Мины на снегу (Книга первая)

С полной серьёзностью Бис считал себя никудышным офицером и плохим командиром. Прозевал фугас. Сначала не провёл исчерпывающих мероприятий, которые обычно предшествовали тому, когда сапёр шёл для доразведки участка минирования. Затем, чтобы заставить сапёра выполнить свою часть опасной работы отправился с ним и пострадал. Из-за него пострадал боец. Пострадал он сам. На время подразделение осталось без управления. Было упущено время. Но вместо того, чтобы, едва придя в себя, сосредоточиться на происходящем, он растерялся и стал палить из автомата во все стороны. Старшие товарищи утверждали: если командир открыл огонь – бой проигран. Командир обязан управлять в бою людьми, и он с этой задачей не справился. Егор не искал себе оправданий, мол, стрельба была вынужденной и всё такое. И так было ясно, он бесталанный офицер и бестолковый командир. Его восприятие, реакция и время принятия решений не были выверенными, механическими, рассчитанными на работу и контакт с подразделением. Его восприятие, реакция были животными, трусливыми, выдавшие массу непонятных движений и странных решений. И теперь он бегал по улице и собирал свой рассеянный 'отряд' под носом врага. Прав был Слюнев, утверждая, что он бездарь и тупица.

Дым сигарет стал ярче и сильнее. Бис насторожился, по-прежнему оставаясь тихим.

– Что это было? – прозвучал неожиданный вопрос.

На секунду Егору показалось, что ему это почудилось, но спустя мгновение он услышал голос снова.

– Стреляли, – сказал второй.

– Что-то лязгнуло с той стороны.

– Я говорю тебе, стреляли по воротам.

– Может, пора уходить?

– Куда? Выход простреливается. Хочешь, чтобы нас вынесли одной очередью? Дай докурю?

– Ща 'летёха' появиться, как чёрт из табакерки, и даст тебе прикурить.

– И что? Где твой ёбаный Бис?

– Не выёжывайся… Скажи спасибо, он не слышит, уже жрал бы навоз из этой кучи.

– Он же не бросит нас тут? – спросил третий.

– Не боись, не бросит. Что думаешь, тебе будет за пса?

– Не знаю. У меня это впервые.

Егор содрал с головы шлем и влажную шапку, рассчитывая, что так будет лучше слышно. Взъерошил влажную голову, проверил магазин с патронами, перевернулся на живот и вскарабкался по куче до гребня, осторожно заглянул. На обратной стороне сидели трое его бойцов и курили. Сапёр Данилов, стрелок из группы прикрытия и кинолог Ульбашев с собакой. Овчарка была мёртвой.

Всё человечное, что было в Егоре, в момент испарилось, его заместила ярость, ставшая необъятной, обескровленной, и Егор злобно зарычал от бессилия.

– Какого х… Убью, суки! А ну бегом за мной!

Егор был взбешён, он первым выскочил со двора, как оглашенный палил из автомата по высоткам, в которых противника уже не было. За ним выскочил сапёр, за сапёром – боец из группы прикрытия, за ним – кинолог с телом мёртвой овчарки на руках, каждую секунду норовившее выскользнуть из рук. Всё последующее Егор уже не видел, перед глазами всё расплывалось как перед финишем контрольной дистанции. Он последним ввалился в проулок, без сил повалился наземь на четвереньки и его снова стошнило.

– Ты в порядке, брат? Что происходит? – крепкая рука легла на его плечо.

Егор поднял вверх мутный взгляд. Над ним стояли лейтенант Вася Козлов и старший лейтенант Олег Белоусов. Поодаль стоял старший помощник начальника разведки майор Степнов, кому-то докладывал по радио. Почти весь проулок был занят техникой и солдатами трёх подразделений бригады. С виду грозная сила.

– Нас здесь едва не схоронили… – сказал Егор. – Вот что происходит. Вам следовало поспешить.

– Ну знаешь ли, мы спешили, – признался Михалыч.

– Неужели?

– Ты так и будешь стоять на коленях? – протянул Василий руку.

Егор поднялся на ноги.

– Может, зачистим высотки? – предложил Козлов.

– Если так хочется, зачищай. Мне до этого дела нет.

– Что собираешься делать?

– Проберусь по Лермонтова до конца улицы, вернусь на Хмельницкого и доставлю раненого в госпиталь.

Ближайший полноценный госпиталь находился на территории 46-й бригады.

– Кажется, твой сапёр в порядке, – заметил Михалыч.

