Ангелы

Добравшись до стола и избавившись от проклятой посудины, я впился в ее губы, мгновенно забывая о боли. Роза умела быть подорожником, причем очень эффективным…

В ту ночь я был удивлен: звуки страсти разносились из моей комнаты, а в берлоге Люца было тихо, будто там прошла ядерная война – ни жизни, ни смерти. Я даже подумал, что они ушли к Мелише.

На самом деле меня это не особо волновало. Я не вел учет своих сексуальных побед, в отличие от брата. Но когда я проснулся под утро и спустился на кухню заварить чаю (обычное дело и для меня), то обнаружил там Люцифера. Он сидел с безумно постной рожей и кружкой в руках. Значит, этот нервотреп все-таки был дома. Судя по взъерошенным волосам и голым ногам, он спал или хотя бы пытался.

Я прошел мимо, не собираясь начинать разговор. Но что-то меня остановило. На его лице застыла почти вселенская скорбь. Я больше не мог молча ходить и делать вид, что все в порядке. Увидеть тоску на роже Люца было все равно что поймать на фотокамеру молнию. Этот ублюдок в принципе не умел печалиться. Он был настолько отчаянным, самовлюбленным и самоуверенным, что презирал все минорные чувства – дар, который дан не каждому. И мне стало чертовски интересно, что же могло случиться, что заставило этого жизнерадостного кретина сидеть и грустить.

Вдруг я подумал: а может, это все сон? Просто мой глупый, нелепый сон. Я никак не мог поверить в то, что вижу.

– Ты чокнулся? Приболел? – не выдержал я, пока закипал чайник. – Разум потерял?

– Ладно, ладно! – проскулил он, жалобно усмехаясь. – Вообще-то, это ты должен сидеть здесь и грустить вместо меня.

– С чего бы? – хмыкнул я. – Люц, у меня вполне счастливая жизнь: девушка, сраная учеба, секс по ночам вперемешку с работой. Я еле свожу концы с концами! С чего мне грустить-то?

– Мелиша влюбилась в тебя, – выпалил брат и подло улыбнулся.

После такого заявления я сам грохнулся на стул, открыв рот. Потолок. Клевый потолок, высокий, с хорошей побелкой. Наша мать очень любила этот дом, старалась его улучшить. Перед смертью успела сделать ремонт на кухне… Какого хера я думаю о потолке? Нет, потолок лучше. Определенно лучше.

– Вот теперь и ты с постной рожей! – вздохнул Люц. – Она не стала со мной спать. Представляешь? Отказала мне… из-за тебя! Моей ненависти нет предела! Как ты вообще посмел вторгнуться в мою жизнь?

– О чем ты говоришь?! – опешил я от такого обвинения. – С чего ты взял, что она влюбилась в меня?

– Да потому что она полночи мне рассказывала, какой ты замечательный! Красивый, сексуальный, нежный… Нет, черт возьми, заткнись и слушай! НЕЖНЫЙ! А еще умный, и руки у тебя сильные, и тело приятное… Ты рад? Вместо того чтобы наслаждаться плотскими утехами, я слушал эту чушь!

– Твою мать, а я тут при чем?! – не унимался я. – Я не заставлял ее влюбляться в меня! И вообще… ты знаешь, сколько раз я отрывал от себя твоих девиц, которые кидались мне на шею и рассказывали, какой ты замечательный? Я не виноват, что тебе этой ночью не дали. Шел бы поспал лучше.

– Да не могу я спать! – заорал Люц.

– Заткнись, придурок! – шикнул я, боясь, что его вопли разбудят Розу. – У тебя что, бессонница без секса начинается?

– Нет, идиота ты кусок! В моей кровати спит девушка, которая только что призналась в любви, но не мне! И отказала – МНЕ! Я, по-твоему, еще и спать с ней должен?!

