Мины на снегу (Книга первая)

Несмотря на частые головные боли, на фоне которых стали случаться кратковременные потери сознания, состояние Биса в целом улучшилось. Правда он стал ещё более раздражительным и если злился, то гнев его был нешуточным.

– Может так для статистики нужно? Может кого–то устраивает такое? Но меня точно нет. Мне не нравится, что карманные разведчики Стержнева вместо того, чтобы устраивать засады, налёты и облавы на Хмельницкого воркуют у его ног, как голуби, и кормятся прелыми семечками из его оттянутых карманов. Конечно, мне тупому многое в этой жизни не дано знать что и как делать. Но что надо сделать в данной ситуации понятно даже мне тупому! И никакая это невыдающаяся, а самая простая, описанная в Наставлении по разведке засада! – Егор смахнул с прикроватной тумбы в ладонь горсть таблеток и отправил их в карман с намерением не пить, но затем, вывернув карман наизнанку, принялся искать среди содержимого вперемешку с крошками табака ту, что от головной боли. Наконец подцепив нужную, положил на язык и проглотил.

Стоило заметить, что подобные разговоры, по-большей части рассчитанные на внутреннюю солдатскую аудиторию, Бис вёл не только в расположении сапёрной роты, но и далеко за её пределами и появление кого-то из разведроты давно следовало ожидать. На счастье, им оказался никакой-нибудь разведчик со сбитыми кулаками, а сам начальник разведки. Полковник Стержнев.

– Егор, до моих ушей донесли слова, авторство которых приписывают тебе. Слова, скажу прямо, неприятные.

– О чём именно, товарищ полковник?

– О том, что я начальник карманной разведки, и что в разведке служат бумажные солдатики, которые после операции на горе Чабан ничего не могут… Это – если в укороченной версии.

– При всём уважении, товарищ полковник, слова действительно мои. А разве не так? Я, безусловно, мог соврать, сказав, что на войне мужчины зло шутят и много смеются, что это одна из моих дурацких шуток, что я ударился головой, немного не в себе и вероятно хотел бы рассчитывать на снисхождение. Только мне этого не нужно, мне совсем не до смеха, я в отчаянии. А когда человек в отчаянном положении, согласитесь, сказать подобное много смелости не требуется. Я уже говорил вам однажды, что я человек несмелый, потому сказать в глаза не решился. Но, раз уж так совпало, скажу сейчас со всей открытостью, сохранив уважение, считая вас человеком преданным делу и подразделению: у меня сложилось мнение, что после Чабана вы больше меры оберегаете своих подчинённых. Вы могли бы решить мою проблему за одну ночь, организовав на Хмельницкого засаду. Но вы до сих пор этого не сделали, будто не знаете о сложившейся на моём маршруте обстановке. Каждую ночь ваши разведчики где-то работают, а утром, когда мы подрываемся на установленных ночью фугасах, как будто искренне сочувствуют нам, продолжая преспокойно наблюдать за тем, как нас утюжат на проклятой 'Богдашке'! Где вы, братишки? Почему вы там, где нас нет? Разве это не самое важное дело, то что с нами сейчас происходит?

Глубокие голубые глаза Александра Линовича потускнели, как если бы старший лейтенант обвинил полковника в чём-то очень постыдном.

– Ты прав, Егор. Ты действительно занят важным делом. Пожалуй, самым важным на этой войне. Мне стыдно за то, что я до сих пор не помог тебе. У нас к важному делу сначала тянутся все подряд, в том числе проходимцы, а остаются любящие и верующие в дело люди. Я обещаю, что я что-нибудь придумаю. Прошу тебя и твоих парней потерпеть немного. И я вернусь в скором времени к этому разговору с конкретными предложениями.

– Однажды вы уже обещали помочь… – с безразличием сказал старший лейтенант.

– Каюсь, было дело. Дай мне два дня и мы закроем этот вопрос раз и навсегда.

Полковник скрепил своё обещание с ротным крепким рукопожатием и спешно откланялся.

