Мины на снегу (Книга первая)

Бис изо всех сил напрягал слух, но ему удалось разобрать лишь редкие слова или же часть предложений, по большому счёту додумывая смысл произносимого.

– И что, что с одним глазом? – потянулся на нарах Жаров. – Есть второй. Бог не зря управился так, что некоторых конечностей и органов по паре. Зато дядя Фёдор скоро дома будет… Я бы тоже глаз отдал, лишь бы дома сейчас оказаться. Так-то это не такая уж большая это жертва.

– А что для тебя большая?

– Жизнь целиком.

– А я согласен с Жорой, – сказал Васин. – Нам ещё терпеть и терпеть, и неизвестно чем это терпение кончится. Чем придётся заплатить, чтоб оказаться дома. Позавчера дядю Фёдора с ротным зафугасили, а сегодня утром нас… Вон, старлей лежит теперь, глазами моргает и неизвестно оклемается или нет.

– Зря ты так про ротного, ты его не знаешь, ему ярость не позволит долго отлёживаться. Ему не 'Водопад' надо было позывной давать, а 'Бешеный'…

– А что, если Водопадом его назвали неслучайно? Вдруг это сделали для того, чтобы разбавить его бешенство.

– А я вот что думаю, что сегодня нам фантастически повезло выйти из ситуации без потерь.

– Ещё как повезло! Будь фугас помощнее, не пришлось бы бигус уплетать на обед.

– Чему вы радуетесь? Фёдор выбыл, командир выбыл, подрывы через два дня на третий. При такой активности ко вторнику от нас останется полтора землекопа. И без того семь бед в обед, так ещё этот 'фрукт' на голову свалился.

– Ты о ком?

– О подполковнике Виноградове… Тот, что сейчас на маршруте Биса. Правда, поговаривают, что он активно на место Кривицкого метит.

– Зачем он нам? Нам и с 'Каскадом' зашибись…

– А будем с 'Виноградом'… Ему 'водопадовский' климат не подходит.

– Известно почему не подходит: у нас маршрут покороче и поспокойнее будет. Как узнал об этом?

– Подслушал разговор Виноградова со Стекловым.

– Свистишь?

– Сам свистишь! Слово пацана… У прапора спроси.

Едва успел Жаров исковеркать звание, которого заслуженно побаивался, как в дверях появился Стеклов. Владимир вручил снаряжение дежурному и прямиком отправился к Бису.

– Ну, как самочувствие, братик?

– Пойдёт, – ответил Егор сиплым голосом.

– У нас тоже норм. Разведку провели, фугасов не обнаружили. Пиво теперь, конечно, не попьёшь, но я с собою прихватил. Был с Виноградом в штабе – этот перец зачем-то меня с собой потащил – Василич там за подрыв отдувается. Представь, у него фонарный столб заминировали, железобетонный… А ты знал, что он внутри пустотелый? В общем, в него заряд засунули и раствором замазали, с виду, говорит, был как новый, не придраться. Может, и у нас так было? Фонарь же срезало под корень? Может, фугас был в столбе, никакая не бутылка? Кстати, Казимирыч заступился за тебя, за нас за всех, перед Слюневым. Сказал, что с кое-какими уловками и хитростями минирования, теми, что активно применяются у нас на маршруте ему приходилось сталкиваться ещё в Афгане. Но далеко не всеми. А значит, мы типа столкнулись с чем-то новым, чего раньше не было. И я думаю, что речь шла о радио- и фото-фугасах. А ещё он сказал, что эта минная война нового уровня. И он никогда прежде не сталкивался с такой высокой интенсивностью подрывов как у нас! Понял?

Бис промолчал. Многое из этого ему было понятно и без признания Крышевского, в частности, о радиоуправляемых фугасах… В противном случае имелось бы вооружение для борьбы с ним или, как минимум, была известна тактика их обезвреживания. Однако ничего подобного до сих пор не было.

– Неужели прям так и сказал? – переспросил Турчин, подобравшись поближе.

– Так и сказал.

– А как же в первую чеченскую?

– Первая война была другая.

– Что значит, – другая?

– Другая, – и всё.

– Товарищ прапорщик, это правда, что подполковник Виноградов хочет на наш маршрут перебраться, а Кривицкого с вами отправить?

– Что-то вроде того.

Ответ Стеклова вызвал у сапёров лёгкую оторопь и задумчивость.

– Вот ору будет, когда товарищ старший прапорщик узнает? – решился Турчин нарушить паузу. – Услышим его старую песню про дембель в мае.

