Моя история Золушки

Тили окончательно растерялась, переводя ошарашенный взгляд то на миску, то на мою руку. А меня меж тем начало мелко колотить от раздражения. Ей-богу, милостыню выпрашиваю или право на самообслуживание доказываю?! Еще немного поколебавшись, тяжело вздохнув (мол, блажит госпожа), Тили аккуратно поставила поднос прямо мне на колени. Поверх него установила миску, а в здоровую правую кисть всунула ложку. Благо забинтована была левая конечность, так что правой я вполне нормально справлялась.

В миске оказался прозрачный куриный бульончик с золотистыми островками жира, плавающими кусочками белого мяса и какими-то зелеными травками. Такой дьявольски вкусный, концентрированный, что я опомниться не успела, как выхлебала все до последней капли, стуча ложкой по дну. Мелькнуло мимолетное желание облизать посуду и попросить добавки, но организм еще не отошел от болевого шока, да и переедать на лежачий желудок — плохая примета.

Тили все это время стояла истуканом сбоку от кровати и наблюдала за процессом поедания супчика каким-то странным, тяжелым взглядом. В нем мешались испуг, недоверие и жалость. Я осторожно положила пустую ложку обратно в пустую миску, стараясь не греметь металлом, и подняла прямой, хмурый взгляд на девушку.

— Что-то не так? — Осторожно поинтересовалась я, плотнее запахивая на груди шерстяную шаль.

Мало ли, может у них этот бульон положено вкушать исключительно после прочтения «Отче наш» или какого-нибудь языческого гимна солнцу, а я своим невежеством нанесла тяжкое оскорбление их местной секте. Боги мои бывшие, оперативные, что за бредятина лезет тебе в голову, Лена? Совсем крыша набекрень поехала от стресса.

Тили меж тем густо покраснела до корней волос и стыдливо опустила глаза в щербатый деревянный пол, словно это она совершила государственное преступление. Забрав поднос с моих колен двумя руками — бережно, будто хрустальную вазу династии Минь, — девушка протянула мне тяжелый оловянный стакан с водой.

— Прошу простить мою дерзость, госпожа... Просто вы так ловко орудовали правой рукой, даже не поморщились...

— А что такого криминального в супе? — пожала плечами я и тут же сдавленно скривилась: ребра немедленно напомнили о своем переломанном состоянии тупой ноющей болью. — Вывих-то был на левой.

— Все так, госпожа, просто… Видите ли… Вы ведь прирожденная левша. До этого рокового дня вашей правой рукой вы даже ложку толком поддержать не могли, пальцы судорогой сводило, не то чтобы есть самостоятельно, — сбивчиво пояснила девчонка, нервно теребя край передника.

От неожиданности я поперхнулась глотком воды и зашлась в жестоком кашле. Тили испуганно охнула, едва не расплескав остатки жидкости, и отобрала у меня злосчастный стакан с таким видом, будто держала ядовитую гадюку. Откашлявшись до выступивших слез, я устало откинулась затылком на жесткий валик подушки. Так-так-так. Значит, теперь я официально числюсь в левшах… Странно. Ложкой я действительно орудовала чисто на моторике, совершенно не задумываясь о траектории, и никаких изменений в координации не почувствовала. Может ли это значить, что вместе с моей мятежной душой этому мясному костюму достались еще и нейронные связи из прошлой жизни? Мышечная память опера?

Пора бы уже переходить к разведке боем. Пора узнать параметры этой новой реальности. Взгляд мой снова упал на замершую Тили. Могу ли я доверять этой пигалице? Ее суетливая забота и влажный блеск в глазах выглядели вполне искренне. Что-что, а читать людей я на своей прежней работе научилась получше любого полиграфа. У нас в убойном отделе без «чуйки» долго не живут — сожрут и выплюнут. Пашка всегда говорил, что у меня нюх ищейки. Эх, напарничек, как же я буду скучать по твоему вечному брюзжанию про отчетность…

Так! Сопли размазывать потом будешь. Сейчас не время для ностальгии. Что там моя профессиональная интуиция говорит о служанке? Вроде чиста девочка. Боится, жалеет, зла не держит.

— Тили, — начала я максимально мягким тоном, на который только была способна сорванным горлом. — Могу ли я обращаться к тебе просто по имени? Без этих церемоний и на «ты»?