Вот это поворот. Мой брат пытался меня ненавидеть из-за какой-то херни. В доме спали две девушки. Обе, по-видимому, влюбленные в меня. А мой брат жаждал каждую из них, и обе ему отказывали. Ну почему вся эта херня происходит именно со мной?

С одной стороны, я совсем не понимал Люца. Кому-кому, а ему никакая любовь даром не была нужна. Ну, подумаешь, без секса остался. В нашем возрасте куча парней сидит без секса, а он и так был счастливчиком, у которого девиц было больше, чем волос на голове.

С другой стороны, я не понимал Мелишу. О какой, к черту, любви она говорила, побывав в постели моего брата, и не раз? Что за заскок у нее в голове, который теперь должен расхлебывать я? Зачем ей моя любовь? Мне стало тошно.

Так и не дождавшись чая, я пошел обратно в свою комнату. Мне совершенно не хотелось сидеть с Люцем и выслушивать его стенания. Проходя мимо его берлоги, я заметил, что дверь приоткрыта. Не знаю, что на меня нашло, но я решил заглянуть.

Я бесшумно толкнул дверь и скользнул внутрь. Как всегда, там царил жуткий бардак: задернутые шторы, горы окурков на столе, груды вещей на стульях и пуфиках.

Мелиша спала, как и сказал Люц. В его футболке и своих джинсах. Она лежала на боку, свернувшись калачиком, – поза эмбриона. Я подошел к кровати.

Кровать Люцифера была больше моей – шире и длиннее. Я присел на край и уставился на лицо Мелиши, освещенное тусклым светом из коридора. В голове не было ни одной толковой мысли. Я просто смотрел, пытаясь, наверное, понять, что творится у нее в душе.

– Что ты тут делаешь? – в комнату вошел Люцифер; глаза его были широко распахнуты. – Комнатой ошибся?

Он шептал. Я усмехнулся. Каким бы он ни был подонком, что бы из себя ни строил, а чувства в нем все-таки были. Он говорил шепотом, потому что не хотел будить Мелишу. Хотя, возможно, мне просто показалось. Может, он не хотел будить ее, чтобы снова не выслушивать любовные россказни.

– Да, мимо проходил, – буркнул я, вставая с кровати.

Я направился к двери, но Люцифер схватил меня за руку и, притянув к себе, прошипел в самое ухо:

– Иди сюда.

Он вытащил меня в коридор.

– Не будь таким мягкотелым, брат, – его голос стал жестким. – Не поддавайся этой своей жалости. Она того не стоит. Эта жалкая шлюха…

– Так нельзя, Люцифер. Нельзя так говорить о девушках, – прошептал я. Брат усмехнулся и отпустил мою руку.

– Так нельзя говорить о девушках, которые влюблены в тебя, или вообще обо всех? Можешь не отвечать. Гавр, о людях надо говорить то, что они заслуживают. Неважно, девушка это или мужчина. Если она шлюха, нет ничего постыдного в том, чтобы назвать ее так.

– Кто дал тебе право судить? По какому принципу ты определяешь, кто заслуживает ярлык «шлюха», а кто нет?

– По такому же, по какому и ты! – улыбнулся он. – Когда мы сидели в баре, ты смотрел на нее как на шлюху, потому что не знал, что она пришла признаваться в любви тебе. А сейчас ты узнал… и в тебе взыграла жалость. И вот Мелиша вдруг перестала быть шлюхой. Жалость, Гавр, украшает только тех, кого жалко.

Я смотрел на Люца. А ведь он прав. Несколько часов назад я и сам думал о Мелише не лучшим образом, и мне в голову не приходило, что она… Твою мать. Мне стало ее жалко именно потому, что она влюбилась. Я становлюсь слишком податливым, когда слышу о любви.

Я молчал. Брат смотрел на меня. Слава богу, он просто подкалывал, не держал зла из-за провальной ночи. А я… я не знал, что мне делать с любовью шлюхи.