Егор не любил подолгу ждать. Особенно, если это касалось чего-нибудь важного, подчас не терпящего отлагательства. Он и прежде не отличался терпением, а последнее время едва ли не сходил с ума, пока Кривицкий находился на его маршруте . Подолгу расхаживал по палатке, готовил оружие и снарягу, и в глубине души ждал, что в случае чего его отправят в город на выручку Геннадию. Когда нервы совсем сдавали, перебирал магазины с патронами – разбирал, вытягивал пружины и собирал обратно. Или лежал, заломив руки за голову, уставившись в точку перед собой, пытаясь осмыслить всё и сразу. В какой-то момент он вдруг остро стал испытывать различные чувства от самых простых вещей и мог впасть в состояние необъяснимой радости от простой еды, чувства голода или холода, или даже боли. К последнему – Егор неожиданно для себя сделал открытие – обнаружилась необъяснимая тяга. Это казалось невероятным, но с точки зрения физиологии ничего удивительного в этом не было, ведь в момент наступления боли в кровь выбрасывался эндорфин – по сути природный анальгетик – который помогал организму справиться с нагрузками и стрессом, и становился причиной удовольствия.

Правда ведь звучит странно: сделать себе больно, спровоцировать выброс эндорфинов, и испытать удовольствие?

Прежде Егор в этом видел только одну сторону, которая не была ему близка, устроенная разделить страдания Иисуса и сосредоточить внимание на Боге. Одним словом – самобичевание из религиозного фанатизма. Однако явление было известно и в медицине, и носило название – самоповреждающее поведение, действие аутоагрессивного характера, нацеленное на причинение физического вреда самому себе, собственному телу, как правило, без суицидальных намерений, позволяющее справиться с негативными переживаниями. В основном весь ущерб от таких действий сводился к порезам, обжиганию кожи, ударам кулаком по стене. Менее очевидными были голодание, обжорство, злоупотребление алкоголем, нанесение шрамов и татуировок. Аутоагрессивные действия совершались не только пациентами психиатрического профиля, но и вполне здоровыми людьми. Базовыми причинами являлись интенсивные негативные эмоции, которые не переживались в открытой форме. У самоповреждающего поведения было две цели: уменьшение негативных эмоций, вызывающих напряжение, и возобновление возможности чувствовать и действовать. В обоих случаях человеком двигало стремление восстановить контроль над переживаниями и действиями. Другой патогенетический механизм – переключить внимания с тревоги, подавленности, чувства вины на боль физическую. Нанесение себе увечий стало стратегией Егора в поиске короткого пути для разрешения ситуаций, когда требовалось справиться со стрессом, с иной физической болью, отвлечься от мучительных переживаний, избавиться от ощущения внутренней пустоты, утраты эмоций и чувств. С помощью солдата-самоучки, смастерившего из электробритвы и стержня шариковой ручки машинку для нанесения татуировок, Егор со странным рвением принялся без какого-либо подготовки наносить на тело безобразный рисунок в виде кряжистого дерева сакуры, и совсем не для того, чтобы привлечь внимание или как-то себя украсить, а для получения непрерывной изнурительной боли, способной на время уменьшить негативное эмоциональное напряжение, заглушить неконтролируемую агрессию, которую стал вымещать на солдатах. Каждый сеанс длилcя не больше двадцати минут. Боец-татуировщик просто продолжал ранее начатую работу и прерывался, когда останавливал командир, – зависело от психоэмоционального состояния второго. Выбор места тоже был неслучайным – бедро правой ноги, параллельно месту огнестрельно-осколочного ранения левой. Но одним из первых рисунков стала надпись на кириллице рядом с заживающим входным отверстием:

'Это была прекрасная битва'.

Нанесение нательного рисунка одновременно стало для Егора и способом получения боли и удовольствия, и способом проявления решительности.

Говорят, причина, по которой люди получают удовольствие при нанесении татуировок, имеет биологическую подоплеку. Как только болевой сигнал поступает в центральную нервную систему начинается выброс эндорфинов, которые блокируют боль и действуют подобно опиатам или морфину, вызывая ощущение эйфории. Происходит связывание гормонов с опиоидными рецепторами головного мозга, которые блокируют выброс химических веществ, являясь участниками передачи сигналов боли. За счёт этого болевые ощущения притупляются. Но действие эндорфинов распространяется не только на болевые рецепторы, они также стимулируют префронтальную и лимбическую области мозга, где у человека располагаются центры удовольствия. Именно это объясняет стремление некоторых людей испытать боль, осознавая, что она не несёт серьёзных травм.

'Всё, решено: завтра иду на маршрут! Предпочту смерть, чем смотреть как гибнут мои люди. Это не выбор мужчины и точно не мой: оставаться в живых как можно дольше, чтобы хоронить родных и близких. Моих солдат, ближе и роднее которых у меня здесь нет', – решил Бис, и утром, двадцать первого января, преисполненный желания вышел на маршрут.