– Предпочёл бы послушать доктора.

– У одного из твоих БТРов нет покрышек, – добавил он. – Проводить тебя?

Егор потупил взгляд:

– Проводи.

Так они и сделали. Бис связался со штабом, доложил о своих дальнейших действиях и, заручившись одобрением, отдал приказ на погрузку. По команде минного офицера сапёры и разведчики Михалыча запрыгнули на броню, и машины, задымив узкую улицу, двинулись вглубь частного сектора к Лермонтова, что была не примечательней Окраинной окромя названия, с такими же ветхими домами и не менее узким проездом. Пришлось продираться по дороге, поросшей деревьями, что нещадно цеплялись ветками и жалобно скрежетали по броне, раз за разом хлеща одного за другим сидящих сверху. Лермонтова заканчивалась Т-образным перекрёстком и проездами в обе стороны. Направо проезд был перекопан экскаватором, а налево – вёл на Хмельницкого. Без лишнего шума Егор спешился, подобрался к проезду и внимательно осмотрелся, Хмельницкого была тиха и спокойна, будто ничего и не было. Затем он махнул рукой и машины выползли из проулка на проезжую часть. Ухватившись за поручень, Бис вскарабкался на подножку и в следующую секунду оказался на командирском месте.

– Поддай газу, – распорядился он.

Бронетранспортёры взяли курс на грозненский аэропорт, вблизи которого дислоцировалась 46-я бригада с ближайшим госпиталем и набрали скорость. Покачиваясь на броне, Егор прокручивал в голове обстоятельства произошедшего боя, о котором предстояло докладывать в штабе. Ветер хлестал по щекам, выбивал из глаз слёзы, и события, что виделись сквозь дымку, окончательно спутались в голове.

На контрольно-пропускном пункте 46-й бригады уже знали о бое сапёров на Богдана Хмельницкого и были встревожены. Впрочем, нарочитая тревожность была вызвана вовсе не тем, что случилось в нескольких сотнях метров от её стен, а тем, что на КПП находился командир бригады генерал-майор Евгений Зубов.

Будучи полковником, Евгений Александрович проходил службу в 22-й бригаде в должности первого заместителя комбрига. Отсюда пошёл на повышение, а его место занял полковник Слюнев. Нынешних командиров Зубов знал хорошо. Помнил и прежних подчинённых, что продолжали служить в прославленном коллективе. Тяжело переживал потери бригады за время зимнего штурма и никогда не оставался в стороне, когда слышал, что соседям по оперативному району требовалась посильная помощь. Вместе с тем, в бригаде о нём тоже многие помнили. Во-первых, благодаря физическим данным: росту за два метра, весу за сто килограммов, и прозвищу 'Розовая пантера' за спортивный костюм с яркими вставками из розовой ткани и такими же лампасами по бокам брюк, в котором полковник ежедневно пробегал по десять километров. Во-вторых, тем, что неожиданно мог обратиться к прапорщику или офицеру, включая молодых зелёных лейтенантов, по имени и отчеству. Ну и наконец тем, что обладал феноменальной памятью, и приводил окружающих в восторг, декламируя на память взятые из наставлений по видам боевой деятельности меткие выражения, а боевой устав Сухопутных войск, казалось, и вовсе знал наизусть и отдельные главы цитировал на память, будто читал с листа бумаги. Помимо всего прочего, по утрам, как, впрочем, и раньше, независимо от погоды и где бы ни оказался, Зубов неуклонно пробегал свою излюбленную дистанцию.

– Где раненный? – спросил генерал, распахнув ворота пропускного пункта.

– Что? – не разобрал слов Бис.

– Раненный где?

– Здесь.

– В каком состоянии? – кивнул Зубов.

– Средней паршивости, – Бис спрыгнул на землю, поздоровался с генералом за руку и опустился на один из железобетонных блоков у ворот, мешающий беспрепятственному проникновению на территорию воинской части.

– Поезжай до приёмного отделения, – приказал генерал. – Знаешь дорогу?

– Так точно, – кивнул мехвод.

– Ну, давай… – махнул генерал крепкой рукой и посмотрел на старшего лейтенанта. – Что стряслось?

– Коротко: угодили в засаду.

– А если в деталях?

– Если в деталях: обнаружили фугас, приступили к его разминированию, я неверно оценил ситуацию, которая привела к подрыву бойца, после чего начался бой.

– Не понимаю… Как вышло так, что сапёр подорвался, если фугас был обнаружен?

