Моя история Золушки

Юлия Белова

Моя история Золушки

Глава 1

— Мерзавец… Кобель шелудивый… Козёл… Мерзавец…

Так, лексикон зациклился. Скудно, по-бабьи базарно. Нужно расширять вокабуляр непечатной брани. Благо служба в органах внутренних дел к тому располагает — от иных подследственных и потерпевших таких синтаксических конструкций наслушаешься, что впору академический словарь издавать.

— Сукин сын с ветеринарным дипломом…

Очередная порция отборных эпитетов, очередная ложка мятного пломбира. Друзья вечно кривили свои рты: фу, мол, Ленка, это же замороженная зубная паста «Колгейт», как эту ментоловую гадость можно жрать? А мне оно душу холодит. Самое то после того, как я спустила своего благоверного с лестницы.

Олег, мать его пресвятая Богородица, Троян. Конь педальный, а не троянский. Тридцать восемь лет голубоглазой блондинистой харизмы. Мастер спорта по самбо, ходячая античная статуя. Ветеринар со своей клиникой. Мы два с половиной года репетировали образцово-показательную ячейку общества. Какая дура откажется от такого калибра? Мужчина-мечта: сыплет комплиментами, как сеятель зерно, драит полы чище клининговой службы, жарит стейки прожарки medium rare и в супружеской постели работает отбойным молотком. Я-то уже губу раскатала до пупа, фату мысленно примеряла. Думала, распишемся, строганем парочку розовощеких спиногрызов, ипотеку возьмем и заживем душа в душу до самой деменции.

Но! Все прелести Олега Геннадьевича оценила, как оказалось, не только моя кредитоспособная персона. Прихожу, значит, со смены пораньше. Решила сюрприз сделать, романтику устроить при свечах. Угу. Сделала. Оказалось, сюрприз поджидал меня. Стою в собственной прихожей, воздухом давлюсь и наблюдаю панораму: в моей кровати, на моих льняных простынях мой мужик-мечта самозабвенно пыхтит с секретаршей. Эллочка эта. Четвертый силиконовый размер, ноги от коренных зубов и мозгов ровно на один укус.

— Это совсем не то, что ты подумала! — блеет Олежек, пытаясь прикрыть срам моим же галстуком.

Да куда уж там! Эти двое голые, потные, глазки закатывают, охают-ахуют так, что штукатурка сыплется. Что я могла подумать? Синоптиков обсуждают, не иначе. А без одежды они исключительно потому, что нынче жара побила все рекорды Гидрометцентра. Логично.

Я нервы тратить не стала. Молча взяла швабру, аккуратно поддела этот клубок гениталий и выпроводила любителей метеорологии за порог. Прямо так. В чем мать родила, благо четвертый этаж всего. А вещички их собрала в таз, высунулась в форточку да и вытрусила вниз, на радость двору. Эллочкины стринги размером с носовой платочек красиво спланировали прямо на куст сирени. Я даже залюбовалась траекторией падения, чего уж говорить о дяде Толе, нашем местном алконавте — тот вообще дар речи потерял, леденцом подавился.

И вот сижу я теперь одна. Обнимаю трехлитровое ведро этого самого мороженого, смотрю свой любимый с детства мультфильм «Золушка» и грызу ледяные кристаллы. Мне всегда нравилась эта замарашка. Девчонка, которая в любой грязи пыталась найти жемчужное зерно. Может, все дело в том, что она, как и я, круглая сирота? Только вот она веру в человечество сохранила, хрустальные туфельки дождалась, а мне с каждым прожитым годом верить во всю эту ванильную чушь становится все сложнее.