– Интересно, какие невероятные чудеса словоблудия выльются на наши уши? А какой трёхэтажный мат? То ещё будет удовольствие! – с довольным видом произнёс младший сержант Музючкин.

– Вот узнает Геннадий Васильевич как вы его тут обсуждаете за глаза – придётся вам обоим полы драить…

Как по мановению волшебной палочки в палатку вошёл Кривицкий.

– Ебать ту Люсю! – с порога заявил он во всеуслышание. – Знаете, сколько надо пережить фугасов, чтобы тебя не допрашивали? А сколько допросов, чтобы не фугасили? Ответ в обоих случаях: ни одного!

– А тебя на полиграфе проверили? – спросил Стеклов.

– Нет…

– Скажи спасибо, что не проверили!

– Знаете, где я видел ваш полиграф и ваши фугасы? В гробу, бля!.. В мягких тапочках!

– В белых, – обычно говорят, – поправил его Музючкин.

– Чё? – повернулся к нему Кривицкий с недовольным лицом.

– В гробу в белых тапках видел…

– Кого видел?

– Ну, так говорят…

– Кому говорят?

– Обычно всем…

– Ты дебил, Музючкин? Нахуй пошёл. Взял, настроение испортил. Увижу в палатке до отбоя, убью!

– А что я такого сделал?

– Я сказал: увижу, убью!

– Так точно!

– Геннадий Васильевич, – окликнул Стеклов, переменившегося в настроении Кривицкого, – спешу тебя обрадовать, что первое условие ты с честью выполнил.

– Что за условие?

– Для представления к медали 'За разминирование'.

– Правда? И медаль такая есть?

– Правда, – заверил Стеклов.

– Покажи.

– У меня нет. Я пока не заслужил.

– А у кого есть? Покажите? Ни хуя нет? Ни у кого? Видать, одного фугаса недостаточно для награждения?

– Я же сказал: выполнил первое условие.

– И какое второе? Пробежать с голым задом по минному полю из тысячи мин?

– Нет. Второе условие, чтобы об этом узнал министр Внутренних дел.

– Ну, понятно. Миссия невыполнима.

Дальнейшие разговоры как правило заходили в плоскость пошлых шуток и колкостей, и были менее интересны Егору. Бесконечный поток такой информации утомлял и он просто таращился в потолок, в точку, образованную серой плесенью.

'Я слышу взрывы и эти звуки рождаются внутри меня… Внутри моей бедной головы. Генку хотят бросить на самый опасный маршрут в городе. Как-то так вышло, что бывший повар теперь самый главный сапёр. Подполковник Виноградов, конечно, ещё тот экземпляр… Хотя, как я могу винить человека в трусости, когда мне самому страшно до чёртиков?'

– А ещё Виноградов собирается переехать из штаба сюда, – добавил Стеклов. – Хочет перебраться на койку Кубрикова.

'Ни за что! – зло прищурил Бис глаз. – Только через мой труп!'

Так в вечерних сумерках на сорока трёх градусах двадцати минутах северной широты и сорока пяти градусах сорока одной минуте восточной долготы растаял очередной день, в котором Егор в своём теперешнем состоянии занимался обычным делом, слушал и судил людей.

Наутро в расположение сапёрной роты заявился командир бригады в сопровождении офицера оперативного отделения майора Замени, о чём щуплый дневальный известил округу неожиданно зычной командой: Смирно!

Дежурный мгновенно бросился на выход, но полковник ни секунды немедля оказался на пороге, а в следующую – уже у кровати больного.

– Это что за лазарет тут устроили? Почему не в медпункте? Вставать в присутствии старших офицеров теперь не надо? Или команда 'Смирно' не для всех?

Бис сделал попытку подняться, но всем быстро стало понятным, что подняться ему не под силу.

– Ладно… лежи, – смилостивился комбриг. – Дежурный, неси два стула.

– Товарищ полковник, у нас в роте есть только один стул… и сколько хотите табуреток.

– Тогда мне неси стул, майору – табурет.

– Я постою, – согласился Заменя.

Котов быстро приволок единственный в роте трофейный стул, на котором комбриг развалился, вытянув вперёд ноги так, что те оказались под кроватью старшего лейтенанта, совершенно не волнуясь о том, что его разнузданную позу не скрывает привычный письменный стол из комнаты для оперативных совещаний.