Глаза девушки тут же стали идеально круглыми от изумления, готовыми вывалиться из орбит. Еще бы. Хозяйка очнулась после попытки убийства и первым делом спрашивает разрешения панибратствовать. Неудивительно, что на конопатом лице промелькнула целая гамма эмоций: от священного ужаса до робкой надежды.

— Конечно, госпожа, как вам будет угодно, — пискнула она, неловко присев в каком-то полупоклоне, склонив голову набок.

— Тили, — вновь обратилась я, когда она приняла более-менее вертикальное положение. — Ты не могла бы подать мне зеркало? Желательно побольше.

Если первый вопрос ее удивил, то просьба о зеркале окончательно выбила почву из-под ног. В огромных зеленых глазах плеснула такая искренняя, почти материнская жалость, что стало не по себе. Она наверняка решила, что барыня тронулась умом от горячки и хочет посмотреть, во что превратилось ее личико после побоев.

Девушка быстро исполнила просьбу, метнувшись куда-то в темноту комнаты, и вскоре в моей руке появилось ручное зеркальце в серебряной оправе размером примерно с стандартный лист бумаги формата А4.

Сделав глубокий вдох, пытаясь успокоить заходящееся в истеричном ритме сердце, я подняла руку и посмотрела на свое отражение. Из чуть мутноватого стекла на меня смотрела бледная, осунувшаяся девица немногим старше самой Тили. Класс. Я не только получила сомнительный бонус в виде второй жизни, так еще и омолодилась лет на десять-пятнадцать. Это ж надо было так удачно реинкарнировать.

Длинные волосы цвета воронова крыла тяжелой шелковой волной падали на плечи, немного блестели от неяркого света единственной свечи и лежали идеально ровно, прядь к пряди. Густые — загляденье. О таких гривах я мечтала всю свою прошлую жизнь. Мне-то свои приходилось вечно вытягивать брашингом и заливать лаком, потому что они имели наглость пушиться и торчать в разные стороны, как у одуванчика, пережившего ядерную зиму. Полные, красиво очерченные губы природного розового оттенка, аккуратненький прямой нос со слегка вздернутым кончиком. Но даже эта идеальная геометрия меркла на фоне глаз.

Огромных, чуть раскосых глаз нереального размера. Радужка насыщенного темно-синего, почти индигового цвета казалась мне настоящими глубоководными озерами, в которых можно утонуть. Они были обрамлены густыми черными ресницами, бросающими тени на скулы, и игриво изогнутыми черными бровями вразлет. И даже темные, нездоровые синяки усталости, глубоко засевшие под нижними веками, не могли лишить этот взгляд потустороннего, колдовского очарования. За все свои тридцать три года службы закону я не встречала человека — ни среди моделей, ни среди потерпевших — с более красивыми глазами.

А если прибавить ко всему этому визуальному великолепию явно идеальное, гибкое молодое тело (судя по изящным кистям и линии ключиц), то картина маслом становилась однозначной. Божечки святые, да эта девица — настоящая, стопроцентная красавица! Теперь понятно, почему бывшая хозяйка огребла скалкой по хребту. Такую красоту нужно держать в сейфе, а не шастать по темным коридорам.

И всё же что же, черт возьми, должно было произойти в этом благочинном доме, чтобы хозяйку тела отделали до состояния отбивной? Оторвав зачарованный взгляд от холодного серебра зеркала, я перевела его на Тили. Девчонка все это время стояла истуканом у двери, боясь лишний раз скрипнуть половицей, и терпеливо ждала, пока госпожа наглядится на свое новое личико.

— Послушай, Тили… Я могу тебе доверять? — осторожно начала я, медленно откладывая зеркало на колючий ворс покрывала.

Реакция последовала мгновенная и совершенно неадекватная. Девушка вздрогнула так, словно я приставила ей нож к горлу, и буквально отшатнулась к стене, как от пощечины. Глаза ее стали размером с блюдца, грудь заходила ходуном, дыхание сорвалось на сип. А затем она рухнула перед кроватью на колени, звучно стукнув коленями о доски, и прижала скрещенные руки к груди.

— Эй, ты чего творишь?! — испугалась я, инстинктивно пытаясь поджать ноги, но ребра тут же прострелила боль.

— Госпожа! Да ради вас я… Жизнь свою положу без остатка! Пусть покарает меня Единый Светом своим, если хоть слово лжи из моих уст выйдет! — горячо зашептала-застрекотала Тили, преданно глядя снизу вверх своими зелеными глазищами.

— Да верю я тебе, верю, успокойся! Встань, пожалуйста, — умоляюще промямлила я, чувствуя, как краска стыда заливает шею и щеки.