Ну вот что, спрашивается, со мной не так? Где у меня кнопка самоуничтожения нажата? Внешность? Не сказала бы, что страшнее атомной войны, но и до обложки «Vogue» не дотягиваю. Рост средний, метр шестьдесят пять с каблуками. Толстая русая коса до пояса — хоть коня на скаку ей тормози. Все нужные анатомические выпуклости присутствуют. Да, не такие баскетбольные мячи, как у силиконовой Эллочки, зато свои, гравитацию уважающие. Лицо круглое, щеки румяные, аккуратный нос пуговкой. Ну да, губы немного полноваты. Зато натуральные, не перекачанные филерами вареники. Серые глаза, ресницы черные, брови вразлет. Между прочим, ничуть не хуже этой пергидрольной секретутки!

— И жили они долго и счастливо, — с бархатной патокой в голосе проворковал диктор из телевизора, а нарисованная карета со счастливыми мультяшными молодоженами укатила прямиком в сахарный закат.

Тьфу ты.

Ну чего этим кобелям не хватает?! Я хоть и казенное дитя, детдомовский номер 217, но к быту приучена сызмальства. Как та самая Золушка: и швабру в руках держу так, что паркет блестит, и борщ варю — ложка стоит, и стираю до хруста, и зарплату в дом тащу целиком, без утайки. Хотя с моей работенкой это было то еще удовольствие.

А может, все дело именно в ней? В службе нашей полицейской? Так извините-подвиньтесь, лейтенант убойного отдела свою работу никому на полдороге не уступит. Костьми лягу, а табельное и удостоверение не отдам. Некоторые мужики меня за это откровенно побаивались. Говорили, характер у Елены Александровны тяжелый, как бетонная плита. А какой он должен быть, спрашивается, когда трупы через день осматриваешь да насильников по подвалам гоняешь?

Мне напарник мой, Пашка, сто раз талдычил:

— Леныч, ну ты же сама их об колено переломишь и в утиль сдашь! Дрожат мужики перед тобой. Нежнее надо быть, Ленка. Женственнее. Глазками там хлоп-хлоп, губки бантиком…

Но если они нормального женского характера боятся, что ж за мужики-то такие пошли? Ни хребта, ни стержня. Вот найти бы такого, как сам Пашка. Мужик-кремень, надежнейший человек. Эх, одно плохо — влюблен он в свою Настену давно и бесповоротно, намертво приклеен штампом в паспорте. А был бы холостым… Цены б ему не было.

Телефонный звонок ударил по нервам неожиданно, заставив вздрогнуть. Нашарив пульт, вырубила этот сиропный телевизор и пошлепала босыми ногами в прихожую искать мобилу.

О. Пашка звонит. Только вспомни дурака…

— Леныч! — зарокотал мужской бас в трубке так, что мембрана задребезжала. — Хватит сопли на кулак мотать! Я тебе сразу говорил, что козлина твой Олежек!

— А ты откуда уже знаешь? — опешила я.

— Так я ж тебе толкую! У тебя в твоем доме, на четвертом этаже, Настюхин брательник квартиру купил. Он мне сейчас позвонил, рассказал во всех красках, как красиво кружевное бельишко этой плоскодонки по ветру летело. А потом и сладкая парочка выскочила… Сверкали своими голыми тылами похлеще новогодних гирлянд…

— Ладно, ладно, поняла, — перебила я друга, пытаясь заткнуть этот фонтан красноречия, но Пашку понесло окончательно.

— Это ты гениально придумала. Хороший урок им будет, чтоб впредь неповадно было. А вообще Антон мужик мировой получился. Нужно вас обязательно познакомить, чай попить. — Переключился он с бытовой драмы на сводничество со скоростью курьерского поезда.

— Э нет, товарищ майор. Хватит с меня благотворительности. Все. Достали. — Вздохнув, я прикрыла створку окна, которая так и стояла настежь после вылета вещичек.

— Зря ты так, Леныч. Ты ж баба золотая, хозяйственная. Если бы не моя Настька, честное слово, женился бы! Ей-Богу! — горячо заверил друг, словно давал подписку о невыезде.