– Начальник штаба подгонял, вот я и спешил. Все ждут какого-то лорда.

– Пусть ждут. Ты здесь при чём? – удивился генерал. – Лорда везут в Ханкалу. Опасным сажать его здесь. При том, что в республиканское правительство ведёт одна дорога, и та, как известно, по Хмельницкого. Сразу было понятно, никто не станет рисковать его жизнью. Никому сейчас не нужен международный скандал.

Бис одарил Зубова взглядом из смешанных чувств и сложных эмоций.

– Выглядишь скверно… Не мешало бы врачу показаться.

– Я в порядке.

– У тебя кровь на лице.

– Пустяки. Не моя…

– А чья?

– Сапёра, наверное.

– Не болтай. Она из уха. Тебе известно, что слух – одно из пяти чувств, дающее человеку возможность воспринимать окружающий мир. Ты можешь его лишиться, что тогда будешь делать? Рану надо обязательно обработать.

Бис мотнул головой.

– Дежурный, проводи в отделение. И распорядись, чтобы бойцов напоили чаем.

– Есть! – ответил тот.

Не проронив ни звука, Егор поднялся и с сопровождающим отправился в приёмный покой. Пройдя часть маршрута, тот наконец спросил.

– Сам сможешь найти дорогу?

– Разберусь, – кивнул Бис.

Где принимали раненных и больных Егор определил по стоявшему у входа БТРу. Он ненадолго притормозил у потрёпанной машины, отдышался и зашагал внутрь, где его встретил медбрат-срочник в белом халате поверх камуфляжа и мягких больничных тапках. Егор повернул в его сторону голову, в шее хрустнуло и в глазах мгновенно потемнело, но он успел нащупать стену и опереться на неё.

– Где раненый, которого привезли? – поинтересовался Егор. – Фёдоров его фамилия.

– Готовят к операции, – ответил солдат.

– Чем могу помочь?

– Вы врач? – ухмыльнулся медбрат.

– Нет.

– Вы не волнуйтесь так, здесь отличные врачи. Может вам нужна помощь? – заметил тот кровь на лице гостя. – Осмотр или перевязка?

Егор внимательно осмотрелся и от осмотра отказался. Выйдя на улицу, он ещё немного подождал, не зная чего и вернулся на КПП. Генерала на пункте пропуска уже не было, но за то был термос с горячим чаем. Егор отхлебнул из алюминиевой кружки и приказал возвращаться на базу, где его уже несколько часов ждали в медпункте. Заявившись на базу, Егор не раздумывая отправился в расположение роты. С трудом спустился с машины и тяжело хромая исчез в палатке. Спустя время в расположение сапёрной роты появились две медсестры, Русакова и Шнеур, и вместе с ними начмед Шумейкин, обнаружив Егора с головой под одеялом в его постели в полном снаряжении, одетым, обутым и совершенно грязным.

– Раздеваем, – услышал Егор строгий женский голос, вздрогнул, когда его встрянули за рукав, и беззвучно заплакал.

По возвращению из города Стеклов был вызван в штаб вместо Биса и вернулся в расположение незадолго до ужина. С видом глашатая он ворвался в палатку, чрезмерно взволнованным и шумным.

– Прикинь! Ты спишь, что ли? Вставай! – накинулся он на Биса с порога.

– Отстань, – остудил его Кривицкий, – он только уснул.

Геннадий сидел за столом дежурного в тусклом свете лампы и ковырялся в тарелке с макаронами по-флотски из солдатской столовой.

– У меня новость – он закачается, когда узнает.

– Его и без твоей новости едва откачали… Водку будешь? – предложил Геннадий.

– Ясный пень, буду! – обрадовался Владимир. – У тебя что за повод? Или так, просто?

– Для водки есть два повода: первый, когда слишком жарко, и второй, когда слишком холодно.

– Согласен. Сегодня был именно такой денёк.

– Иди, – плеснул Кривицкий в кружку, которую вытащил из-под полы.

Владимир подсел к столу, выпил и с молодым аппетитом накинулся на скромную закуску.

– Так что ты узнал?

– Оказывается, – заговорил Владимир, вскинув голову, чтобы не растерять содержимое рта, – лорда ждали на 'Северном' только к обеду.

– И что в этой новости такого?

– Время…

Кривицкий вздёрнул бровью.

– Время, – и что? Говоришь какими-то загадками – никак в толк не возьму?