– По моему распоряжению майор Заменя провёл служебную проверку по факту подрыва на фугасе шестнадцатого января этого года сапёра инженерно-сапёрной роты рядового Фёдорова Александра Сергеевича, – Слюнев сделал паузу, отгрыз заусенец на большом пальце и, сплюнув его в ноги, продолжил, – допросил очевидцев и пришёл к выводу, что по какой-то причине, граничащей с преступной халатность старший лейтенант Бис потащил указанного солдата на фугас и едва не убил? Всё верно, майор?

– Так точно, товарищ полковник.

– Всё было не так.

– Может быть, расскажешь как? С удовольствием послушаем твою версию событий.

– Я сейчас пытаюсь всё вспомнить…

– Ты не помнишь, что случилось? Или не хочешь вспомнить? А прапорщик Фофанов вспомнил, как ты принуждал неподготовленного сапёра идти к фугасу вместо того, чтобы сделать это лично, как того требует инструкция. А после подрыва ещё и прятался.

– Не правда это…

– Так изложил в объяснительной прапорщик Фофанов. Я верно говорю, майор?

– Пошёл он на хер!

– Что?

– С объяснительной… Пошёл на хер! Пошли на хер!

Бис вырвал из-под головы подушку и запустил её в комбрига. С ним случился приступ. Горечь негодования, обида и злость затмили его воспалённый рассудок.

– На хер!

–Тихо, тише… Они ушли… Они уже ушли… – успокоил ефрейтор Котов офицера, вернув под голову Биса подушку. – Я уже послал за доктором.

Егор затих, его взгляд устремился в потолок с пятнами плесени, но их тут же заволокло слёзной дымкой.

– Что произошло, Егор? – спросил Кривицкий, вернувшись с маршрута.

Рядом с Бисом стояли медсестры и врач.

– Нервный срыв, – сказал Николаев. – Мы дали ему успокоительное. Ему надо отдохнуть. Расходимся!

Вскоре Егор и Геннадий остались наедине.

– Что случилось, Егор?

– Фофанов назвал меня трусом.

– А это так?

– Нет.

– Тогда тебе не о чем волноваться.

– Как же… не о чем… Слюнев, небось, как Баба-яга на метле, летает по бригаде с этой новостью.

– Фофанов… – задумался Геннадий. – Что он мог видеть, чтобы сказать такое?

– Что мне было страшно. Но мне реально было страшно.

– А Фофанов у нас бесстрашный?

– Не знаю.

– Погори с ним.

– Не хочу.

– А чего тогда хочешь?

– Морду разбить… но не сейчас.

– Морду успеешь разбить. Поговори с ним. Я думаю, это неправда. И он такого не говорил. Что-то мне подсказывает, что он бздел не меньше твоего, иначе… Иначе бы проявил чудеса храбрости. А этого по всей видимости не случилось.

– Я молил бога, чтобы он дал мне смелости и отваги.

– И как?

– Что как?

– Он дал то, о чём ты просил?

– А ты как думаешь, если в глазах других я трус?

– Думаю, бог ничего не даёт по запросу или в ту же секунду. Единственное, что бог даёт – это возможность.

– Что ещё за возможность?

– Возможность быть кем угодно. Храбрым. Смелым. Трусом. Или падлецом. Думаешь, если ты попросил у бога отваги, он взял и отвалил её тебе? Нет. Он дал тебе шанс быть отважным. И ты им был. А то, что сказал Фофанов, если он вообще такое сказал, если действительно видел, нужно выяснить. Ведь он мог принять за трусость всё что угодно – минутную слабость, замешательство, неизвестное действие или странный манёвр.

– Не знаю.

– Поговори с ним… – снова предложил Кривицкий.

Тем временем в штабе бригады полковник Слюнев собрал небольшой консилиум, в котором приняли участие офицеры штаба: майор Заменя, подполковник Крышевский, майор Шумейкин и старший лейтенант Николаев.

– Николаев, какой диагноз поставлен старшему лейтенанту Бису?

– Повторная минно-взрывная травма. Закрытые черепно-мозговые травмы. Сотрясение головного мозга с рассеянной симптоматикой и астеновегетативными проявлениями. Акубаротравма обеих барабанных перепонок. Множественные осколочные ранения мягких тканей лица. Травма шейного отдела позвоночника. Огнестрельное осколочное ранение средней трети левого бедра.

– И как они проявляются? – уточнил Слюнев.

– У Биса наблюдаются головные боли, головокружение, судороги; эпизоды тошноты и рвоты на высоте головной боли наблюдались у него и до этого случая. А также имеются сопутствующие проблемы, такие как снижение активного внимания, снижение кратковременной памяти, посттравматическое стрессовое расстройство.