Утром, вернее, через час после разговора с Люцифером, я пошел в ванную. Прислушался – никого. Роза все еще спала, хотя я и сказал ей, что пора вставать. Мое отражение в зеркале было уставшим, невыспавшимся, но при этом полным жизни. Жаль, я не мог понять, какой именно жизни: скучной и нездоровой или веселой и долгожданной.

Я засунул щетку в рот и замер. В зеркале позади меня стояла Мелиша. Я не слышал, как она вошла. Девушка была похожа на призрак: бледная кожа, огромные глаза на фоне синяков от усталости, растрепанные волосы. Она напоминала больную, истощенную креветку. Почему я не замечал этого раньше? Как за одну ночь она превратилась из аленького цветочка в увядающее создание? Я несчастный мудак. Мне нужно избавиться от этой жалости… может, тогда ее красота вернется?

Пока я размышлял, я не двигался – так и стоял со щеткой во рту. За эти несколько минут оглушительной тишины я, кажется, съел столько зубной пасты, что мог бы отказаться от завтрака. Я просто таращился на ее отражение.

Внезапно она подошла и обняла меня сзади, уткнувшись лбом в спину. Честное слово, я чуть щетку не проглотил. Первая же мысль, пронзившая мозг, была о Розе. Я до смерти испугался, что она сейчас войдет и увидит эту нелепую сцену.

– Прости… – еле слышно прошептала Мелиша, не разжимая рук. Я так и стоял, разглядывая в зеркале, как ее пальцы сжимают мою футболку. Я не видел ее лица, только руки. Наконец сознание вернулось, и я аккуратно высвободился из ее объятий.

– За что? – спросил я, вытаскивая изо рта уже абсолютно чистую щетку. Я съел всю пасту.

На секунду я подумал, что это сон. Очень хреновый, страшный, но все-таки сон. Как же я хотел, чтобы ничего из того, что сейчас происходило в этой ванной, не было реальностью.

Мелиша посмотрела мне в глаза, пожала плечами и вернулась к Люцу. «Что это было?» – этот вопрос пульсировал у меня в голове. Я так и смотрел на дверь, ведущую в комнату брата.

– Доброе утро! – в ванную вошла Роза. От ее неожиданного появления я подпрыгнул, снова сунул щетку в рот и уставился на нее, как на надвигающийся смерч.

– Угу, – промычал я, пытаясь изобразить улыбку. Затем я обнял ее и возвел в голове стену, отталкивающую любые мысли о Мелише и ее дурацкой любви. Я был рад Розе. Все, всех к черту! Никого не существует, только я и Роза. Я и Роза… и брат с Мелишей в соседней комнате.

За завтраком стояла гробовая тишина. По лицу Розы я видел, что ее жутко раздражало присутствие Мелиши, даже несмотря на то, что они с Люцем строили из себя милую парочку. Конечно, Роза не знала всей правды. Она была просто недовольна.

А я… я поражался Люциферу. Как у него это получалось? Как он мог с такой легкостью изображать идиотскую радость, будто той ночи не было? Не было Мелиши, не было никого. Он был один, и неважно, кто его окружал. Он умудрялся считать себя единственным человеком во вселенной. Его никогда ничего не беспокоило, а если и беспокоило, он просто делал вид, что он один. Я ему завидовал. Меня-то беспокоило абсолютно все.

Мне было паршиво, и я изо всех сил старался не вызывать у Розы подозрений. В университете я почти забыл о Мелише. Едва войдя в это проклятое здание, она тут же вернулась к своему обычному поведению: моментально нашла, кто подаст руку, кто откроет дверь, кто угостит завтраком. Я решил, что все в порядке. К ней вернулись разум и адекватность.

Между второй и третьей парами случилось нечто неожиданное. Я стоял у двери кабинета, ожидая Лафортаньяну. Роза пошла в библиотеку вернуть книгу. Я хотел пойти с ней, но она почему-то попросила меня подождать здесь. Я так и сделал.

