Моя история Золушки

— Так, спокойно! — властно подняла сухую руку старшая Смерть. — Давай, Лена, садись к нам. Выпей, перекуси, расскажешь, что за житуха у тебя была.

Ну а чего терять, раз все равно уже ласты склеила? Мне теперь реально ничего не страшно. Эх, жалко Пашку. Он же винить себя будет до конца своей жизни, решит, что недоглядел, отпустил одну. А квартира моя как? Три года ипотеки осталось, копила-копила… Знала бы, что так обернется, хоть завещание какое состряпала бы. На того же Пашку. У них с Настей через четыре месяца малыш должен родиться, лишние квадратные метры были бы к месту. Вздохнет теперь с облегчением весь наш убойный отдел, не будет больше лейтенант Красневская им мозги промывать и показатели портить своими стопроцентными раскрываемостями. А Владислав Геннадьевич, начальник наш… Обрадуется моей смерти? Или огорчится потере ценного кадра? Нет, статистика важнее. Все ж таки у нас с Пашкой самый большой процент глухарей закрывалось. Нет, определенно умирать неохота. Мне же только тридцать три стукнуло. Самый сок…

— Садись, не стой столбом, пол протирать некому, — по взмаху костлявой руки одной из Смертей позади меня материализовался пустой дубовый стул с высокой спинкой.

Усаживаясь на предложенное место, я краем глаза рассматривала «рабочий инструмент» моих собутыльниц. На первый взгляд все косы выглядели одинаково — массивное темное дерево, хищный блеск стали. Но присмотревшись внимательнее, можно было заметить, что на каждом лезвии тонкой вязью выгравирован какой-то уникальный рисунок. У кого-то — виноградная лоза, у кого-то — райская птица или лотос. У той, что сидела по левую руку от меня, на металле был вытравлен пушистый котенок, играющий с клубком, а по правую… Микки Маус в ковбойской шляпе. М-да, с чувством юмора у вечности полный порядок. Чуть позже я, кстати, узнала истинное предназначение этих сельхозорудий. Косы оказались чем-то вроде жетонов ФСБ, доказывающих любому встречному ангелу или бесу, что перед ним самая что ни на есть настоящая Смерть, а не самозванец. К тому же, благодаря им, хозяйки могли мгновенно перемещаться по любым точкам мира.

— А по какому поводу банкет закатили? — кивнула я на заставленный деликатесами стол, стараясь отвлечься от мыслей о собственной могиле. — Юбилей?

— Сто семнадцатая уходит на заслуженный отдых! — гордо ответили мне хором семь глоток.

Сидящая во главе стола Смертушка приветливо помахала мне ручкой. Сухонькая такая ладошка с длинными узловатыми пальцами. А я снова немного подвисла в пространстве, пытаясь перезагрузить зависший процессор в черепной коробке.

Во-первых, судя по их инвентарным номерам-именам, этих барышень здесь пруд пруди. Так что утверждение из детских сказок о том, что смерть у всех одна на свете — наглая ложь и монополизация рынка. Во-вторых… Смерть уходит на заслуженный отдых. На пенсию! По выслуге лет или за прогулы? Я точно умерла от огнестрела, или этот гад Давиденко впорол мне какую-то редкую синтетическую дрянь?

— Умерла, умерла, не сомневайся, — закивала Смерть номер Девяносто седьмая, сидевшая по левую руку.

Оказывается, последний вопрос я задала вслух сиплым шепотом.

— К нам живые не попадают.

Смертушки снова залились своим фирменным трескучим смехом и синхронно наполнили рюмочки. Причем передо мной тоже материализовалась посуда — настоящая стограммовая граненая стопка из толстого стекла, какие пылились в сервантах еще при дорогом Леониде Ильиче. А водочка у Смертушек оказалась очень даже ничего… Пшеничная, мягкая, ледяная. Идет так гладко, будто ангел пролетел.

Спустя каких-то три часа (или три столетия — время тут текло странно) мы уже сидели в обнимку на сдвинутых стульях, размазывали пьяные слезы по щекам и хором оплакивали мою несчастную земную долю. Смертушки оказались чертовски приятными собеседницами: выслушали, прочувствовали мое горе, как собственное, подливали вовремя и ни разу не перебили.

— Ох, Ленка, золотая ты моя душа, как же тебе тяжко пришлось землю топтать, — икнула Девяносто седьмая, промокая глазницы уголком черного капюшона.