– Всё, что ты назвал я ощущаю каждое утро, даже не имея ушиба мозга, – посмеялся Слюнев, решив, что это весело.

– Как врач, я настаиваю на отправке старшего лейтенанта Биса в госпиталь.

– А ты, что думаешь, Андрей Михайлович? – обратился комбриг к начмеду.

– Я скорее соглашусь с тем, что Бис нуждается в госпитализации.

– Товарищи офицеры, изъяснюсь прямолинейно, никакой госпитализации мы здесь не рассматриваем.

– Госпитализация необходима, как и внеплановая ротация офицеров инженерно-сапёрной роты, – настоял Николаев.

– Товарищ старший лейтенант, ваше мнение о ротации никому не интересно. У нас нет Бису замены. И вы должны знать, что вчера командир инженерно-сапёрной роты от госпитализации отказался.

– Уже в третий раз? Больной не может самостоятельно соглашаться с лечением или не соглашаться, тем более Бис в своём состоянии, – возмутился молодой военврач. – А вы пользуетесь его слабостью…

– Послушай меня, – начал комбриг рычащим басом, раздавшимся точно из глубины его живота. – Два офицера инженерно-сапёрной роты в настоящее время находятся в основных отпусках. Отозвать, не имею права. Одна должность некомплект – уже полгода. Три офицера находятся на службе, – продолжал он, повышая голос. – Один из них – в командировке с грузом '200'. Двое занимаются подготовкой подразделения, которое через полтора месяца убывают сюда, в район. Если отправить из тех, кто сейчас на службе, а один из них ещё не был на отдыхе после крайней командировки, всё пойдёт прахом. Как и в том случае, если кому-то прервать отдых или вообще оставить без отдыха перед командировкой. Ты бы взял на себя такую ответственность?

– У вас только к Бису такое отношение? – не успокаивался Дима Николаев. – Или вам в принципе на всех плевать? Если бы погиб офицер, командир любой роты, вам пришлось бы кого-то лишить отдыха и направить по замене сюда. Уверен, в такой ситуации ни у кого не случилось бы истерики по поводу отпуска.

– Только Бис не погиб!

– Вряд ли это ваша заслуга…

– Николаев, придержи язык, – возразил наконец начальник штаба. – Займись своим делом.

– Именно этим я и занимаюсь.

– В таком случае, два дня, и чтобы он стоял на ногах! – продолжил перепалку комбриг. – Ты меня понял? Иначе пойдёшь вместо него!

– Я врач. Я не сапёр, товарищ полковник.

– Мне поебать! – не сдержался в конце концов Слюнев.

– Сколько надо раз повторить, не налегай на спиртное, – пытался удержать Кривицкий Егора. – Ты же лекарства принимаешь.

– И что? Что мне будет?

– У тебя два сотряса. Думаю, ничего хорошего. Этим ты или усугубишь восстановления, или башню в конец сорвёт.

– Я в порядке.

– Тебе врач прямо сказал: никакого алкоголя.

Егор выдавил в ладонь из нескольких блистеров по таблетке, закинул их в рот, медленно запил водкой из стакана и скривил припухшее лицо.

– Я найду этого подрывника и накормлю его шрапнелью. Я тебе обещаю. Ты только сильно не распространяйся об этом и мы с Фёдором никому не скажем.

– Фёдоров в госпитале. Он и так ничего не расскажет.

– Да тише ты. Не кричи, – приложил Егор палец к губам и очень серьёзно посмотрел на Геннадия. – Послушай, я думаю, что кое-кто из штаба имеет прямое отношение к нашему подрыву.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты чего, правда, не понимаешь? Кто-то из этой троицы знал, что нам уготовано в тот день в восемь утра на Хмельницкого.

– Троица? Ты это серьёзно?

– Пока подозреваемых трое. Но число фигурантов дела в процессе может увеличиться или уменьшиться.

– И кто они?

– Первым в списке, комбриг Слюнев. Именно он торопил нас, действуя через начальника штаба. Потому что в обход комбрига я согласовал с Крышевским сначала проведение разведки на Индустриальную и он был не против, а затем, внезапно, понадобилось к восьми оказаться на Богдана.

– Получается, вторым в списке Крышевский?

– Получается, да.

– А третьим?

– Майор Заменя.

– Почему он?

– Он был оперативным дежурным в тот день. А ещё он приходил сюда с комбригом. Как думаешь, зачем он приходил? – спросил Егор и не дожидаясь, ответил. – Чтобы оценить результат своей неудачи.