Минут за пять до начала пары я увидел идущую по коридору Розу. Она двигалась медленно, крепко прижимая к себе какие-то тетради. Ее белоснежная голова была опущена, плечи ссутулились. Словно подбитый ангел. Мне показалось, что она плачет. Я опешил от этой картины. Отойдя от двери, я встал посреди коридора, с тревогой вглядываясь в ее приближающуюся фигуру.

Роза не смотрела на меня, но знала, что я жду. А у меня на душе стало так тревожно, так не по себе. Я думал только об одном: кто посмел ее обидеть? Я хотел убить этого человека, заставившего моего ангела так меланхолично брести по коридору.

– Что случилось? – спросил я, когда она наконец подошла. Роза не отвечала. Она так и стояла с опущенной головой, и тут я наконец понял – она плачет. Я попытался обнять ее, но Роза отпрянула, словно я был обгорелым трупом, восставшим из мертвых.

– В чем дело, Роз? – снова спросил я, уже абсолютно ничего не понимая.

Она вскинула голову. Ее лицо было неестественно красным, а в глазах стояли слезы. И тут она со всего размаха залепила мне пощечину. Не сказав ни слова, она развернулась и пошла к кабинету.

На горизонте появилась Лафортаньяна. Я молча стоял, держась за горящую щеку и пребывая в полной прострации. И тут до меня дошло, в каком идиотском положении я нахожусь: на меня таращилась вся моя группа, весь 2«А» и еще куча случайных студентов. Половина из них, зажимая рты ладонями, пыталась не заржать в голос. Другая половина удивленно хлопала глазами.

Интересно, они сейчас думали, кто я – Люцифер или Гавриил? Странно, но брата девушки не били, хотя он откровенно ими пользовался. Почему вся кара небесная всегда доставалась мне? За что меня ударила любимая девушка? Я был в монументальном шоке.

– Ну и что это такое? – раздался над ухом голос Лафортаньяны. Спасибо ей, черт побери! Мне без нее уже жить не хотелось. – В чем дело? Пара началась, почему вы до сих пор в коридоре?

– Иду, мэм, – тихо ответил я, наконец отнимая руку от щеки.

– Бегом, а не «иду»! – рявкнула она, впиваясь в меня своими бешеными глазами.

Я определенно чего-то не понимал. С чего это вся женская половина этого «чудесного» вуза решила меня сегодня унизить? Одна руками машет, вторая орет. На вторую мне, в принципе, было плевать, но вот первая! Какого черта? Зачем это нужно было делать прилюдно? Зачем это вообще нужно было делать?

Я вошел в кабинет. Рассвирепевшая Роза сидела, как всегда, у окна, но на моем месте, рядом с ней, сидел какой-то парень из 2«А». Я даже имени его не помнил.

Убогий намек я понял. Я прошел мимо нее и сел на самую последнюю парту. Пока я шел через весь класс, я физически чувствовал, как по мне ползут насмешливые взгляды. Я слышал шепот и хихиканье.

– Извините, можно? – в дверях нарисовался мой братец.

Где был этот урод? Впрочем, хорошо, что его не было. Он бы стоял в первом ряду и ржал громче всех. В любом случае, я должен был рассказать ему о случившемся, но решил, что лучше сделать это дома.

– Сколько времени прошло от начала пары? – строго спросила Лафортаньяна, окинув его надменным взглядом.

– Минута… Две… мэм, – смущенно протянул он.

Я незаметно улыбнулся. Смутившийся Люцифер – это уже само по себе зрелище. Он смутился не от вины, а потому что воспринял вопрос как, грубо говоря, «наезд». Я слишком хорошо знал повадки брата: он не терпел, когда с ним разговаривали в таком тоне.

– Вы должны быть в кабинете за минуту до звонка! – отрезала она.