— Бедняжка, одни кобели на пути попадались, — поддакнула Пятьдесят четвертая, поглаживая меня по плечу костлявой лапкой.

— Да бросьте вы ее жалеть, бывает и гора-а-аздо хуже, — не согласилась Пятнадцатая, хрустя маринованным корнишоном. — Вот был у меня случай в секторе 404-Б…

В принципе, она была права. Не такая уж и паршивая жизнь у меня выдалась. Действительно, существуют сценарии намного кошмарнее. У некоторых людей каждый прожитый день тянется мучительнее любой агонии.

— За счастливую загробную жизнь! — Выдала тост Двадцать первая, поднимая свою емкость.

Чокнулись мы громко, со звоном. Кстати, именно Двадцать первая Смерть отвечала за распределение умерших душ конкретно на планете Земля. По их сбивчивым рассказам, выходило, что мой мир был далеко не единственным шариком во Вселенной. Миров существовало превеликое множество, и за каждым был закреплен свой штатный отдел кадров в балахонах. Например, за Землю отвечали, как я уже поняла, Двадцать первая, Пятьсот сорок девятая и Шестьдесят четвертая — они занимались исключительно людскими душами. А были еще Триста восьмая, Девятнадцатая, Двадцать восьмая и Сто двадцатая — те курировали животный мир, но их на этой пирушке не было, у них своя корпоративная этика. Именно эти дамочки вместе с молчаливыми Жнецами осуществляли забор материала и трансфер души к месту назначения. Что это за место такое — мне благоразумно не сказали, лишь туманно намекнули, что скоро сама все узнаю и офигею от сервиса.

А вообще, если верить их пьяному трепу, у них имелась самая настоящая Школа Смертей. Да-да, именно так, с двух больших букв. Там юных жнецов обучали всем тонкостям работы с клиентурой: как правильно косу держать, чтобы соломки не осталось, как душу безболезненно из тела вынуть, как отчетность в небесную канцелярию сдавать. После успешной сдачи всех экзаменов им торжественно вручали персональные косы вместо красных дипломов и, если имелось вакантное местечко в графике дежурств, отправляли на службу.

Вот так весело, шумно и познавательно мы проводили время за душевными разговорами под хорошую закуску.

— А знаете, девчонки… Как же иногда хотелось чуда, — заплетающимся языком вдруг пролепетала я, глядя в одну точку. — Чтобы вот прямо как у Золушки. Прилетела крестная фея, взмахнула палочкой — и р-р-раз! Все долги списаны, Олежек на коленях прощения просит, а у тебя грудь пятого размера и квартира в центре Москвы!

Шестая Смерть тут же профессионально подсунула мне еще одну ледяную рюмашку и солененький огурчик на закусь. Пятьдесят четвертая успокаивающе, совсем по-матерински погладила меня по растрепавшейся русой косе своей прохладной фалангой.

— Будет тебе, милая, чудо, — ласково проскрипела она. — Ты главное пей давай, сейчас договорим — и будет тебе такой фейерверк, никакая крестная не придумает. Выпьем за то, чтобы там полы мыть не заставили!

— Девоньки, а может, подсобим девчонке? Хорошая же душа, неиспорченная, — вдруг подала голос Сто седьмая, виновница этого несанкционированного застолья.

Эта конкретная Смертушка оттрубила на своем посту не много не мало три тысячи лет по земному календарю. Затем решила, что хорошего понемножку, план перевыполнен, пора бы и честь знать. Махнула костлявой рукой, написала заявление об уходе «по собственному» в трех экземплярах и сдала инвентарь.

— А почему бы, собственно, и нет? Время терпит, — поддержала ее Пятнадцатая, хищно блеснув глазницами.

— Так ведь не положено… Инструкция запрещает прямое вмешательство в судьбы живых, — засомневалась Девяносто седьмая, самая молодая из компании, нервно теребя край балахона.

На нее недобро зыркнули сразу шесть пар пустых глазниц. В воздухе запахло могильным холодом и грядущим выговором.

— Ты еще стажер, молокососка зеленая, так что сиди и помалкивай в косу, — шикнула на нее Пятьдесят четвертая, грозно звякнув сталью своего инструмента.

Девяносто седьмая виновато втянула череп в плечи. Мне ее даже жалко стало на мгновение, так что я чисто по-дружески похлопала ее по костлявому плечу своей внезапно тяжелой ладонью.

— Давай, Леныч, поднимайся, алконавтка моя, — потянула меня за руку Шестая, одним рывком ставя на ноги.

Ноги, кстати, держали плохо.

