмотрел на моё отражение. Я вытащил щётку изо рта.

– Ты не похож на нашу мать, так что не к чему проявлять недовольство моим бардаком. У тебя есть своя комната, там и блюди свою чистоту! И вообще, мне нравится эта девушка! Может, я влюбился? Может, после этих злосчастных пар в университете я захочу вернуться домой, увидеть её, прижаться и всё такое? Неужели ты не желаешь мне счастья, а, братишка?!

Я усмехнулся и выплюнул пасту в раковину. Мы оба знали, что девушка оказалась в его доме из-за вчерашнего пьяного состояния, и в данный момент ему совершенно не хотелось ничего с ней выяснять. Он просто, как обычно, хотел, чтобы она проснулась, оставила свой номер телефона на столе и исчезла из его жизни, не успев туда толком влиться.

– Конечно! Будь счастлив! – Я, как копьё, метнул зубную щётку в подставку и вышел из ванной, захлопнув за собой дверь. Почему-то этот странный диалог поднял мне настроение и даже заставил улыбнуться.

Я быстро оделся, постаравшись сделать это как можно культурнее, и выскочил на улицу. Солнечные лучи радостно распластались по всему горизонту. Птицы щебетали, несмотря на раннее утро. Осенью совсем не пахло: ветра не было, а лазурное небо своей приторностью вызывало одновременно и мерзкие, и приятные чувства.

Я прикурил сигарету и потупил взор, разглядывая ботинки. Первый учебный день, а я решил не удостаивать его костюмом – обошёлся и без пиджака. Около дома была припаркована наша старая машина, которая еле дышала, но выглядела как новая. Последний подарок матери.

Я ждал Люцифера, думая о том, что нас должно ожидать в тот день: какие люди, какое окружение. Это всё, что я мог делать, – думать и представлять, что случится.

– Не спи! – крикнул Люцифер и залез в машину. Я затушил «бычок» и прыгнул на переднее сиденье.

– А кто сказал, что ты поведёшь? – усмехнулся я, пристёгиваясь.

– Ты обратно, идёт? – спросил Люцифер, заводя машину.

– Идёт! – согласился я и уставился прямо перед собой.

Люц включил какую-то музыку и выкатился на дорогу. Я отрешённо наблюдал краем глаза за довольным братом. Он практически пришёл в себя, на нём почти не осталось следов вчерашней вечеринки. В тот момент мы снова выглядели как близнецы. Мне было интересно, о чём он думал – и думал ли вообще. Глядя на него, казалось, что он абсолютно беззаботен и ему на всё наплевать.

Он мягко плыл по течению, ни с кем не сталкиваясь и ни на что не обращая внимания. Люцифер жил в своеобразной форме буддизма – полный пофигизм ко всему, возможно, даже к себе. Вот этому качеству я очень завидовал. Беззаботность увеличивает шансы на долголетие, а у моего брата не было причин нервничать. Он с довольным видом смотрел на вытянутый капот, на ямки и выпуклости асфальта и, как ребёнок, старательно объезжал их, выруливая.

В университет мы вошли ровно за пять минут до звонка. Аудиторию нашли без особого труда. Заглянув одним глазком в дверь, Люцифер махнул рукой и вошёл в кабинет, я – за ним. Помещение было огромным, там сидело человек шестьдесят, проще говоря, две группы первого курса. Все были весёлыми, смеялись, знакомились, наслаждались тем, чего ещё не понимали.

И в тот момент я увидел её.

Она сидела у окна и провожала нас взглядом. На губах застыла странная улыбка – такая лёгкая, еле заметная, но я её заметил. Люц, высоко подняв голову, шёл по проходу между партами к последнему ряду, а я следовал за ним, не в силах оторвать взгляд от девушки у окна, хоть она уже и не смотрела в нашу сторону. Но это было даже лучше, чем если бы она смотрела на моего брата. Я даже не понял, что конкретно меня в ней зацепило. Крашеные блондинистые волосы, стрижка каре «под уши»? Тонкая шея? Большие голубые глаза и чернющие брови? Видимо, с карандашом перестаралась. Но что-то в ней привлекло моё внимание, и, к моему великому счастью, Люц прошёл мимо, даже не заметив её.

Брат шлёпнулся на стул за пустой партой в последнем ряду. Я сел рядом, и глаза сами собой скосились в её сторону.

– Какой аншлаг! – буркнул он, усмехаясь и окидывая аудиторию хитрым взглядом.

– Ты о чём? – не понял я его восклицаний.

– Да ты посмотри на них! – воскликнул он так, что сидящие рядом обернулись. – Разодетые, как клоуны! Девчонки в белых бантах, как первоклашки! Ребята, как воробьи, хорохорятся перед ними, пытаясь склеить хоть кого-нибудь прямо в первый же день. И ты в этих ужасных, по сравнению с ними, шмотках! Показуха на один день, который совсем не радостный.

– Смотря с какой стороны посмотреть, – улыбнулся я. – Ты, между прочим, будешь первым, кто приведёт отсюда девушку домой. И то, что ты не надел пиджак, не делает тебя какой-то особенной индивидуальностью. Брат, нам с тобой вообще нельзя думать об этом. Если в мире уже есть два человека с одинаковыми лицами, фигурой и прочими мелочами, это говорит о том, что индивидуальности не существует. Существует одарённость и неординарность.

– Ты как всегда, лезешь слишком глубоко. Гавр, всё лежит на поверхности, прямо перед твоим носом, но ты так занят копанием внутри, как червь-археолог, что не в состоянии увидеть элементарных вещей. Весь этот парад костюмов и белых бантов не существует, как и индивидуальность. Это показательная виртуальность…

– Доброе утро! – В класс вошёл мужчина лет пятидесяти, с большой папкой под мышкой и лысиной на голове.

Меня позабавило его приветствие. Он даже ни на кого не посмотрел, а прозвучавшие слова были сказаны как простая формальность, которой подчиняется всё общество. Оно вообще любит формальности. Многие люди почти потеряли свои жизни из-за таких вот мелочей, ведь высоко цивилизованные и образованные не могут, не должны забывать о них. На этом строится вся жизнь. Это я понял тогда, за той партой, глядя на полулысого профессора.