– А если я в туалет захотел? – тут же парировал Люц. Боялся ли он ее? Нисколько. Ему было глубоко наплевать.

– У вас что, на перемене времени не хватило? – продолжила Лафортаньяна свой идиотский допрос.

– Мой организм работает не по часам! – брат гневно уставился на нее.

«Заткнись ты уже, придурок», – подумал я, забавляясь представлением. С одной стороны, хотелось, чтобы он прекратил эти пререкания, с другой – это было чертовски весело.

– Вместо того чтобы препираться со мной, вы бы лучше извинились! – профессорша не унималась. «Люцифер и извиниться?» Ха! Я чуть не прыснул от смеха.

– За что? – взревел Люц. – За то, что я захотел в туалет? Может, мне теперь надо извиняться каждый раз, когда я захочу есть, пить или, простите, гадить?

– Вон отсюда! – взвизгнула Лафортаньяна, побагровев.

Даже с задней парты я видел, как ее начало трясти мелкой дрожью, а глаза округлились до размера теннисных мячей. Она его просто ненавидела.

– За что? – брат искренне недоумевал, все еще стоя в дверях.

– Я не обязана перед вами отчитываться! Закройте дверь с той стороны! – прошипела она.

Люцифера не пришлось просить дважды. Он отвесил издевательский поклон и захлопнул дверь с такой силой, что я думал, идиотские портреты ученых со стен попадают на пол.

– Хам! – галантно прошипела она. – Передайте своему брату, что эта сессия станет для него настоящим адом!

Лафортаньяна выкрикнула последнюю угрозу и, потратив пару минут на выяснение, кого именно она выгнала Люцифера или Гавриила, наконец начала лекцию.

Тема была прекрасна: вырубка парков ради парковок и автомоек. Лафортаньяна вещала, что каждая машина должна иметь свое место. И, разумеется, всегда быть чистой – как показатель финансового благополучия владельца. Сраный престиж, чего уж там. Она в очередной раз задавалась риторическим вопросом: какой толк от деревьев в городе? Никакого! Эта «зеленая чушь» под окнами только мешает обзору. Людей много, машин еще больше, а им всем нужны места.

Я давно перестал спорить с Лафортаньяной. Бесполезно. Ей было плевать на чужое мнение. Существовало только ее, единственно верное, а мы, жалкие гусеницы, должны были перед ней пресмыкаться. Разве я мог сказать ей, что на свалку нужно отправлять машины, а не деревья?

У меня была мысль: пусть машины будут только у тех, кто живет за городом. А в городе – велосипеды. Дешево, практично, не нужно ничего вырубать и застраивать каждый свободный клочок земли. Но я понимал: дело не в одной Лафортаньяне. Дело в том, что всем насрать на природу. Какая, к черту, природа, когда у тебя есть изумительный джип? И срать на деревья, ведь этот джип нужно куда-то ставить, чтобы потом по утрам стоять в пробках и загрязнять им воздух.

Логика убийственна. Разве одно дерево справится с таким количеством выхлопных газов? Нет? Ну так вырубить его к черту! Чего оно стоит, место занимает? Непорядок! Вот и все «замечательные» мысли Лафортаньяны и еще нескольких миллионов человек. Машина – это всё, а окружающая среда – ничто.

Да сдохла бы она уже поскорее, эта природа! Может, тогда мое сердце перестало бы разрываться от вида того, что с ней делают. И от того, что подобную херню еще и проповедуют в университетах.

Пока ненавистная профессорша с упоением рассказывала об очередном триумфе человеческой глупости, я смотрел на Розу. Она сидела с гордым видом, демонстративно отвернувшись, и мило болтала с соседом по парте. Я ухмыльнулся. Роза почти никогда не разговаривала на уроках. Вывод был один: она делала это специально для меня. Но я не злился. Я ревновал, только когда в ее поступках не было наигранности. А это было чистое представление. Поэтому всю пару я с ухмылкой наблюдал за своей девушкой, стараясь игнорировать бред, который несла Лафортаньяна.