— Крестной феи мы тебе найти не сможем, уж извини, лицензии на волшебные палочки у нас аннулированы, — начала подводить итог Сто седьмая.

— Зато у тебя будет аж семь крестных-Смертей! И все со связями в небесной канцелярии! — радостно закончила за нее Двадцать первая, звучно чокаясь с воздухом.

Меня от такой перспективы немного передернуло. Одно дело пить с ними водку, другое — пускать этих дамочек в свою личную загробную жизнь. Шестая тем временем крепко взяла меня под локоть и оттащила на два метра от заставленного объедками стола, прямо в центр белой залы.

— Куда бы ее пристроить-то? — начали экстренное совещание мои новоиспеченные родственницы. — У кого вакансия горит?

— Может, ко мне, в сектор лесных пожаров? Там романтика: дым, копоть…

— Да ну, брось. У тебя прынцев нету, одни погорельцы да бобры-камикадзе.

— А ко мне если закинуть?

— Нет. У тебя там все сплошь кровососущие аристократы, она их табуреткой прибьет через час.

— О! Давайте ко мне перекинем, — радостно сообщила Пятнадцатая, щелкая пальцами. — Как раз с минуты на минуту местечко освободится.

Смерть номер Пятнадцать достала прямо из воздуха нечто среднее между планшетом iPad и амбарной книгой в кожаном переплете. Ее пальцы быстро забегали по сенсорному стеклу, выбивая дробь. Она довольно кивнула своим мыслям, ткнула экран напоследок и развернула гаджет к подругам. Остальные выбором остались донельзя довольны и согласно закивали капюшонами. Я же наблюдала за всем этим бюрократическим шаманством со стороны; пол слегка качался под ногами, меня штормило из стороны в сторону, и чувствовала я себя точь-в-точь как пьяный ежик на ночном выгуле. При жизни я так никогда не напивалась, честное полицейское.

Тем временем Пятнадцатая подошла вплотную, цепко взяла меня за ледяную кисть левой руки. Во второй она небрежно, словно швабру, держала свою косу, на отполированном лезвии которой действительно был вытравлен пушистый котенок.

— Пять, четыре, три, два, один… — шепотом начала обратный отсчет вся компания, плотнее натягивая капюшоны.

Глухой хлопок, похожий на взрыв светошумовой гранаты, ослепительная фиолетовая вспышка перед глазами, выжигающая сетчатку, и абсолютная, бархатная темнота. Лишь где-то далеко позади, словно сквозь толстый слой воды и бетонной стены, донеслись прощальные пожелания удачи и сакраментальное «не скорой встречи» от моих новых родственниц.

Глава 2

Сначала пришла боль.

Она не нахлынула, а вгрызлась — медленно, с садистским удовольствием. Все тело полыхало так, словно меня пропустили через крематорий и забыли выключить печь, но эпицентром этого ада были сломанные ребра, каждое из которых пульсировало отдельным взрывом, и затылок. Там будто засел пьяный плотник и методично забивал раскаленный гвоздь прямо в мозг сквозь черепную коробку.

До ушей долетали странные звуки: тяжелые, гулкие шаги по камню, чей-то приглушенный шепот за стеной, истеричный визгливый лай мелкой шавки где-то во дворе и густое, сытое ржание лошадей. Я хотела дернуться, сесть, хотя бы инстинктивно закрыть голову руками, но сил не было даже на то, чтобы разжать сведенные судорогой пальцы. До сознания доходило вязко, как смола. Лежу я на чем-то твердом, невыносимо ледяном и бугристом, а в нос лезет едкая смесь вековой пыли, сырости и сладковатого запаха горелой ткани.

Больше времени на рефлексию мне не дали. Прямо на лицо хлынул поток ледяной воды. Не струйка — целый ушат. Едва не захлебнувшись собственной желчью, я судорожно закашлялась, фыркая и отплевываясь. Сквозь невыносимую резь в диафрагме, скрипя зубами, заставила себя перевернуться со спины на бок.

— Очнулась, убогая? — раздался над головой незнакомый, до отвращения сладкий и ядовитый голос.

С трудом разлепив спекшиеся веки, я попыталась сфокусировать взгляд сквозь кровавую пелену. Надо мной склонилась девица. Точнее, пародия на человека в каком-то театральном прикиде. Высокая башня из буклей и локонов, перемазанных белилами, платье в бесчисленных рюшах и оборках кислотных цветов. Было стойкое ощущение, что эта краля сбежала со страниц дешевого любовного романа про восемнадцатый век или украла гардероб из театра юного зрителя. Физиономия девахи мне категорически не понравилась еще до того, как она открыла рот. Слишком уж оно было злобным, перекошенным праведным гневом. И плоское, приплюснутое, скуластое — точь-в-точь породистый пекинес.