Я лишь криво усмехнулась в ответ. Этот разговор у нас проходил строго по протоколу каждый раз, когда очередной мой «прынц» оказывался конем педальным.

— Ладно. Проехали. Это лирика, — вдруг посуровел голосом Пашка, сбрасывая маску балагура. — Леныч, я че звоню-то. Давиденко помнишь?

— Тот псих, что жену в ванной нашел? — тут же подобралась я, моментально скидывая всю домашнюю хандру.

— Да. Михалыч, участковый, только что звонил. Говорит, Давиденко водку выжрал, в круглосуточном магазине буянит. Витрину чуть не вынес.

— Ну, а мы-то здесь при чем? Пусть патруль едет, пусть участковый его вязать едет. Наша работа мертвецов считать, а не алкашей по супермаркетам ловить.

— Не справляется патруль. Давиденко орет благим матом, что жену его не тромбоз убил, а мы сами ее порешили и теперь кровавый заговор покрываем. Начальство психует, приказало нам выдвигаться.

Ох уж эти мужики… Сначала женятся черт знает на ком, потом жен теряют, а крайними вечно опера выходят.

— Говори адрес магазина. Выезжаю.

До этого злосчастного маркета оказалось рукой подать от моего дома. Минут десять неспешной езды, если не вляпаться в вечерние заторы. Но на подобные форс-мажоры я уже давно стребовала у начальства заветную синюю крякалку и красно-белую «люстру». Замечательная штука — пропускают везде, расступаются, как воды Красного моря перед Моисеем. Правда, срабатывает этот эффект далеко не всегда.

Быстро скинув свой любимый домашний халатик в белую ромашку, влезла в форменные брюки и серую рубашку. Удостоверение во внутренний карман, ключи, телефон — по карманам. Беглый взгляд в зеркало: лицо осунувшееся, глаза злые, но тушь не потекла. Сойдет для сельской местности. Поспешила на выход.

Около подъезда на лавочке заседал местный парламент из четырех бабулек. Те еще грымзы с языками без костей, но ко мне они относились с трепетным подобием любви и священным ужасом. Еще бы. После нашего незабвенного диалога, когда я им открытым текстом, оперским матом объяснила вектор движения и анатомические подробности того, куда именно им следует проследовать со своими доносами на Гришку из десятой квартиры за громкую музыку после одиннадцати вечера.

— Здравствуйте, — максимально вежливо кивнула я этому клубку сплетен.

— Здравствуй, Леночка. Никак опять на боевое дежурство? Личико-то все перекошено, — прищурилась Евдокия Николаевна.

— А то вы сомневались, — бросила я уже с водительского сиденья, заводя мотор.

Подлетев к месту, сразу оценила диспозицию: напарник мой Пашка маячит под козырьком магазина, местный участковый Михалыч нервно теребит ус, несколько ребят из дежурки оцепили периметр, а чуть поодаль скучает белая «Газель» скорой помощи. Интересно, а реанимация кому понадобилась загодя?

Выйдя из машины, невольно поежилась. Под вечер липкая жара наконец спала, сменившись промозглым ветром, который пробирал сквозь тонкую ткань рубашки до самых костей. На горизонте густо набежали сизые тучи, пахнуло озоном и мокрым асфальтом — гроза собиралась знатная.

— Ну, как тут обстановка? — махнув парням из дежурки, чтобы держали периметр, обратилась я к Пашке.

— Хреново, Леныч, — хмуро отозвался он, доставая сигарету. — У него ствол оказался. Макаров табельный, похоже. А внутри продавщица и тетка какая-то с ребенком лет пяти зашли.