– И как ты объяснил для чего им подрывать тебя на фугасе?

– Я не знаю. Но уверен, кто-то из них знает причину.

– Вот же чушь!

– Ничего не чушь. Кто-то из них точно этого хотел. В противном случае, зачем им было настаивать на том, чтобы мы провели разведку за пять часов до прилёта Джадда.

– Готов поспорить с тобой на десять дней боевых, ни один из них не знал когда прилетит Джадд. Или, что его повезут этой дорогой.

– А ты знаешь другую дорогу? Вот именно! Из аэропорта одна дорога. Других дорог нет. Ген, я тебя очень прошу, умоляю, выясни это через Хлебова?

– При чём тут Слава?

– Он твой друг. И в комнате отдыха его кровать стоит рядом с кроватью Крышевского – наверняка, он что-то слышал или знает больше других.

– Ты бредишь! Казимирыч не стал бы в этом участвовать.

– А ты представь, что это спланированная акция перед приездом лорда? Чтобы изменить его планы?

– Кто мог хотеть изменить его планы? Боевики?

– Нет. Военные.

– Хочешь сказать, кто-то спланировал подрыв инженерного дозора, чтобы нарушить планы Еврокомиссии? Братан, это полная хрень.

– Это могли спланировать в штабе Группировки. Довести до нашего командования, а нас использовать в тёмную.

– О чём ты? Рассуждаешь о заговоре военных против Еврокомиссии? Да мы не способны на такое! У нас одна извилина на всех. Мы слишком тупые, чтобы это провернуть.

– Очевидно в штабе сидит кто-то умный. Он всё придумал.

Внезапно в палатку проник рыжий подполковник в высоких резиновых сапогах, расстёгнутом бушлате поверх растянутого коричневого свитера и, пройдя мимо Биса и Кривицкого, затих у кровати капитана Кубрикова в дальнем тёмном углу.

– Дневальный, – негромко окликнул Бис суточный наряд.

– Я, товарищ старший лейтенант.

– Почему посторонние в роте?

– Это подполковник Виноградов.

– И что собирается делать здесь этот рыжий виноград? Корни пустить?

– Собирается разместиться на месте капитана Кубрикова.

– Нихуя! – погрозил Бис пальцем. – Он здесь жить не будет. Скажи ему.

– Я не могу такое сказать подполковнику, товарищ старший лейтенант.

– Трус! Вон отсюда!

– Иди, – задвинул Кривицкий дневального за спину. – Егор, прекрати вести себя как последнее хуйло. Ты командир роты или кто?

Бис снова выпил, желая угомонить необъяснимую злобу, повернулся набок и уснул. И проснулся часа через два, также внезапно как и задремал, припомнив всего пару фрагментов – вечернюю капельницу и Русакову, которая ругала Кривицкого за то, что Егор пьян, и вечернюю поверку, о которой дежурный докладывал Кривицкому, а не ему и Бис заревновал. В палатке было тихо. При входе тускло горел свет, освещая выгородку, называемую оружейной комнатой, и стол дежурного, за которым сидел подполковник Виноградов. На соседней кровати мирно сопел Кривицкий, дальше Стеклов, на нарах напротив вповалку дрыхли солдаты. Егор сообразил, что проснулся спустя какое-то время после отбоя. Услышал как скрипнула деревянная половица, распахнулся полог, в палатку проник ефрейтор Турчин и подсел за стол к подполковнику, оборачивающему что-то в ткань, а затем – в 'Красную звезду'.

– Зачем они вам? – спросил ефрейтор.

– Зачем, зачем… – сказал Виноградов, увлечённый делом, и не ответил.

– Они от вчерашнего фугаса?

– От вчерашнего, – осмотрел Виноградов предмет под ярким светом.

– А для чего они вам?

– Вот ты приставучий, – уставился на него Виноградов, отложив дела. – На память.

– На память? – удивился ефрейтор.

Турчин схватил свободный предмет со стола и Егор наконец узнал его. Это был кусок металлической оболочки артиллерийского боеприпаса двадцать пять, может быть, тридцать сантиметров в длину. По форме напоминающий клинок кинжала или короткой сабли. После подрыва боеприпасов, находящихся в земле такие осколки оставались на дне воронки, впечатавшись в грунт.

– Тяжёленький, – взвесил ефрейтор на ладони осколок.

– Дай сюда! – выхватил подполковник железку из рук солдата.