По решению начштаба и, вопреки желанию комбрига инженерная разведка началась в семь утра. По имевшейся информации от офицера контрразведки бригады боевики планировали провести в городе ряд диверсий и террористических актов против сапёров, приуроченных к трёхсотлетию Инженерных войск России, и Бис убедил отправить на маршрут себя, зная, что ему не совладать с долгим ожиданием, оставаясь в такой день в палатке, и понимая, что с физической усталостью он ещё мог побороться, а справляться с эмоциями нет. При таком раскладе Егору на маршруте было куда спокойнее, как собственно и начальнику штаба за сапёров.

Зыбким утром, едва забрезжил свет и газовые факелы у домов, в которых спали люди, растворились в серых сумерках, сапёры вышли на дорогу.

– Комбриг, конечно, та ещё сука, мог бы появиться на инструктаже и поздравить пацанов с праздником, – посетовал Стеклов.

– Да ладно тебе… – успокоил его Бис, хоть сам был возмущён не меньше. – Чего ждать от Слюнева, если даже Крышевский ничего не сказал? А ты говорил, он нас поддерживает… Только и это фигня. Но чтоб рыжий 'подпол' носа из-под одеяла не показал, это уже полный зашквар!

– Виноградов, как узнал, что ты на маршрут идёшь, так и забухал, – поделился Стеклов новостью, – и только под утро из штаба вернулся. Ты разве не знал?

– Не знал, но и не удивлён. Он собственно так и рассчитывал. И Генкин подрыв почему-то считает своим первым и последним подрывом в карьере.

Юра Крутий шагал рядом и казался на редкость подавленным.

– Юр, ты где был во время подрыва? – спросил Егор, предвкушая оказаться на месте происшествия впервые и собираясь восстановить в памяти события злополучного дня.

– Какого? – уточнил Юра.

– Ну, когда меня…

– Я тогда тоже бухал, – стыдливо ответил Юра.

– Точно, – вспомнил Егор. – Совсем башка дырявая, Фофанов был… 'Предатель? – промелькнуло в его голове обвинение, которого он ни за что бы не произнёс всерьёз. – Братишка не мог знать…'

– Думаешь, я предатель? – спросил Крутий.

– Совсем нет, – соврал Бис.

– Я же вижу, что думаешь.

– Ну, если только немного, – признался Егор. – Всё потому, что Фофанов твой – дурак!

– Знаю.

– А если знал, чего тогда дурака отправил…

– Или я, или он, – больше некому.

– Вот видишь, в каких условиях воюю? Кому жизнь доверять вынужден? Или алкашу, или дураку. И не знаешь, кому лучше… Вот, если б я погиб, ты бы сейчас себя винил, что за водяру друга продал.

– Между прочим это он тебя от дороги уволок.

– Вместе с Вовкой. А потом трусом при всех назвал.

– Ну, вообще-то это не он, а комбриг тебя назвал.

– Блаженным не притворяйся, ладно? Хочешь распространить заразу или чушь по бригаде – иди, чихни или расскажи комбригу. Он у нас в любом деле пациент не из Калифорнии.

– Что это значит?

– А то и значит. Дима Николаев так комбрига назвал. Термин такой в медицине есть. 'Нулевой пациент'. Появился в результате неточности перевода, когда в США началась эпидемия ВИЧа. Первого заболевшего в официальных документах назвали как 'пациент О' – сокращенно от 'out of California', человек не из Калифорнии. Только в СМИ перепутали и перевели как пациент номер ноль. С тех пор врачи первый случай заражения называют – индексным случаем, а самого пациента – первичным случаем. Так что комбриг у нас первичный пациент… Давай фотку сделаем на 'Багдашке' по случаю праздника, а? На память… – предложил Егор, извлекая из разгрузки 'мыльницу'. – Юр, только зови своего, чтобы сапёров не отвлекать.

Офицер и прапорщики устроились перед объективом фотокамеры, оказавшейся в руках пулемётчика Лазарева.

– А куда жать?

– Справа, сверху, круглая кнопка…

– Не жмётся.

– Юра, где ты набираешь таких?

– Где надо, – заулыбался Крутий и отправился к солдату. – Сюда жми, понял?

– Так точно.

– Давай.

– А улыбочку?.. – отстранился Лазарев от камеры и взглянул поверх. – Может, улыбку организуйте в честь дня сапёров? Давайте. По команде: сиськи!