— Надеюсь, ты запомнишь этот урок надолго, курица безмозглая, — продолжила тем временем «историческая» фифа, брезгливо поджимая губы. — И больше чтобы даже дышать в сторону моего Коллина не смела. Дрянь чердачная.

Девица презрительно фыркнула напоследок, издав звук точь-в-точь как рассерженная болонка, развернулась на каблуках и удалилась величественной походкой. За ней в неприметную дверь, услужливо приоткрытую кем-то в темноте, юркнула сгорбленная тень с канделябром в руках.

Я осталась одна. Мокрая, продрогшая до костей, лежащая на ледяных камнях подвала. Боль никуда не ушла, лишь сменила тактику — теперь она тупо давила всей массой. Туман перед глазами становился все гуще, сознание вот-вот готово было соскользнуть в спасительную обморочную темноту. Что за чертовщина со мной произошла? Где я вообще нахожусь?

С невероятным, титаническим усилием я протянула руку вперед, пытаясь найти опору, и уперлась пальцами в преграду. Прохладная, шершавая поверхность, покрытая липкой слизью и мхом. Судя по фактуре — натуральный камень. С еще большим трудом, цепляясь ногтями за стену, я заставила свой непослушный организм подняться и сесть, привалившись спиной к кладке. В правом подреберье тут же стрельнуло так адски, что перед глазами вспыхнула ярко-красная пелена боли, я не сдержала глухого, звериного стона. Еще раз попыталась осмотреться, когда спазм немного отпустил. Взгляд наконец сфокусировался на собственных кистях.

Так… Стоп. Когда это я успела так экстремально похудеть? Мои руки, мои родные, пухленькие, привычные к табельному пистолету и рулю «Форда» ручки сейчас выглядели жалкими макаронинами. Миниатюрные запястья, длинные тонкие аристократические пальцы с аккуратным, бледно-розовым французским маникюром. Затем на правый глаз упала тяжелая прядь волос.

Стоп. Чего?! Черная?!

Как деготь! Жесткая, вьющаяся пакля цвета воронова крыла! А-а-а! Что это за сюрреализм?! Опускаю глаза ниже, молясь, чтобы это был сон. Одета я была в какое-то серое, мышиное платье-саркофаг с кучей мелких бронзовых крючков и атласных ленточек на лифе. Такой длины подола я не видела никогда в жизни — юбка тяжелой шерстяной массой лежала на полу, доставая мне до самых щиколоток и полностью скрывая обувь. Вообще-то, в своем гардеробе я предпочитала удобные брюки-карго и форменные рубашки.

Кривя искусанные в кровь губы от каждого движения, я снова обвела камеру взглядом затравленного волка. Где я, черт возьми? В чьем теле я оказалась? И что здесь, мать вашу, происходит?!

Дверь напротив со ржавым, зубовным скрипом провернулась на петлях. Я инстинктивно зажмурилась до цветных пятен — после кромешной темноты подвала даже тусклый свет чадящего факела бил по глазам не хуже электросварки. До ушей долетел сдавленный женский возглас, перешедший в тихий всхлип, а затем — дробный стук быстрых шагов по каменному полу.

От неожиданности я дернулась всем телом, пытаясь отползти назад, но впустую: ребра тут же пронзило раскаленной спицей, и из горла вырвался лишь глухой сипящий хрип. Передо мной кто-то тяжело опустился на корточки, заслонив собой источник света. Немного привыкнув к полумраку сквозь ресницы, я смогла разглядеть троих. Мужчину и женщину средних лет, а чуть поодаль, за их широкими спинами, замерла девица со свечой.

Мужчина, на вид лет сорока, плечистый, в просторной домотканой рубахе навыпуск, перехваченной плетеным кожаным ремешком на поясе, выглядел так, словно только что сошел с иллюстрации к «Слову о полку Игореве». Рядом с ним прямо на грязные плиты рухнула пышнотелая женщина в длинной юбке, такой же белой рубахе и туго накрахмаленном переднике.

— Эйли, голубушка, да что же она с вами сотворила?! — запричитала она голосом базарной торговки, протягивая ко мне пухлые руки.