– Что с ними делать будете? Хвастаться? – по-простецки спросил Турчин. – С каждого подрыва по одному брать – рюкзак не утащите.

– Это мой первый и последний фугас, – вдруг признался Виноградов.

– Он же Кривицкого?

– И что?

– Это даже не ваш первый, – усмехнулся Турчин.

– Так. Иди-ка спать, Турчин, – не сдержался Виноградов.

– Я же дежурный…

– Так иди, дежурь! – гнал Виноградов от себя назойливого ефрейтора.

– Я оружейку охраняю. Отлучаться не могу.

Виноградов наспех обернул осколки в бумагу, раздражённо зашагал в другой конец палатки, небрежно запихнул их в рюкзак, припрятанный под кроватью и улёгся в постель, подвернув с краёв одеяло. Некоторое время Егор сознательно следил за Виноградовым, однако, быстро растратив терпение, повернулся набок и быстро уснул. Стоило ему задержаться, подумать о чём-либо и сон тут же отходил на второй план. Он мог ворочаться часами, бесконечно вспоминать злосчастный подрыв и становясь взволнованным в моменты, когда было особенно неспокойно. Нередко волнение становилось настолько сильным, что в череду казалось бы уже известных событий встраивались фрагменты видений вне текущего времени, не позволяя Егору увидеть развязку истории в том виде, с которой она свершилась. В результате Егор не мог выстроить последовательную хронологию событий шестнадцатого января от начала и до конца. Мешало и ещё одно видение, которое предстояло распознать и понять, насколько оно было реальным. Он видел испуганное лицо солдата, но имя или фамилию, хоть убей, вспомнить не мог. Офицер разглядывал лица солдат, стоявших в две шеренги, реагировал на каждую из семи десятка фамилий, произносимых на вечерней поверке, ловил отклику бойцов на фамилию и никто из них не подходил под размытый образ и описание. Но Бис продолжал верить, что попадись тот ему на глаза, он непременно его угадает. Только тот никак не попадался, будто вовсе не существовал. Или был фантазией его воспалённого воображения.

И вот однажды Егор узнал этот трусливый испуганный взгляд из-за навозной кучи, на этот раз из-за чужого плеча. Сама собой вспомнилась и его фамилия. Данилов. Вид наказания пришёл в голову Биса мгновенно.

Егор отставал, но упорно шёл по следу сапёра, волоча больную ногу. Робко оглядываясь, Данилов шагал впереди.

– Вставай к забору! – приказал Бис.

– Товарищ лейтенант… – возразил, но всё же повиновался солдат.

– Дуло своё залепи! – сказал Бис и хладнокровно навёл на него автомат.

Перед глазами возникло израненное тело сапёра Федорова. Неестественно разъехавшиеся ноги. Обнажённая грязная разлохмаченная портянка в отсутствие ботинка на правой ноге. Обугленный подбородок, кривой рот с застывшим криком, рваная губа прилипшая к опалённым потемневшим зубам. Лицо солдата было в крови и густой серой пыли. Правый глаз, залитый кровью со лба, был похож на холодное черное озеро. Пыльный левый был мертв, из него торчал осколок камня.

'Господи, – думал Егор, разглядывая Данилова в перекрестие прицела, – каким ужасным становится человек после взрыва или смерти'.

– Мы же тогда потерялись… – сказал Данилов. – Страшно же было!

– Мне пришлось искать тебя, суку, рискуя собственной жизнью…

– Я больше не буду! Клянусь!

– Я это знаю.

Бис поместил патрон в патронник, отпустил затворную раму и нажал на спуск. Пройдя канал ствола, пуля благополучно вышла и развалилась, но один из крупных кусков угодил солдату в бровь, едва не выбив глаз. Это произошло потому, что часом ранее Егор удалил из патрона пулю, отсыпал две трети пороха и заменил пулю со стальным сердечником на муляж из картофельного клубня. Потускнев на открытом воздухе, картофельная пуля внешне очень скоро уже мало чем отличалась от настоящей.

После выстрела лишь на секунду Егор испытал страх за содеянное. И тот, скорее, был вызван неожиданным громким звуком. Егор поспешил к солдату, который упал, будто был сражён наповал. Убедился, что тот по-прежнему жив. В общем-то он оказался в порядке, если не считать некоторых проблем с глазом, который тут же опух. Егор присел на скамью в беседке и нервно закурил от чего голова его пошла кругом, он учащённо задышал, закрутил головой в одну и другую сторону, будто глазами искал кого-то, и потерял сознание.