– Я тебе дам сиськи! – сверкнул Крутий злыми глазами. – Снимай уже, пока нас тут одной очередью не снесли!

– Или фугасом, – добавил Стеклов.

– Внимание, ща вылетит птичка!

– Вот, сука… – цыкнул Крутий и замахал рукой. – Давай, ещё раз. Кажется, я моргнул…

– С глазами всё норм. Рот будет открыт…

– В смысле?

– Ну, вы болтали в этот момент.

– Давай ещё раз.

– Да не надо, – и так пойдёт.

– Заткнись и снимай!

Наблюдавшему за уличной фотосессией сапёру Чечевицыну, проходившему в мимо, было не до праздника. Поравнявшись с командирами, он исподлобья зыркнул в их сторону и спрятал глаза за воротом бушлата. Это было то малое, что всегда ускользает от чужих глаз. Чечевицын не мог равнодушно снести состоявшийся накануне 'расстрел' рядового Данилова, полагая, что следующий выстрел, который прогремит на заднем дворе сапёрной роты будет в него. Чудовищный по своей жестокости и сумасшедшей явственности офицерского произвола поступок ввергал Чечевицина в ужас. Неожиданно пришло осознание случившегося и угроза из уст старшего лейтенанта по случаю утери автомата и боекомплекта была брошена неслучайно, не в гневе, не в ярости, а расчетливо как решенное однажды дело без обратного хода, прежде не казавшееся реальным. Сколько раз по несерьёзности или игривости, Чечевицын и сам грозился убить за обидную шутку или розыгрыш, не придавая словам прямого значения и умысла. Но теперь эти слова казались ужасным кошмаром. Чечевицын проклинал Биса и себя за ту провинность, случайную оплошность, что вела его к несправедливому наказанию. В это не было преступлением и Чечевицин не чувствовал себя виновным в том, что вышло по недоразумению, по случайности, и чего в сущности он не желал – и точно знал – делать не следует.

'Я убью тебя! – вспомнил Чечевицын слова Биса. – Если только до конца командировки ты не вернешь, что потерял. Покупай, воруй, делай сам, но боекомплект верни в оружейку. Иначе, – убью!'

До окончания командировки старшего лейтенанта оставалось меньше полутора месяцев.

– Давай ещё у 'девятки' сфоткай.

– Скажите, сыр!

– Эй, туристы! Зайти не желаете? – это был голос командира взводного опорного пункта Романа Панина. Всё это время он следил за сапёрами с наблюдательного поста.

– Чаю нальёшь?

– Чай, кофе, инфа интересная от ночной смены – всё, что пожелаете! – подмигнул одним глазом Роман.

– Тогда открывай…

У капитана Панина на войне был свой особый языческий ритуал – он брил брови, отсутствие которых окружающие почти не замечали. Причина этому скорее всего крылась в строении черепа и особенности лица. Не многие могли этим похвастаться. Ещё меньше – вообще когда-либо касались бровей бритвой. Случалось за всю жизнь не встретишь и двух таких человек. Но парадокс подобных суждений и споров – о том, что людей без бровей не так уж и мало, и много тех, кто стриг или сбривал брови хотя бы раз в жизни или, что это будет однажды модным – заключался в том, что ни один из двух десятков солдат, оказавшись на опорнике и лишившись волосяного покрова над глазницами при загадочных обстоятельствах, не обладал сомнительным даром Панина, и походил на пришельца с глазами на пол лица. Но до всего этого многообразия мнений Егора насторожил появившийся в смотровом окне глаз часового.

– Ты видел? – отпрянул он от окошка. – Кто это был?

– Не видел. Что там?

Вскоре дверь распахнулась и на пороге их встретил Роман в выцветшей камуфляжной форме, на которой гордо красовались капитанские звёзды. Носить знаки различия на войне большинство офицеров не любили. Во-первых, за непрактичность. Алюминиевые звёзды с прижимными лапками часто терялись, особенно во время ношения средств бронезащиты или оружия. А во-вторых, из соображений собственной безопасности. Хотя, второе, часто считали надуманным, чем разумным, основанным на чувственном или интуитивном порыве, когда слышали про 'белые колготки', охотившихся на офицеров. Но отличить офицера от солдата было несложно по прямым и косвенным признакам, – от разгрузки, бинокля или рации, до особой воинской выправки и хорошо подогнанного обмундирования.