Такой жаркой, собачьей демонстрации верности я никак не ожидала. На какое-то мгновение даже стало мучительно совестно: вот стою я, обманываю эту чистую душу, а девчонка ведь жизнью готова поклясться за ту, настоящую Эйли, которую я вытеснила в небытие.

Тили, кстати, вскочила на ноги так же стремительно, как падала, одернула юбку и замерла в почтительном полупоклоне, молча пожирая меня взглядом и ожидая высочайшего вердикта. Говорить или не говорить? Чем мне грозит такая откровенность? Колдовским костром или комнатой с мягкими стенами? Но шифроваться вечно невозможно, нужно как-то легализовать мою амнезию и странное поведение.

— Тили, послушай меня внимательно, — я понизила голос до едва слышного шелеста. — То, что я сейчас скажу, прозвучит дико. Безумно. Поэтому я хочу, чтобы наш разговор остался между нами. Под страхом смерти. Договорились?

Я бросила быстрый, подозрительный взгляд на тяжелую дубовую дверь, будто ожидала, что оттуда прямо сейчас вылетят чекисты местного разлива. Тили судорожно сглотнула, повторила мой маневр зырканьем по сторонам, а затем бесшумно, на цыпочках, двинулась ближе к кровати и наклонилась вперед, нависая надо мной. Для пущего эффекта конспирации я еще и пальчиком ее поманила, заставляя склониться почти вплотную к моему лицу.

— Я ничего не помню, — прошептала я ей прямо в острое ухо, обдав кожу дыханием. — Вообще пустота. Чернота. Я не знаю, где нахожусь, не узнаю ваши лица и понятия не имею, что со мной произошло. Даже собственного имени не помню.

Тили сдавленно охнула, прикрыв рот ладошкой, и резко отпрянула назад, разрывая нашу интимную дистанцию. Широко распахнутыми глазами она уставилась на меня, сканируя лицо безумным взглядом врача-психиатра, ищущего признаки симуляции.

— Полная амнезия, — развела я руками в стороны и картинно закусила губу, изображая вселенскую тоску.

Блин. А есть ли вообще в их местном диалекте такое медицинское словосочетание? Об этом я как-то совсем не подумала, увлекшись спектаклем.

— Я позову Леа! — вдруг выпалила девушка и резво дернулась к выходу, намереваясь выбежать вон.

— Стоять! — рявкнула я командным голосом, выработанным годами службы в убойном, да так громко, что сама поморщилась от эха.

Замечательно просто! Вот тебе и хваленая «профессиональная чуйка»… Хотела же по-тихому договориться, слезы попридержать, сыграть на жалости. А теперь что? Откинувшись затылком обратно на подушки, я раздраженно выдохнула сквозь сжатые зубы. И что прикажете делать? Эта пигалица сейчас поднимет такой хай, сбегаются все: экономка, лекарь, местный священник и, того гляди, стража городская. Привяжут к кровати мокрыми полотенцами и будут экзорцизм проводить.

Но, как оказалось, я зря себя накручивала и готовилась к обороне. Тили вернулась спустя каких-то десять минут в компании монументальной поварихи-экономки Леа. Своей комплекцией — статная, широкая в кости, с мягкими плечами — и добрыми, чуть влажными ореховыми глазами эта женщина оправдывала свою профессию на двести процентов. Этакая классическая тетушка-пирожочек из русской народной сказки, только вместо кокошника — белоснежный крахмальный чепец.

— Эйли, бедняжка моя золотая, что стряслось-то? — пророкотала она густым контральто, подходя вплотную. Затем перевела тяжелый взгляд на замершую у косяка девушку: — Тили, дурында этакая непутевая, — голос Леа стал опасно тихим, — все легкие мне выпрыгала, твердит, что у госпожи какая-то ам… эм… амназия.

— Амнезия, — машинально, по-учительски поправила ее я.

Судя по тому, как синхронно нахмурились обе женщины, сдвинув брови к переносице, я оказалась права: этого термина до сего момента аборигены не слышали. Так, ладно. Нужно будет держать ухо востро и фильтровать базар, чтобы лишнего местным пейзанам не ляпнуть. Спалюсь ведь на ровном месте.

— Вы, я так понимаю, Леа? — Задала я уточняющий вопрос, пытаясь собрать картину мира воедино.