— Да за какие ж грехи такое наказание? — тоненько вторила ей девушка со свечой, размазывая слезы по румяным щекам.

— Не по-людски это, — мрачно пробасил мужик, сжимая огромные кулаки.

Мне же было абсолютно, фатально плевать на все эти причитания и дешевые театральные слезы. Было больно. Было холодно. И было дико страшно от понимания того, что я сошла с ума или умерла окончательно.

— Эйли Аленсия, душа моя, вы нас узнаете? Слышите меня? — взволнованно спросил мужчина, подаваясь вперед.

— Кто вы такие? — задала я вопрос и сама вздрогнула.

Голос был чужим. Высоким, звенящим, с легкой картавостью, совершенно не похожим на мой прокуренный оперский альт.

Женщины резко осеклись на полуслове, испуганно переглянувшись. Мужчина подался еще ближе, упираясь коленями в пол, и внимательно, цепко вглядываясь в мое лицо, будто пытался найти там знакомые черты.

— Эйли… Это же я. Леон. Неужто память совсем отшибло?

Я еще раз медленно обвела взглядом эту кунсткамеру, мазнула глазами по закопченным стенам, низкому потолку с балками, задержалась на своих руках, покоящихся на коленях, и снова посмотрела на смоляную прядь, выбившуюся из-под платка.

— Кто я?

Реакция последовала незамедлительно. Женщина громко ахнула и схватилась левой рукой за обширную грудь, явно собираясь грохнуться в обморок от сердечного приступа. Девушка завыла белугой, раскачиваясь из стороны в сторону. Боль в затылке вдруг сменилась тупым гулом, который перерос в невыносимый звон, а на прокушенных губах почувствовался густой соленый привкус крови. Туман перед глазами перестал быть просто дымкой — он стремительно густел, превращаясь в черную патоку, пока наконец мое сознание не лопнуло мыльным пузырем и не улетело в спасительную, ватную тишину.

***

Я лежала в небольшой, душноватой комнатушке на чистых, отчаянно хрустящих крахмалом простынях и смотрела в белый потолок, покрытый сетью мелких трещин. Ощущение было сюрреалистичным: казалось, я нахожусь в нашей родной, доброй районной психбольнице имени Кащенко. Что, впрочем, неудивительно, если вспомнить анамнез происходящего.

Где-то около трех часов назад отсюда вышли Леа — монументальная экономка и повариха этого склепа, местный коновал-доктор и служанка Тили. Эти люди хлопотали надо мной двое суток напролет, пока я находилась в горячечном бреду между мирами. Как выяснилось из их торопливого шепота, диагноз радовал разнообразием: сотрясение мозга средней тяжести, трещина в пятом ребре, вывих левого плечевого сустава и живописная россыпь гематом по всему телу.

Когда температура спала, лихорадка отступила, а состояние более-менее нормализовалось настолько, что мозг начал обрабатывать информацию без искажений опиума, я стала размышлять. Холодно, логично, как на планерке у начальника убойного.

Нет, поначалу я действительно пыталась убедить себя, что моя крыша просто совершила экстренную эвакуацию, на прощанье помахав шифером и оставив записку «ушла искать себя». Но с каждой минутой, чувствуя реальную физическую боль во всех местах сразу и видя вполне материальные, взволнованные незнакомые лица над собой, понимала страшное. Все это реально. Я действительно оказалась черт знает где, запертая в чужом теле.

Естественно, закатывать истерику, биться головой о стену и сообщать этим средневековым крестьянам о своем переселении душ я благоразумно не стала. Кажется мне, что тогда вместо чистой постели я бы мигом познакомилась с сырыми стенами каземата святой инквизиции, а запах дыма стал бы последним, что я учуяла.

К тому же, мент остается ментом даже в чужом веке. Работа следователя — копать, анализировать и искать правду. Какой бы странной, абсурдной и пугающей она ни была. Так что именно этим уголовным делом я и решила заняться. Первым пунктом в плане стоял допрос прислуги. Вторым — осмотр места преступления, сиречь моего нового жилища.

Итак, подведем неутешительные итоги. Что мы имеем в сухом остатке? Меня убили выстрелом в спину — раз. Я успела надраться до изумления в теплой компании семи Смертей и выслушать их пьяные исповеди — два. В качестве финального аккорда моя душа совершила несанкционированный переезд в чужое тело, причем я начинаю подозревать, что это даже не соседний район, а совершенно чужой мир со своим уставом и отсутствием центрального отопления.