– Зачем нас торопили, если знали, что вертушка с еврокомиссаром прилетит не раньше полудня? Мы спокойно могли провести разведку по Индустриальной, а затем – по Хмельницкого. И возможно никто бы не пострадал. Но даже если и не так, зачем начштаба нас торопил с разведкой в восемь утра, да ещё требовал провести её за пятнадцать минут?

– Откуда известно?

– В штабе сказали. Эти суки знали об этом с самого начала!

– Возможно это был ефрейторский зазор, – предложил Кривицкий в качестве варианта.

– Ефрейторский зазор это пять-десять минут… Не три же часа?

– Ну знаешь? Для масштабных событий вроде этого зазор может составлять больше времени.

– Когда Егор узнает, он будет в ярости.

– Не надо дразнить, – взглянул Геннадий на спящего в беспамятстве старлея. – Незачем ему этого знать. Ему и так досталось.

– Ладно. Давай ещё по пятьдесят и я побежал.

– Куда собрался?

– Володя Буланов просил подойти в разведку как освобожусь. Где дежурный?

– Отправил в офицерскую столовую за едой. Вдруг Егор проснётся и нормальной еды захочет. Чего хотел?

– Ствол и разгрузку скинуть… Ну, да бог с ним, – махнул Стеклов, – позже сдам.

Егор лежал на постели, бессмысленно глядя в точку на холщовом полотнище потолка.

– Дежурный, на выход, – негромко скомандовал дневальный, когда в палатку проник Стеклов.

– Отставить… Как дела?

– Нормально, – признался дневальный.

– Никак ротный пришёл в себя? – осведомился Стеклов, кивнув на больного.

– Часа три спал, теперь вот…

– Говорил что-нибудь? Может, просил чего?

– Никак нет.

– Странно… Не похоже на него.

– Не похоже.

– Держи, – протянул Стеклов автомат, – надо почистить и пополнить боекомплект.

– Так точно.

Владимир осторожно, чтобы не спрыгнуть подобрался и приземлился на край кровати друга.

– Как ты, брат?

Егор скосил глаза и пожал плечами.

– Хорошо, что тебя там не было, в штабе, и ты ничего не слышал, – поведал Владимир.

Егор не был наивен и догадался:

– За то, что вдвоём?.. – спросил Бис, прокашлявшись.

– И не только… – стянул Стеклов сапоги и принялся рассказывать. – У Казимирыча стандартный комплект из миллиона вопросов: почему не обнаружили? где ты был в момент подрыва? почему пострадали двое? откуда боевики вели огонь? каковы были силы и вооружение противника? почему не было связи?

– А Слюнев?

– Как всегда в своём репертуаре. Визжал, как недорезанный, что ты пьяница и бездарь, что за два месяца смог обнаружить два фугаса из десяти, что роту развалил…

Что было дальше Егор слушать не стал, прикрыл глаза и мысленно перенёсся на улицу Хмельницкого на небольшой пятачок географической плоскости в самую гущу разрывов и несмолкаемой стрельбы, и незаметно для себя уснул.

Бис потерялся во времени суток, днях и, конечно, событиях. Всё казалось ему абсолютно одинаковым. Являлись медсестры, ставили капельницы и уколы, подсыпали разного вида таблетки, и, казалось, ни на минуту не отходили. Лечили комплексно – и ушиб мозга, и слух, и зрение, и вывихнутую шею, и прострелянную ногу. На какое-то время медсестринский дуэт разбавлял начмед Шумейкин или военврач Николаев, только Бис, как и в первые сутки после подрыва, никого не узнавал. Спал урывками, ел плохо и пристрастился запивать таблетки Генкиной водкой, решив, что только так они приносят ему облегчение. Егор находился в блаженном состоянии самообмана, сработал и эффект плацебо, выраженный в изменении состояния больного, которое он счёл положительным, решив что алкоголь и таблетки благотворно влияют на его психическое здоровья и способствуют скорому выздоровлению, буквально заживляя раны и успокаивая нервы, чего в действительности не могло быть в силу химического состава напитка.

– Вот тебе пример, – парировал Егор, – доктор назначил больному с язвой желудка пятьдесят граммов водки натощак. Знаешь, почему пятьдесят? Эта доза убивала бактерии, затягивала очаги язвы, улучшала регенерацию клеток и защитного слоя стенок желудка, после чего пациент поправился…

– Если идти по этому принципу, может тебе пустить кровь, чтобы дурная вышла, а умная осталась? – предложил Геннадий.