— Вот! Видите?! Видите?! — тут же заголосила Тили, всплескивая руками. — Ой, горе-то какое горькое… Совсем ничегошеньки не помнит. Ни имени моего, ни лица хозяйского. Что же это деется-то с нами?!

— А ну цыц, сорока! Замолчи немедленно! — Рявкнула на нее экономка так зычно, что тяжелые бархатные шторы на окне колыхнулись, а я сама невольно подпрыгнула на перине от акустического удара. Чего уж говорить о бедняжке Тили — та просто присела и втянула голову в плечи.

А Леа меж тем обернулась ко мне, мгновенно сменив гнев на отеческую заботу:

— Это правда, эйли?

— Да, — просто кивнула я, стараясь выглядеть максимально растерянной. — Я совсем ничего не помню. Темнота.

Тили снова начала тоненько хлюпать носом где-то за правым плечом, готовясь разразиться полноценным рыданием, а Леа тяжело вздохнула, подошла к кровати и успокаивающе погладила меня по свободной от бинтов руке своей теплой, мягкой ладонью. А я меж тем мысленно зафиксировала обращение: «Эйли». Значит, мое новое имя — Аленсия, а «эйли» — это статус?

— Хватит сырость разводить, кому сказала! — Снова переключилась Леа на служанку, отвешивая ей легкий, но увесистый подзатыльник. — Марш на кухню. Нечего тут выть, дитя пугать. Иди лучше вскипяти воду, принеси госпоже успокоительного чаю с медом да ромашкой.

Как только Тили, подхватив пустой поднос, испуганной мышью шмыгнула за дубовую дверь, плотно притворив ее за собой, Леа тяжело опустилась на край пуфика возле кровати и доверительно наклонилась ко мне.

— Вы уж простите ее глупую, госпожа. Она хоть и языкастая бывает, когда не надо, но девчонка преданная, сердцем чистая. Волнуется за вас очень, места себе не находит. А про память вашу… так лекарь еще третьего дня говорил, мол, после таких-то побоев сотрясение мозга сильное, могли быть последствия самые нехорошие. Бедное дитя, ваш батюшка, царствие ему небесное, в гробу бы перевернулся, узнай он, какие злыдни эти столичные себе позволяют. Упокой Единый его светлую душу.

Леа прикоснулась кончиками сложенных щепоткой пальцев сначала ко лбу (до губ), затем к сердцу, а после обвела широкий круг перед своим лицом. Судя по всему, это местный аналог того, как у нас люди крестятся справа налево, а здесь вот такие геометрические фигуры рисуют. Угу, нужно взять на заметочку, пока Инквизиция мимо проходила.

Дальше последовала весьма познавательная, но донельзя печальная история жизни некой восемнадцатилетней Аленсии ар Миолен. («Эйли», кстати, оказалось всего лишь вежливым обращением к незамужним дворянкам, типа нашего земного «мисс» или «мадемуазель»; к замужним дамам надлежало обращаться «эйла», а ко всем особям мужского пола без разбору — «эйл»).

Так вот, вся эта биография была смутно, до боли знакома и подозрительно похожа на сюжет одной известной французской сказки. Матушка Аленсии сгорела от чахотки, когда девочке едва исполнилось шесть лет. Через пять долгих, тоскливых лет граф привел в дом новую жену — и у сироты появились мачеха с пасынком… Тьфу ты, сводная сестра. По словам Леа, те еще гадюки подколодные, ядовитые и скользкие.

Два года назад старый граф Миолен отдал богу душу, оставив свою единокровную дочку на полное растерзание новоиспеченной родне. Мачеха, почуяв волю и прибрав к рукам остатки графской казны, развернулась во всю широту своей черной души и превратила жизнь падчерицы в настоящий филиал ада на земле. Сестричка-сводня тоже не отставала от матушки: шла по ее стопам, раз за разом подкидывая девушке очередную свинью. Так, например, законную хозяйку дома выселили из просторной спальни с балконом и заселили на продуваемый всеми ветрами чердак, аккурат рядом с комнатами прислуги и голубятней. Ну точно Золушка! Только крестной феи нет, а вместо принца — сплошное расстройство.

В тот же скорбный год верные покойному графу слуги, скрипя зубами, не вынесли бесконечных капризов и самодурства новой графини. Написали заявления «по собственному» и ушли в закат искать лучшей доли. На хозяйстве остались лишь трое самых преданных: сама Леа, конюх Леон и девчонка Тили. Они-то и скрашивали серое, беспросветное существование юной госпожи, помогая ей и заботясь изо всех своих сил.