Я глухо выругалась сквозь зубы. Дело действительно дрянь. По сбивчивому рапорту Михалыча картина маслом рисовалась следующая: Степан Давиденко явился в магазин уже тепленький, потребовал бутылку пшеничной. Продавщица осторожно намекнула, что четвертая бутылка за вечер гражданину будет лишней. Мужик взбесился, достал пушку и начал палить в потолок ради акустического эффекта. Постепенно требование выдать водку переросло в маниакальное желание возобновить дело об убийстве его драгоценной супруги. Под горячую руку попали случайные покупатели. Итого — трое гражданских в заложниках. Прохожие вызвали наряд. Теперь пьяный вдрызг мужчина орет в окно, что пока настоящего убийцу его жены не найдут и не расстреляют прилюдно, он никого отсюда не выпустит. А тот факт, что его благоверная львиную долю транквилизаторов запила полусладким вином, пошла спать в ванну и банально захлебнулась собственной блевотиной, его воспаленный мозг воспринимать отказывался.

— Говорить с ним пытались? — окидывая стеклянную витрину магазина профессиональным взглядом, спросила я.

— Конечно, мать твою, пытались! — немного обиженно фыркнул Михалыч. — Он же неадекват полный! В лоскуты, в стельку! Полину эту жалко, девчонку ее тем более. Малая сейчас описается там от страха.

Вот здесь я с пенсионером была абсолютно солидарна. Взрослые бабы вон перепуганы до синевы, губы дрожат, что уж говорить о пятилетнем ребенке.

Взвесив все вводные данные, оценив риски и время прибытия группы захвата, я приняла решение.

— Я пойду и поговорю с ним сама.

— Леныч, ты сдурела?! Это голимый суицид! — схватил меня за рукав Пашка.

— Паша, открой глаза! Там две женщины и ребенок уже находятся в зоне прямой угрозы!

— Сейчас спецназ подтянется, группа ведения переговоров, психолог подъедет. Они начнут вербальный контакт, установят раппорт…

— Пока твои спецы раскачаются и пока психолог найдет подход к его пропитым мозгам, кто-нибудь словит шальную пулю или получит прикладом по голове, — жестко перебила я друга.

В разговор попытался вклиниться участковый Михалыч, но Пашка так рыкнул на него — аж слюна брызнула, — что начался форменный базар. Пока наши доблестные мужчины тренировали друг на друге ораторское мастерство и мерились погонами, я змеей юркнула под трепещущую на ветру красную ленту ограждения.

Приблизилась к дверям магазинчика вплотную. Сквозь толстое витринное стекло картина маслом: продавщица за прилавком трясется мелкой дрожью, челюсть ходуном ходит; в паре шагов от нее женщина моих лет с лицом белым как мел, и девчушка лет пяти, мертвой хваткой вцепившаяся в мамину юбку. Боком ко мне стоял Давиденко. Позицию он занял грамотную, охотничью: контролировал сразу всех заложниц и косил глазом на улицу через отражение в пивных холодильниках. Потрепанная серая футболка в жирных пятнах на животе, пузырящиеся на коленях штаны, видевшие еще первого президента. В одной клешне — наполовину пустая бутылка «Пяти озер», а во второй… СР1МП, если зрение меня не подводит. Компактный убойный ствол. И где ж ты, родимый, табельное-то раздобыл?

— Степан Борисович! — гаркнула я, перекрывая шум ветра.

Мужик дернулся, обернул ко мне свою помятую физиономию, а руку с пистолетом тут же выставил в сторону продавщицы. Рефлекс сработал быстрее мозга.

— Степан Борисович, это я — Елена Александровна Красневская. Мы с вами уже беседовали по факту смерти вашей жены.

— Убийству! — почти взревел медведем Давиденко. — Жанну убили! А вы… вы там бумажки мараете, ничего не делаете!

— Степан Борисович, я именно поэтому здесь, — продолжила я мягко стелить, глядя прямо в его налитые кровью глаза. — Вам просто не успели сообщить оперативную сводку. Появились новые улики по делу. Чтобы начать полноценное расследование нам нужно ваше официальное заявление. Без него прокуратура нас самих закатает, мы не имеем права даже пальцем шевельнуть.

— Что она несет? — донесся до моего слуха свистящий шепот Михалыча.