Закатив глаза, Егор задумался.

– А что, хорошая идея!

– Тьфу на тебя, Бис! Совсем умом тронулся. Видать неслабо тебя головушкой приложили.

Нередко это становилось поводом для ругани друг с другом. Однако Геннадий не сдался. Однажды он налил в кружку крепкого чаю и предложил изрядно подвыпившему Егору, как коньяк, в качестве жидкого проводника для таблеток.

– Коньяк не водка, не так вреден, – сказал Геннадий.

Егор выпил. Долго ничего не мог понять, поморщился, лихорадочно потряс головой, облизал губы и опрокинулся на влажную подушку.

– Сойдёт? – спросил Кривицкий.

Егор подумал и, так ничего и не поняв, выдал:

– Падла, ты, Геннадий Васильевич, другу водки зажал!

По ночам, когда его сознание заволакивало пеленой забвения, он спал как младенец, свернувшись калачиком, такой кроткий и беззащитный, но стоило тревожному видению забраться под веки, как он неожиданно вздрагивал или со стоном раскрывал глаза. Случалось, он тотчас погружался в прежнее состояние, падая на землю как созревший плод, а случалось, горечь чувств безжалостно томила его, заставляя метаться между сном и реальностью в мире грозных видений.

– Надо проверить… Дайте времени! Все на Лермонтова! – бормотал Егор. – И будто слыша в ответ гнусное, с чем никак не желал мириться, злился. – Мы рождены для войны! Для войны, вашу мать! Трусы! Сволочи! – затем затихал ненадолго и бредил снова, но уже совсем нежно. – Малыш… мой сын… я непременно вернусь…

В сознании как в калейдоскопе перемежались образы и видения, одних он молил о прощении и плакал, других, костерил бранным словом, бормоча, казалось, на первый взгляд несвязные друг с другом слова:

Рассыпались в широком поле,

Как пчелы, с гиком казаки…

Он машет, кличет – где отважный?

Кто выйдет с ним на смертный бой!..

Сейчас, смотрите: в шапке черной

Казак пустился гребенской;

Винтовку выхватил проворно,

Уж близко… выстрел… легкий дым…

Что? ранен!.. – Ничего, безделка…

И завязалась перестрелка…

Как на трагический балет;

Зато видал я представленья,

Каких у вас на сцене нет…

Две ночи мысли и чувства Егора, его переживания и видения по большей части трагичные и вместе с тем любовные, кружились под воспаленными веками в диковинном танце, позволяя время от времени впадать в непродолжительный сон или вынуждая с невероятной силой ясности нового видения вскрикивать, словно захлёбываясь водой, тянуться кверху через подушку к прутьям кровати, жадно хватая ртом воздух и затихая на короткое время. Всё чаще у постели больного оказывался дневальный, и позабыв, что перед ним командир, тихонько склонялся, поправлял одеяло, гладил по плечу, успокаивая бредившего.

– Убью! – нередко отвечал тот в полусне.

Солдатик всё понимал и не обижался.

Конечно, ничего из этого Егор на утро не помнил. Страшный подрыв, засевший занозой в сердце и адской болью в мозгу, вытеснил собой любую другую информацию из его памяти. Этот случай стал для Егора самым тяжёлым испытанием и потрясением, серьёзнее, чем предыдущие события вместе взятые. Но психологический стресс не стал следствием одной ситуации. Он был соткан из десятка факторов: конфликта, раскрученного по особой спирали взаимоотношений с комбригом, личных переживаний и внутреннего беспокойства, гнетущей взрывоопасной обстановки, высокой многозадачности инженерного подразделения, систематического недоедания и хронического недосыпа, банально имевших накопительный эффект. Временами он отвлекался, забывал о трагедии, но всякий раз, когда это случалось звучал взрыв. Его охватывал паралич, он тряс головой, как удав, заглатывающий добычу, лицо перекашивало, а глаза выходили из орбит. Трясущимися руками Егор зажимал голову, пытаясь заглушить действие взрывной силы. Требовалось время – полминуты или секунд двадцать – чтобы восстановиться, чтобы исчезла дезориентация и голова оказалась на своём месте, а предметы прекратили скакать по кругу и вернулись на свои места. Окружающие смотрели на него, раскрыв рты, потому что взрыва никто не слышал. Никакого подрыва не было. То, что испытывал Егор, начальник медицинской службы назвал безобъектным восприятием тяжёлого события, ощущением несуществующего в реальности, болезненной галлюцинацией.