В тот момент я жутко завидовал брату. Наверное, он уже сидел в каком-нибудь баре, обнимал очередную девчонку, и его жизнь, как обычно, налаживалась. В отличие от моей.

После пары у раздевалки я снова подошел к Розе. Она с преувеличенной ненавистью натягивала пальто и наматывала шарф. Я стоял рядом и практически скулил, пытаясь выяснить, за что получил пощечину.

Ну что сказать… так меня еще не игнорировали. Возможно, я бы и не возражал против такого «наказания», если бы знал, за что оно. Но добиться чего-то от Розы было нереально: она напрочь отказывалась со мной говорить. Впрочем, я был упертым. Очень упертым. И продолжал ныть, требуя объяснений.

– Я с тобой даже разговаривать не хочу! – развернувшись ко мне, она наконец соизволила подать голос.

– Спасибо! – буркнул я. – Это я уже понял! Можно причину услышать? Честное слово, я сразу отстану.

– Ты издеваешься надо мной? – она вытаращила на меня глаза, и я почувствовал себя еще большим мудаком. От меня явно ждали полного осознания вины и раскаяния, а я, вместо того чтобы пасть к ногам, стоял и тупо не понимал, о чем речь.

– Нет, господи, Роза! Я действительно не понимаю, что такого сделал, что ты решила меня лупить! – могу себе представить, что в тот момент творилось с моим лицом. Наверное, Роза еще никогда не видела такой тупой рожи.

– Ладно! – она повысила голос, наконец прекратив терзать давно завязанный шарф. – Раз ты собрался притворяться, что ничего не помнишь, я тебе напомню! Ты думал, я не узнаю? Думал, тебе все сойдет с рук?

Она вопросительно вскинула брови. Я, в свою очередь, тоже поднял свои, глядя на нее с еще большим недоумением. Первая мысль была о Люцифере: он что-то натворил, Роза узнала и по ошибке решила, что это был я. Но я тут же понял, какой сказочный бред рассказываю сам себе. Я же почти все время был с ней, при всем желании не смог бы ничего натворить.

– Клейс сказал, что видел вас… то есть тебя и Мелишу. Вчера вечером, в баре. И это было очень похоже на свидание!

– Он что, перепутал меня с Люцем?! – выпалил я, вспомнив, что это брат в тот вечер обнимался с Мелишей.

– Я задала ему тот же вопрос! – огрызнулась Роза. – Он ответил, что это был ты! Он видел, как Люц вошел в бар с каким-то другом, который назвал его по имени. Так что не делай из меня дуру!

– Да мы просто сидели! – наконец-то до меня дошло, в чем меня обвиняют. В ту же секунду я получил очередную пощечину. Вот это меня взбесило. Я резко схватил ее за руку.

– Как долго это будет продолжаться? – прошипел я ей почти в самое ухо.

Роза захлопала глазами, судорожно пытаясь выдернуть руку. Но я крепко держал ее запястье и не собирался отпускать. Еще одной публичной порки я бы не выдержал.

– Отпусти меня! – пропищала она, продолжая дергаться.

– Ага, чтобы ты снова начала меня колошматить? – усмехнулся я. – Нет уж.

– Я сказала, отпусти! – раздался оглушительный визг. Я вздрогнул и рефлекторно разжал пальцы. Она оттолкнула меня и громко, отчетливо прошипела, глядя мне прямо в глаза:

– Не смей приближаться ко мне. Я тебя ненавижу. И не хочу, чтобы ты ко мне прикасался. Между нами все кончено. Я тебе не верю.

…В ту ночь она впервые не пришла домой.

***

В ту ночь я совсем не спал. В голове метались мысли, и все они были о Розе: о ее громких словах, о ее гневных глазах, о ее руках.