— Время тянет, дура, пока группа едет, — шикнул на него Пашка.

Давиденко на некоторое время завис, пьяно хлопая белесыми ресницами. Я затаила дыхание, чувствуя, как между лопаток стекает холодная капля пота. Будь он трезв или чуть менее убит горем, давно бы понял, что все мои слова — блеф чистой воды. Дело закрыто месяц назад, улик нет и быть не может.

Наконец мужчина ожил, тяжело пошатываясь подошел к двери, приоткрыл тяжелую створку ровно на длину цепочки и маняще махнул мне свободной рукой. Я бросила быстрый взгляд на хмурого Пашку за спиной — тот едва заметно кивнул, мол, рискуй, раз решила — и шагнула внутрь.

Обычный спальный минимаркет. Такой же затрапезный лабаз находился и около моего дома. Продавщица, баба лет пятидесяти с поплывшим макияжем панды, нервно крутила обручальное кольцо на пальце до синевы в костяшках. Мать девочки, напротив, слезы не лила и сопли не жевала. Плотно сжав бескровные губы, она вперила в пьяного Давиденку такой колючий, оценивающий взгляд, словно примерялась, куда лучше ударить каблуком, крепко прижимая дочь к себе бедром. Видно было, что первобытный инстинкт защиты потомства начисто выключил в ней страх.

— Вы хотя бы ребенка выпустили, — буркнула я, прежде чем тяжелый ботинок больно толкнул меня, вынуждая сделать два шага вперед, вглубь торгового зала.

— Руки подними, чтобы я их видел. И не дергайся, овца, — просипел приказ Давиденко.

Я фыркнула, выполняя указание. Мне бы не составило большого труда уйти с линии огня и выбить этот дешевый травматический ствол из рук пьяницы отработанным приемом, но одно неверное движение — и мозги какой-нибудь случайной женщины красиво украсят стеллажи с консервами. Но и бездействовать тоже нельзя.

На мое счастье, прямо передо мной возвышался высокий холодильник-витрина с мороженым. Внутренняя стенка была зеркальной, выдавая отличную обзорность. Теперь я видела стоящего за моей спиной мужчину в мельчайших деталях.

— Я говорил вам, следачка! Говорил, что моя Жанночка не могла сама… Не могла! Ее кто-то кончить хотел, заказал! — заплетающимся языком начал ворчать он, делая шаг ближе.

— Да-да, Степан Борисович, вы были абсолютно правы, — согласно закивала я, медленно смещаясь так, чтобы оказаться между ним и семьей. — Все указывает на инсценировку. Нам нужен только ваше согласие…

Только я хотела резко развернуться на опорной ноге, перехватить его вооруженную кисть на излом и вбить ствол ему же в висок (мужчина как раз доверчиво сократил дистанцию), как действие пошло строго по звезде. Такая долгожданная Пашкина штурмовая группа прибыла и тут же начала действовать с нахрапом деревенского ОМОНа. На улице истошно завыли сирены, захрипели мегафоны и послышались резкие команды захвата.

Давиденко резко обернулся на звук, лицо его исказила животная ярость. Как в дурном сне, как в замедленной съемке сквозь толщу стекла, я видела, как он рывком переносит вес тела и направляет черный провал пистолета в сторону Полины с дочерью. Сорвавшись с места, оттолкнувшись от пола всем корпусом, я бросилась к ним наперерез пуле.

Глухой хлопок выстрела. Резкая, рвущая плоть боль точно между лопаток. Что-то невыносимо горячее льется по спине, впитываясь в ткань рубашки. Последнее, что отпечаталось в угасающем сознании — огромные, полные животного ужаса глаза маленькой девочки и отчаянный, сорванный крик Пашки откуда-то издалека.

***

Сознание вернулось не плавно, как показывают в сопливых мелодрамах, а резко, словно кто-то с размаху ударил меня пыльным мешком по затылку. Глаза ослепило от стерильной, абсолютной белизны вокруг — зрачки свело болью даже под закрытыми веками.