Утром третьего дня Егор проснулся в окружении медперсонала. Сонно потирая глаза, проследил за их приготовлениями и тихо перенёс отведённые ему процедуры. Однако с появлением подполковника Крышевского, неожиданно закопошился, словно собирался подняться, и не смог. Не понимая, почему не смог встать, смутился, стесняясь своего вида и положения больного нездорового человека, и сдался, заметив на лице начштаба сопереживание.

– Как самочувствие, Егор? – спросил Крышевский.

– Нормально, – ответил Бис довольно бодрым голосом, чем сильно удивил начштаба. – Хоть завтра в бой, товарищ подполковник.

– Начальник медицинской службы доложил командиру бригады, что тебя надо госпитализировать…

– Как так? Заложил Слюневу… Я не хочу никуда ехать.

– Начмед настаивал, что здесь тебе помочь не могут, но могут навредить.

– Да я почти здоров, – разволновался Егор, ища в окружающих поддержку, но встретил взгляд Ольги Русаковой, которая неодобрительно покачала головой. – День, два, и я в строю…

– Уверен?

– Так точно.

Начштаба не стал возражать.

– Ладно. Отдыхай. Набирайся сил, – поднялся он, по привычке разгладил китель под ремнём, похлопал себя по карманам и, уперев длинные руки в бока, украдкой взглянул на Наталью Шнеур и вышел вон.

– Тебе надо ехать, – сказала Русакова. – Иначе недолеченным окажешься на маршруте.

Эту карту Егору крыть было нечем. Он и сам понимал, что это случиться, как только ему станет лучше. Его это не пугало. К тому же, у него появилось во всех смыслах важное дело.

Ближе к одиннадцати по бригаде разнеслась тревожная новость о подрыве на фугасе дозора старшего прапорщика Кривицкого . Деталей подрыва, кроме того, что потерь нет, никто не знал. И все как один с нетерпением ждали возвращения сапёров с маршрута. А на Хмельницкого уже третье утро было тихо. Теперь на разведку сложного участка сапёры тратили два с небольшим часа, но никто не шпынял и не требовал от них ускориться или ещё чего-нибудь невозможного. Видимо, чтобы в жизни что-то понять нужны грабли и гром. Всё это время группу сапёров Егора Биса возглавлял подполковник Виноградов, новый начальник инженерной службы бригады, который по приезду поселился в штабе и сапёрную роту посещал нечасто. Настолько нечасто, что Егор забыл о его существовании. Ничего нового в порядок инженерной разведки подполковник Виноградов вносить не стал, пока что осматривался, присматривался, да одёргивал сапёров, будто таким образом знакомился с ними и пытался запомнить. Однако в день, когда у Кривицкого прогремел взрыв, который хорошо был слышен на Богдана Хмельницкого, Виноградов зачем-то поперёк начштаба принялся запрашивать в эфире радиосети у Кривицкого состояние обстановки. Дело кончилось тем, что Геннадий в горячности послал его туда, куда чаще всего идут все неугодные. Виноградов, кстати, оказался человеком незлопамятным. По крайней мере так пока казалось.

Дозор Кривицкого вернулся с маршрута в разгар обеда. Геннадия сразу вызвали в штаб для выяснения обстоятельств подрыва, а бойцов отправили в расположение. Сапёры сдали оружие, молчком перегрузили с техники средства инженерной разведки и гурьбой убыли на обед, сознательно выражая безобидный немой протест, когда плевать хотелось на привычный армейский порядок и пресловутый строевой устав.

Егор оказался слишком слаб и не успел расспросить сапёров о подрыве. В конце концов, ничего не оставалось как дождаться, когда те вернуться из столовой и будет больше времени для разговоров. Так и случилось. Бойцы вернулись так скоро, как будто столовский обед не пришёлся им по вкусу.

– Слыхали уже новость? – поинтересовался ефрейтор Турчин у сослуживцев. – Фёдоров в Моздокском госпитале…

– Его же в Грозном оперировали? – приземлился на солдатские нары младший сержант Музючкин. – Нафига было везти в Моздок?

– Моздок… В Моздок я больше не ездок! – нараспев произнёс Васин.

– Вроде бы там при госпитале есть военно-врачебная комиссия, – сказал рядовой Сафин. – Пацанов из разведки после ранений комиссовали прямо оттуда. Наверное и дядю Фёдора комиссуют. Он же теперь с одним глазом… как циклоп.