«Я тебе не верю». Какая потрясающая фраза! Трокосто бы одобрил. Какая же бездарная, напыщенная чушь! Мне вдруг захотелось рассмеяться. Она мне не верила. Как, черт возьми, так получилось?

Представим: человек заблудился на пустынной улице. Он останавливается, растерянно озирается. Любой поймет, что он потерялся. С кем не бывает? И вот заблудившийся подходит к первому встречному спросить дорогу. Обычная ситуация, верно? А теперь представим, что заблудившаяся – это Роза. И она поверила первому встречному, а не мне – человеку, который шел рядом с ней. Вот что меня бесило! Ее логика: «Я лучше поверю какому-то немытому мудаку, чем человеку, с которым живу!» Ну как так? Где серое вещество?

Я лежал в кровати и с тупым воодушевлением рассматривал потолок. Как последний, ничтожный, бесхребетный слизняк, я ждал, что дверь вот-вот скрипнет, Роза войдет, поднимется в спальню и скажет: «Я сморозила чушь». Но она не поднималась. Ее, черт побери, просто не было! Где она? С кем? Что делает? Голова разрывалась от вопросов, на которые никто не мог дать ответа.

Я думал о ее пощечинах. О том, как залихватски она их раздавала. Неужели Алогэ говорила девчонкам то же, что и нам, только наоборот? «Бейте мужиков, они всегда этого заслуживают!» Как вообще нормальному человеку может прийти в голову размахивать руками, тем более на глазах у всех, при таких сомнительных доказательствах?

Я пытался понять, почему меня это так выводит из себя. Физической боли не было, звездочек перед глазами – тоже. Ничего. Только идиотская, всепоглощающая злость. Я даже не понимал, на кого злюсь больше: на нее или на себя.

Высокоцивилизованное общество создало свод законов и свято им поклоняется. И один из главных – не смей трогать женщину. Ударить в ответ? Мне тут же вспомнились слова Алогэ. Была ли это смелость с ее стороны – подойти и врезать мне? Нет. Это была сраная самоуверенность в том, что ей не прилетит в ответ. И ей не прилетело. А я был унижен. Меня бесила эта навязанная обществом неспособность ответить. Когда тебя бьют, инстинкт требует дать сдачи. Но что происходит в голове, когда понимаешь, что перед тобой девушка? Инстинкт – природная херня, но даже в природе слабость никогда не бросается на силу. Поэтому инстинкты просто терялись в догадках, как реагировать.

В какой-то момент я даже подумал: может, это и правда моя вина? Может, я больше не имел права общаться с противоположным полом? Особенно с Мелишей? Но это же бред. Роза не могла запретить мне общаться с другими девушками…

– Жив еще? Где твоя «пила»? – В комнату, не стучась, сунулся Люцифер. Он еще ничего не знал. Только что вернулся из «райского путешествия», в которое его отправила Лафортаньяна.

– Жив… – ответил я, даже не взглянув на ухмыляющуюся физиономию брата. Я не знал, что ему сказать. Да и нужно ли было? Я предвидел его реакцию: он бы просто посмеялся. Люцифер не знал, что такое боль, что такое фальшивое счастье с любимой девушкой, что такое любовь… Он ни хрена этого не знал. Или очень умело притворялся, что не знал, что, несомненно, облегчало его паскудно-слащавое существование.

– Паршиво выглядишь, братец, – заключил он и распахнул дверь. Яркий свет из коридора разрезал темноту моей комнаты. За его спиной проскользнула очередная девушка и скрылась в его спальне.

– Похоже, это мой новый стиль… – безучастно ответил я. – Иди, развлекайся.

Увидев девушку, я окончательно похоронил надежду поговорить с ним. Конечно, я мог бы сказать: «Зайди, нужно поговорить». Но зачем? Зачем человеку, чье существование светится лучами тошнотворного, несуществующего солнца, тратить свое время на унылое говно вроде меня? Зачем ему выслушивать про маразматические поступки моей девушки?