Миленько, ничего не скажешь. Хотела фею-крестную с волшебной палочкой по щелчку пальцев? Получи и распишись в получении. Только у каждой Золушки крестная своя: у кого-то добрая тетушка с тыквой, а у меня — ведомство ритуальных услуг во главе со Сто седьмой.

К тому же мне категорически не дают покоя мысли о бывшей хозяйке этого мясного костюма. Не явится ли она сюда, когда проспится от своего посмертного бодуна, и не попросится обратно на ПМЖ? Как там Пятнадцатая выразилась? «Как раз местечко освободится»? Угу. Главное, чтобы эта эйли, протрезвев где-то там, в Чистилище, не передумала возвращаться к своему Коллину-мудаку. А то будет неловко объяснять небесной канцелярии двойное гражданство.

А еще мне жуть как хотелось знать суровую правду жизни: где конкретно я оказалась, кто эти люди за дверью и главное — за какие такие заслуги бывшая владелица тела огребла весь этот букет травматологии. Сотрясение, ребра, вывих… Это ж какую центнеру надо было насолить?

Дверь тихонечко, почти беззубо скрипнула и приоткрылась. В комнату, словно нашкодившая мышка, юркнула девчушка Тили. На вид лет семнадцать, невысокого росточка, затянутая в серенькое глухое платье в пол с нелепыми белыми кружевами на вороте и манжетах длинных рукавов. Ее толстая русая коса была перекинута через плечо, но из-за спешки растрепалась и висела сосулькой. Чуть темнее цвета волос — бровки домиком, огромные, чуть испуганные зеленые глаза, носик картошкой и пухлые губки, готовые вот-вот задрожать. Фигурка, несмотря на юный возраст, уже округлилась во всех нужных местах согласно женской анатомии — природа свое взяла. Правда, общий вид у прислуги был такой, будто она только что похоронила любимую канарейку. Опущенные плечи, пустой взгляд в никуда, поджатые губы и трясущийся подбородок — девица явно сдерживала рыдания из последних сил. В руках Тили держала тяжелый деревянный поднос с небольшим медным кувшином, стаканом и накрытой белоснежной салфеткой миской чего-то дымящегося.

— Эйли… Вы проснулись? — Искренняя, щенячья радость плеснула в ее голосе, стоило ей заметить мой осмысленный, холодный взгляд.

Быстро преодолев расстояние от двери до кровати мелкими шажками, Тили сгрузила свою ношу на прикроватную тумбу, бесцеремонно сместив в сторону темные аптечные пузырьки с мазями и вонючими сиропами, оставшимися после визита местного коновала. Девушка обернулась ко мне и без лишних слов, пыхтя от усердия, помогла принять полусидячее положение, ловко подсунув под спину жесткую перьевую подушку.

— Эйли, вы как себя чувствуете? Лекарь сказал, что вы проспите до самого вечера, пока жар не спадет. Боль скоро вернется, нужно будет выпить еще настойку опия и смазать спину мазью. Но госпожа Леа сказала, что перед этим варевом вам жизненно необходимо поесть хоть что-нибудь горячее, — быстро-быстро тараторила девушка, заламывая руки.

Тили сдернула салфетку, и в спертый воздух комнаты тут же ударил густой аромат пряностей и мяса, от которого рот мгновенно наполнился голодной слюной, а желудок предательски громко заурчал, выдавая меня с потрохами. Что ж, экономка оказалась права — поесть действительно требовалось.

Девчонка в это время схватила глубокую деревянную миску и серебряную ложку, приняв самый серьезный, сосредоточенный вид человека, готовящегося кормить парализованного инвалида. Вот это ты, Ленка, дожила. Старший лейтенант полиции, гроза убийц района, лежит пластом, а какая-то пигалица собирается скармливать ей кашку с ложечки.

— Думаю, это будет лишнее, — как можно мягче проговорила я, прерывая ее приготовления.

Голос прозвучал чужеродно — звонче, выше и мелодичнее моего привычного прокуренного альта, привыкшего отдавать приказы патрульным. Но объективности ради стоит признать: тембр мне определенно нравился.

Тили меж тем нахмурилась, от чего между ее тонкими бровями пролегла трогательная детская складка.

— Вам обязательно нужно съесть это, госпожа, — твердо, с неожиданным упрямством заявила служанка.

— Я разве говорила, что отказываюсь от еды? Просто полагаю, что моторика рук у меня функционирует достаточно хорошо, чтобы справиться самостоятельно, — в доказательство собственных слов я протянула вперед правую, здоровую ладонь.