И тишины здесь тоже не было. Совсем рядом кто-то фальшиво и надрывно распевал песни Оли Поляковой. Да так старательно выводил «Шлепая шлёпками», что где-то на том свете мартовские коты нервно икали, зажимая уши лапами.

Я осторожно повернула голову. Сначала влево — шея хрустнула песком. Затем вправо. Лежала я на ледяном полу в какой-то абсолютно незнакомой комнате. Потолок, пол, стены — все было выкрашено в одну и ту же тошнотворную, неимоверную меловую белизну без единого стыка или тени. Я в больнице? В реанимации? Но почему тогда на кафеле, голым задом кверху? Вот никогда я не сомневалась, что в наших районных больницах творится форменный бардак, но это уже перебор! Это надо же додуматься — бросить раненого сотрудника убойного отдела валяться на холодном полу! Где эти чертовы санитары с каталкой?!

Где-то на самом дне гудящего черепа промелькнула мысль, подозрительно трезвая для такого момента: вообще-то в нормальном помещении должны быть окна и двери. Здесь они отсутствовали напрочь. Более того, казалось, что у этой комнаты нет ни конца, ни края. Стены маячили где-то далеко-далеко на периферии зрения и то скорее просто угадывались маревом.

Резким рывком села, опираясь на руки. Спина отозвалась глухим протестом, но боли от пули не было. Обернулась на звук этого караоке. Если это и есть потерявшиеся во времени дежурные санитары им, мать их, не поздоровится — устрою выговор с занесением.

Картина, представшая передо мной, выбила из легких остатки воздуха и потрясла до самых атеистических глубин моей души. Метрах в пяти стоял длинный дубовый стол, ломящийся от всевозможных яств: запеченные поросята, горы черной икры, реки коньяка. Вокруг него восседали… э-э-э… кто? Семь субъектов в черных бесформенных балахонах с натянутыми на самые глаза капюшонами. Хэллоуин вроде бы осенью, а сейчас как бы июль на дворе. К чему этот дешевый маскарад? Еще больше внимания привлекло их вооружение. Точнее, садовый инвентарь. Косы. Не в смысле прически, а те самые тяжелые сельскохозяйственные орудия, которыми в деревнях траву косят. Темное дерево, матово отблескивающее стальное лезвие.

Вся эта веселая компания тряслась в беззвучном смехе, горланила «Королеву ночи» и сотрясала гранеными стопками в… Мамочки родныя. Костлявые, желтоватые фаланги скелетов. Черепа скалились в пьяных улыбках. Мать моя женщина, вот это качественный театральный грим! Или просто помешательство?

— Опа! Девки, лови пополнение! — воскликнул кто-то прокуренным басом из-под капюшона, и вся мертвецкая братия синхронно повернула свои скрытые лица в мою сторону.

Не будь я ребенком сурового двадцать первого века, закаленным просмотром хорроров и общением с рецидивистами, наверняка хлопнулась бы в обморок прямо тут же, когда семь пустых глазниц уставились на меня. А так всего лишь вздрогнула всем телом и нервно икнула.

Господи, только бы это были просто глюки от болевого шока. Пожалуйста, пусть это будет белая горячка!

— Чего сидишь там, милая, примерзла? Подходи ближе, не боись! Мы кусаемся только по четвергам! — зачастила одна из них старческим, дребезжащим голосом древней бабки.

— Давай-давай, тебе теперь уж точно бояться нечего, терять-то нечего! — хихикнула вторая вполне молодым, девичьим контральто. Дамочки (а что это именно женщины, инстинкт мне подсказывал железно) снова захихикали, звучно чокнулись своими костями о стекло и выпили, выдав дружное, довольное «Ух-х-х!».

— Имя? — откашлявшись куда-то в складки ткани, обратилась ко мне та самая, первая. Судя по голосу — главная ведьма шабаша.