– Рад видеть, братишки!

– Как дела, брат?

– Порядок. Хавать будете?

– Нет. Кофе выпьем.

– Айда в беседку.

На заставе, как в любом приличном доме, в обязательном порядке была деревянная беседка под навесом. Как правило её использовали для чистки оружие, приёма пищи личным составом или отдыха в свободное время, и совсем редко – для приёма гостей и чаепития с ними. Зимы в Чечне были мягкими, мягче любой поздней осени где-нибудь в центральной России, и сидеть в беседке было комфортно и сухо круглый год. А ещё на скамье лежало много подушек, усевшись на которую невольно забудешь зачем ты здесь и как надолго. Пока несли кофе и галеты из рациона Роман расспросил о делах в бригаде.

– Да всё по-старому, Ром. Комбриг из 'башни' почти не выходит, всем рулит Крышевский…

– Водопад, я Варяг, приём. Десять ноль девять?

– Лёгок, как на помине, – пробурчал Бис прежде, чем ответить в рацию. – На приёме Водопад для Варяга, десять ноль семь. Пятьдесят маленьких до 'девятки'.

– Принято, сказал Варяг. – Конец связи.

– Ну, его так смотрите, соврал с заделом на кофе… – объяснил Егор, пряча рацию. – О чём говорили? А! Словом, бояре – отдельно, холопы – отдельно. Рассказывай, что за инфа у тебя за Богдана Хмельницкого? Что за ночь случилось?

– Пугать не стану, но ночью на Богдана была суета, – сказал Рома, усаживаясь за стол.

– Можно, конкретнее?

– Ща. Рус, позови Юдина.

Спустя пару минут на пороге стоял худощавый сержант с признаками тяжёлого сна на лице.

– Спал? – спросил Бис.

– Так точно.

– Извини. Мы кое-что уточним и более держать не станем.

– Расскажи сапёрам что было ночью на Богдана.

Сержант кивнул.

– До полуночи было тихо. Всё началось около часа ночи: наблюдатель четвёртого поста заметил в районе перекрёстка Богдана и Полевая каких-то алкашей, как показалось троих, вели себя сумбурно, орали и махали руками как во время пьяной драки, но вскоре успокоились и исчезли, – сержант задумался. – Странно…

– Что странного? Что исчезли?

– Да нет. Что орали. Как будто привлекали внимание?

– Или отвлекали?

– Может быть…

– Что докладывали наблюдатели с других постов? Я правильно понимаю, что в зоне видимости четвёртого поста улица Хмельницкого, – указал рукой Бис, – третьего – Маяковского, второго – Первомайская и так далее?

– Так точно.

– Что докладывали они?

– Ничего. На тех направлениях всё было спокойно.

– Тогда что тебя удивило?

– Я вдруг подумал, откуда могли появиться пьяные, когда в Чечне сухой закон? Странно… Короче, спустя полчаса всё успокоилось, но спустя час, в районе полтретьего, появились белые 'Жигули'. Переезжали с места на место, доехали до Авиационной, потом развернулись и поехали в обратную сторону, повернули налево, кажется, на Чукотской. Катились на низких оборотах, как будто крались… На такой скорости могли что-то подкинуть. Обычно машины здесь так не ездят – у местных темперамент бешенный, постоянно торопятся.

– Что ещё заметили?

– Больше ничего. Дальше Авиационной мы уже видим плохо. Ночи тёмные. Лежал бы снег, может, и увидел чего. А так всё. Короче, аккуратно идите.

– Ясно. Спасибо тебе.

– Пожалуйста. Разрешите идти? – приложил сержант руку к головному убору.

Посаженная на глаза шапочка скрывала отсутствие у сержанта бровей.

– Иди, – сказал ему безбровый капитан.

Сержант удалился.

– Чего напряглись так, бобры? Выдыхайте! Вы такую инфу близко к сердцу не принимайте. По-любому, большую часть того, что видят часовые – им только мерещится, поэтому не ссыте, но и булки не расслабляйте, – улыбнулся Панин. – Сами знаешь, сапёр не штангист, одну попытку подхода к снаряду имеет.

– Юморист, – нахмурился Стеклов. – Идём с нами, там пошутишь?

– Думаешь, мне слабо? Я бы рад! Смерть, как надоело тут сидеть.

– Идём, штангист, – одернул Бис Стеклова, поднимаясь. – Спасибо за инфу, брат, – ударили они по рукам. – Ну и за кофе само собой. А что с твоими гардемаринами случилось?