— Леа, скажите… Кто сделал это со мной? — Мой голос дрогнул против воли, сорвавшись на сип.

Аленсию было жаль до комка в горле, до настоящих слез где-то за глазными яблоками. Я понимала, как тяжело ей приходилось все эти годы, ведь я сама такая же круглая сирота. Но если меня детдом закалил, превратив в стальную пружину, то бедную девочку одиночество просто медленно ломало и убивало изнутри. Пусть Леа и Тили любили ее безмерно, но их привязанность ни в какое сравнение не шла с первобытным родительским теплом.

— Может быть, лучше вам пока этого не знать, эйли? Отдыхать нужно, силы копить… — Тихо, почти шепотом, спросила женщина, умоляюще глядя на меня своими добрыми ореховыми глазами.

— Я обязана знать, — Твердо отрезала я.

Голос снова стал жестким, командирским. Хватит сопли размазывать, лейтенант Красневская на связи.

Женщина горестно вздохнула, бросила быстрый взгляд на закрытую дверь и украдкой, словно совершая преступление, погладила меня по разметавшимся черным волосам.

— Это была Палома, ваша сводная сестра.

Сестричка значит… Семейные разборки высшей пробы.

— За что? Почему?

В этот раз Леа промолчала, плотно сжав губы в тонкую линию. Ей отчаянно не хотелось говорить дальше, она хотела уберечь мою бедную голову от новых волнений и потрясений. Я ее прекрасно понимала: эта простая женщина любила Аленсию куда сильнее родной матери, которую та мало знала. Но мне просто необходимо было узнать правду. Чтобы вернуть долг. Око за око, как говорится.

— Из-за ревности. — Вдруг звонко выпалила вернувшаяся Тили, сжимая кулачки. — Эта кур…

— Тили! — Предостерегающе шикнула на болтливую служанку экономка, дернув ее за край передника.

— А что «Тили»?! — Вспыхнула девушка, вскакивая со стула. Ее веснушчатое лицо пошло красными пятнами праведного гнева. — Не собираюсь я молчать, когда такое творится! Всем давно известно, какая наша госпожа красавица писанная и умница каких поискать. Куда этой пучеглазой жабе болотной до вас? Вот и ухажер ее плешивый не устоял перед настоящей статью. Как увидел вас намедни в саду, когда за этой квочкой приходил свататься, так дар речи и потерял. Глаза выпучил, рот открыл и всё. Потерял к ней всякий мужской интерес. А ведь она, паскуда, полгода пыталась привлечь его внимание, пороги обивала! Уже и платье свадебное мерить ездила, портних вызывала. Злыдня мелочная.

Когда Тили выдавала эту горячую тираду, Леа только кривила нос при каждом ругательстве, явно не одобряя лексикон, но одергивать девушку больше не пыталась — видимо, правда кипела и в ее крови. У меня же в груди вскипала самая настоящая, ледяная профессиональная ярость опера. Та рыжая плоская пекинеска, которая встретила меня в коридоре с водой, видимо, и есть эта самая Палома. Выходит, она методично издевалась над бедной забитой Аленсией исключительно из чистой животной зависти. Но последняя выходка сестренки стала для девушки роковой. Что ж, придется объяснить мадам, что обижать моих предшественниц — крайне вредно для здоровья.

По впалой щеке скатилась первая обжигающе горячая слеза, прокладывая влажную дорожку сквозь остатки пудры. Заметив это предательское дрожание подбородка и соленую влагу, Леа и Тили тут же свернули свой тихий спор, влили в меня чуть ли не силком стакан какого-то горького зеленого лекарства с отчетливым запахом полыни и болотной тины, аккуратно уложили обратно на подушки и быстренько ретировались за дверь, бесшумно притворив створки.

Я осталась в полном, звенящем одиночестве лить слезы прямо в крахмальную белизну наволочки. А ведь в своем мире я еще в четырнадцать лет, стоя у окна детского дома под ледяным ноябрьским дождем, пообещала самой себе: больше ни слезинки. Выживать — так с сухими глазами. Но сейчас этот зарок пришлось нарушить. Это было просто необходимо для выживания психики. Я оплакивала бедную девочку Аленсию, чье тело мне досталось по наследству. Оплакивала свою прошлую жизнь, где остались Пашка, вечно дымящийся капучино в кабинете убойного отдела и майорские звезды на горизонте. Оплакивала капитана Красневскую Елену Александровну, что умерла далеко-далеко отсюда от пули пьяного идиота Давиденко.