— Мое? — брякнула я первое, что пришло в заторможенную голову.

— Ну, мое мне известно, — снова засмеялась моя собеседница, запрокинув капюшон.

— Красневская Елена Александровна, — буркнула я, пытаясь нашарить рукой несуществующую кобуру на боку. Рефлексы, чтоб их.

— О, это ж моя! — радостно всплеснула руками-костями та, что сидела на третьем месте слева. — Умерла от огнестрела? Два-ноль-два в сердце?

— Умерла?! — выдохнула я, чувствуя, как внутри все леденеет вопреки окружающей белой жаре.

От такого заявления я подскочила на ноги так резко, что будь во мне хоть капля крови — в ушах бы зашумело от давления. Как это «умерла»?! Что за идиотские шуточки?

Я нервно рассмеялась, пытаясь сбросить липкий ужас. Дамочки все разом замолчали, и над столом повисла такая густая тишина, что стало слышно, как где-то далеко падает пепел. Они смотрели на меня из-под своих капюшонов с таким вселенским укором, словно я только что публично испортила воздух на похоронах английской королевы.

— Это розыгрыш такой, да? Пашка решил меня проучить за то, что лезу под пули без бронежилета? Где камеры? Куда помахать ручкой поклонникам?! — закрутилась я на месте, осматривая слепящую белизну потолка в поисках скрытых объективов или хотя бы люка в полу.

— Ох, как же тяжело с этой молодежью… Никакого почтения к старшим, — театрально вздохнула дамочка, общавшаяся со мной басом.

— И не говори, совсем страх потеряли, — согласно загудели остальные шесть голосов.

Что произошло дальше, мой мозг отказался фиксировать адекватно. Одна из этих ряженых просто небрежно махнула костлявой кистью, будто комара отгоняла, и пространство схлопнулось. Мгновением позже я уже стояла прямо перед ней, пошатываясь от резкого перемещения гравитации. Самое интересное, этот финт напугал меня до чертиков, но бьющегося сердца я не услышала. В груди было абсолютно пусто и тихо.

— Деточка, ты умерла, — спокойно констатировала черепушка, ткнув в мою сторону пальцем.

И вот в эту самую секунду, глядя в абсолютную черноту ее глазниц, я вдруг поняла: они говорят чистую правду. Всю жизнь гоняясь за убийцами, я никогда не думала, что сама стану висяком в собственном деле.

— Леночка, по-твоему, кто мы такие? — ласково, почти материнским тоном отозвалась еще одна справа.

— По-моему, вы просто мои глюки. Белочка пришла, горячка белая, — честно созналась я, опуская плечи.

Спорить с собственным посмертным делирием было глупо. Дамочки снова залились своим дребезжащим смехом. Меня их веселье начало откровенно подбешивать. Если я действительно отбросила коньки посреди перестрелки, то ничего смешного в этом нет! У меня там, между прочим, табельное пропадет!

— Милочка, прекрати истерику, — решила внести ясность та, что сидела во главе стола. — Мы — Смерть.

— Все сразу? — тупо переспросила я, чувствуя, как паника сменяется каким-то сюрреалистическим любопытством.

— А ты что думала? Вас, умирающих, миллиарды, одной со всеми не управиться. Процент смертности нынче высокий, план горит.

Ясно. План у них горит. KPI не выполняется. Но если вас тут семеро фурий, почему я здесь одна? Где очередь из усопших? Ладно, потом спрошу.

Сейчас главное… Я умерла. Принять такую новость оказалось физически невозможно. Хотя, если прислушаться к ощущениям… Дышать не нужно. Совсем. Легкие стоят колом. Сердце в груди не бьется, пульса нет даже на сонной артерии. Да и вообще ничего не чувствуется ниже шеи — ни боли в спине, ни холода кафеля. Лишь звенящая пустота и чувство первобытной паники.