Панин пожал плечами:

– Да я и сам хотел бы знать. Утром встал – всё такие.

– Бухал вчера?

– Ну так, слегонца… А с утра сержант будит – так я сам от него шарахнулся, едва на руках от него не побежал. Спрашиваю, что за хуйня? А он: вы приказали! Я помню, что вечером замечание ему сделал за грязный воротничок, мол, смотри на меня – подшит, побрит – бери пример… Спрашиваю: что я конкретно сказал? Отвечает: сказали, чтобы завтра все были как я… – развёл Роман руками.

– НЛО, а не застава! – улыбнулся Бис, шагая на выход.

После короткого инструктажа дозор выступил, медленно разворачиваясь в боевой порядок. Функционировать в полную силу он начинал, когда каждый занимался своё место, набирал установленный интервал. Окончательно он разворачивался только к пятой-седьмой минуте с начала движения. К этому моменту кинолог с собакой или сапёр, первым номером расчёта, уже подходил к перекрёстку Хмельницкого и Авиационной, в то время как Крутий, часто замыкая боевой порядок дозора, ещё курил у стен 'девятки'.

Пока Егор следил за расстановкой, к нему привязался пулеметчик.

– Товарищ лейтенант, на крыше девятиэтажки я заметил несколько силуэтов. Разрешите, дать предупредительную очередь?

– Я чего-то не знаю? Меня ночью разжаловали, что ли?

– Да это я так, сократил для оперативности.

– Фамилию свою поди сократи… для оперативности.

– До вашей? Лаз, что ли?

– До хоть – до Брюса Ли.

– Ла? Так я не против. Китайские фамилии мне всегда нравились. Конечно, Ли покруче будет, но я согласен и на Ла. Товарищ старший, можно, дам короткую?

– Нет, – отрезал Бис. – Мне тут шум не нужен.

– Ну, товарищ лейтенант…

– Скажи мне, Лазарев, каким должен быть интервал между нами?

– Двадцать пять метров? – назвал пулемётчик максимально допустимое значение.

– Молодец! Знаешь. Вот и набери его.

– Избавиться от меня решили, товарищ лейтенант?

– Ла, набери интервал и отъебись!

Лазарев отпустил офицера на пару метров и некоторое время было тихо.

– Товарищ лейтенант, смотрите! – лязгнул Лазарев затворной рамой пулемета, испугав Биса так, что у того сердце едва в пятки не ушло. – Седьмой этаж, справа третье окно! Чесслово, там кто-то есть! – завопил Лазарев, наведя ствол на полагаемую цель.

Отыскав глазами окно, Егор ничего и никого не заметил. Не было ни намёка на то, что внутри кто-то мог укрываться.

– Товарищ старший, уйдут! Дайте приказ!

Бис испытал волнение сопоставимое по силе с тем, когда слышишь вопль 'Фугас!', но сумел сохранить хладную голову. Он уже замечал за Лазаревым необычное и даже безрассудное поведение, – то бесстрашно выскочит на дорогу и палит с обеих рук, как Джон Рэмбо, стоя на ногах во весь рост; то сломя голову, нёсся к месту подрыва; то заговорит с собой или прикрикнет на пулемёт, а то и объявит заклинившей в ответственный момент железке выговор. Хотя к последнему Егор относился спокойно и даже с улыбкой, списывая на накопленную усталость и блажь. Кто трезво смотрит на психоэмоциональное здоровье бойца, когда все вокруг кажутся не вполне нормальными? Никто. И Бис смотрел на это также.

– Лазарь, поди сюда.

– Зачем? – прикинулся тот расстроенным.

– Васина видишь?

Рядовой Васин шёл перед ними, немного левее, по обочине. Впервые он ступил на маршрут пять дней назад. В состав группы разведки его включил Виноградов, бездумно, без учёта физической и психической готовности к работе в поле, к которой молодой солдат оказался не готов. Подполковник сделал свою работу. Но за такую работу Бису хотелось пустить Виноградову пулю в голову, дать медаль и назвать его именем школу в Ижевске.

Васин без конца крутил головой и, казалось, следил за всем вокруг, за интервалом между членами группы, за тем, кто и что делал, был сосредоточен на том, что в принципе должен был игнорировать и отметать, кроме мин и фугасов, а когда не крутил головой, Бис не мог избавиться от чувства, что перед ним Саня Фёдоров.