И уже проваливаясь в тяжелый, медикаментозный сон, я беззвучно пошевелила губами, давая самую страшную клятву:

— Я отомщу за тебя, слышишь? Клянусь табельным оружием. Отомщу за нас обеих, Аленсия ар Миолен.

***

В своей комнате, которая за эти дни превратилась в мое персональное убежище и штаб-квартиру, я просидела безвылазно еще две полные недели. Все это время порог переступали только три человека: монументальная Леа с ее бульонами, щебечущая Тили со свежей водой для умывания и эйл Совьех — семейный лекарь. Мои новообретенные родственницы — мачеха и сестрица — даже носа своего породистого (или не очень) в коридоре перед моей дверью не показали. По словам взволнованной Тили, доносившей последние сплетни из кухни, Палома была вне себя от ярости. Она сокрушалась, что «эта дрянь» вопреки законам природы идет на поправку, а ее ненаглядный женишок, ради мордобоя с которым она и ломала падчерице ребра, взял да и сделал предложение другой девице — дочери соседского барона, причем с куда более увесистым приданым. Палома проревела в подушку трое суток напролет, довела экономку до валерьянки и отчего-то винила во всем случившемся именно Аленсию. То есть теперь уже меня. Логика уровня «бог».

Мачеха же все это время пропадала на светских приемах и званых вечерах, проигрывая за карточным столом в столичных салонах состояние покойного супруга. Вообще, как выяснилось из осторожных намеков той же Тили, граф был мужиком неглупым и любящим. Все свои сбережения, наличность и активы он завещал единственной дочери. До ее совершеннолетия этим капиталом должна была заправлять мачеха-опекунша исключительно на нужды воспитанницы, а по достижении восемнадцати лет всё — замки, земли, счета в гномьем банке — доставалось Аленсии лично в руки. Но два месяца назад отгремел восемнадцатый день рождения, а доступа к счетам девушка так и не получила. Почему так случилось, запуганная служанка толком не знала. Наверняка ушлая вдовушка либо заставила падчерицу подписать отказную под диктовку стряпчего, пока та была в бреду, либо подсунула какие-нибудь кабальные векселя. Но ничего. Эту юридическую ситуацию мы исправим. У меня юридическое образование пусть и незаконченное, но мозги следовательские никуда не делись.

К тому же все это время я не сидела сложа руки, тупо глядя в потолок. По моей просьбе Тили тайком, словно воришка, таскала мне книги из огромной родовой библиотеки, минуя бдительное око мачехи, и я пожирала полезную литературу взахлеб, делая пометки угольком на полях.

Картина мира вырисовывалась следующая. Сейчас я находилась в Арбайге — довольно крупном королевстве, расположенном на юге материка Квинт, который, в свою очередь, входил в состав Светлой империи. Правит всей этой махиной древний род дан Эрнанд. Кстати, все эти приставки в именах аристократии — «ар», «дан», «кин», «тим» и прочие — были не просто красивыми завитушками. По ним любой встречный лавочник мог мгновенно считать твой социальный статус. У меня в имени гордо значилась приставка «ар» — я отношусь к титулованному графскому роду; «дан» принадлежало исключительно королевской крови; «тим» закреплялось за герцогами.

Помимо истории рода и политической географии я дотошно изучала местные законы Империи, этикет (кланяться нужно на три дюйма ниже собеседника, если он выше вас по титулу), правила сервировки и даже основы веры в Единого. Все это должно было помочь мне не просто выжить, а отстоять свое место под солнцем и вернуть награбленное. И в первую очередь мне нужно было провести жесткую ревизию и навести порядок в собственном доме, пока он не пошел с молотка за долги картежников.

— Госпожа… обед подавать как обычно?— робкий голос Тили раздался совсем рядом, за моей спиной, заставив меня вынырнуть из раздумий. Девушка замерла в ожидании ответа, прижимая к груди чистую салфетку.

Я стояла у высокого стрельчатого окна, опершись обеими руками о прохладный подоконник, и любовалась окрестностями. Внизу, в легкой утренней дымке, виднелся городок Мейхбер с его красными черепичными крышами и тонким шпилем ратуши.

Конечно, можно было и дальше сидеть взаперти в своих покоях, тешить себя иллюзией безопасности и делать вид, что я — просто мебель, пока про меня все благополучно забыли. Но это была не жизнь, а убогое, бесцветное существование тени. Пришло время показать этой семейке свои клыки.