Мины на снегу (Книга первая)

– Водопад, я Варяг, приём, – прошипела рация голосом начштаба. – Как обстановка?

– У меня фугас.

– Хватит, Ваньку валять! Какой ещё фугас? – не сдержался Крышевский, не рассчитывающий на непредвиденные сдерживающие разведку обстоятельства.

– Какого Ваньку? – прекрасно понял его Егор.

В действительности валять дурака с начштаба было последним делом, на которое молодому офицеру хотелось решиться.

– 'Хрустальный' с минуты на минуту ждёт доклада, – произнёс подполковник.

Бис нажал тангенту на приём и, не найдя, что ответить, отпустил её, – рация издала системный звук события. Егор оглянулся. Бойцы на позициях пребывали в тягостном недоумении и вопросительно переглядывались, не имея возможности на таком удалении о чём-либо спросить друг друга. Но уже через минуту со стороны внутригородского посёлка Алхан–Чурт показался колёсный трактор с прицепом. Он вырулил на дорогу и двинулся прямиком навстречу. Он-то всё и определил. Через три минуты транспортное средство было уже в пятнадцати метрах от Биса. Бис сделал шаг навстречу и выставил руку открытой ладонью вперёд.

Не доехав до офицера нескольких метров, тракторист сбавил ход и остановился, натянул на голову шапку и распахнул дверь кабины. Переведя оружие за спину старший лейтенант направился к машине и, задрав голову, первым заговорил с чеченцем. Сапёры напряжённо следили за происходящим и могли только гадать о чём зашла речь. Но вскоре по размашистым и небрежным жестам одного и другого быстро поняли, что между мужчинами завязался непростой спор. Некоторое время тракторист сопротивлялся воли офицера, но в конце концов подчинился. Хлопнув дверью, которая вместо того чтобы закрыться, только сильнее распахнулась, машинист трактора переехал через разделительный остров на встречную полосу и прижался к обочине напротив уличного фонаря. Офицер взмахнул рукой и показал большим пальцем вверх.

– Тебе известно, что задумал Бис? – подобрался Фофанов к Стеклову.

– Поди и спроси, – закурил Стеклов, приклонив колено и облокотившись на него рукой, укрываясь за кладкой бывшего в употреблении обшарпанного, но ещё пригодного для строительства кирпича.

– Пожалуй, подожду, пока дело само разрешиться.

– Это правильно! В дела Биса лучше нос не совать. Там такое всё непредсказуемое для обычного человека. От его бесячих дел руки и ноги разлетаются как горячие пирожки!

Не имея столь кровавого опыта, Фофанов сосредоточенно стал следить за командиром инженерного разведдозора.

– Не суетись, всему своё время, – поучительно сказал Стеклов.

Тем временем на пути старшего лейтенанта появился рейсовый автобус. Он направлялся в центр и вёз на работы женщин. Человек пятнадцать или около того. После очередных непростых переговоров, Бис поставил его рядом с телегой, расположив на улице Окраиной. Конечно, не обошлось без скандала. Женщины высыпали на дорогу и подняли такой гвалт, словно на скалистый морской берег слетелось сотни две черноголовых чаек.

С помощью транспортных средств угол перекрёстка был полностью закрыт. Теперь сапёры догадались, что задумал их командир. Если за улицей наблюдали, то Бис постарался закрыть участок дороги от чужих глаз подвернувшимся транспортом. А если пивная бутылка окажется фугасом и противник захочет привести его в действие, на этот случай пригодятся гражданские, чья близость к сапёрам наверняка станет препятствием для подрыва. В остальном Егору казалось, что он всё учёл: оцепил предполагаемое место минирования, ограничил противнику обзор за участком возможной установки самодельного взрывного устройства, обеспечил прикрытие сапёров гражданскими и техникой, лишь бы придать Фёдорову большей уверенности, и его не взволновало, что он использовал пассажирский автобус с людьми в качестве живого щита. Но что-то по-прежнему беспокоило его, ускользая из внимания, словно ту часть мозга, что досталась Егору от зелёных ящериц, в которых он находил много общего, также часто ползая по земле, и отвечала за то, как противостоять опасностям огромного и жестокого мира, поработила другая часть мозга, истеричная и нетерпимая, принадлежавшая штабным статистам, без конца ограничивающих его во времени и пренебрегающих его безопасностью ради шестичасовой вечерней сводки и жирной галки в генеральском блокноте, лишь бы угодить замыслу высокого руководства. Невидимая, но осязаемая рука начштаба погоняла Бисом. Егор торопился. Командирский хронометр Крышевского, вероломно вклиненный в педантично выстроенную Бисом организацию инженерной разведки, так или иначе задавал ненужное ускорение и нервозность. Впрочем Егора больше беспокоила малоприятная незаживающая рана на ноге, которая с раннего утра напомнила о себе острой болью, а спустя час заметно усилила перемежающуюся хромоту.

Оценить обстановку, которая изо дня в день не претерпевала существенных изменений, с каждым днём становилось сложнее. Ощутить внезапную опасность сапёры могли столкнувшись с демаскирующими признаками, такими как: выпал снег, прошёл дождь, или что-то в этом роде, – и только. Ведь отсутствие зевак на улицах не всегда говорило о том, что поджидала опасность, что жильцы домов предупреждены и укрылись в подвалах, прижимая к себе детей, в то время как в соседней комнате, квартире или коридоре, лязгая стальными затворами и разложив пред собой магазины с патронами и гранатомёты, прячутся те, кто свою свободу видел в том, чтобы взрывать и убивать.

Егор взглянул на часы, которые показывали восемь часов сорок одну минуту.

– Не ссы, – успокоил он сапёра, – пойдём вместе.

Выдвинувшись к трактору, они укрылись за ним и стали неспеша пробираться вперёд. Санька успел разглядеть тучного машиниста, что сидел в кабине трактора, выставив ногу наружу. Ему оставалось несколько пар шагов, чтобы увидеть воронку. Он изготовился, удерживая в руке сапёрный щуп. Бис шёл по следу, но теперь его сильнее беспокоил беспорядочный галдёж вокруг автобуса. Поросшая жухлой травой воронка на вид совершенно не представляла опасности, но через мгновение, когда Фёдоров оказался на её краю, она окатила обоих рыжим пламенем. Яркая огненная вспышка смела их с лица земли и обратившись в едкий чёрный дым унеслась в голубое небо.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Что бы сказал человек, наблюдавший за подрывом фугасного боеприпаса с безопасного расстояния, выросшего из земли букетом адского зарева и песчаной бури?

Вероятно, счёл бы зрелище впечатляющим.

А что бы сказал, распустись такой букет поблизости или окажись он в его эпицентре?

Кто испытал подобное, либо мертвец, либо везунчик. Первый никогда ничего не скажет, а второму будет непросто ответить на подобный вопрос.

Ощущения от подрыва не описать словами. Пройдёт совсем немного времени, эмоции утихнут и всё что везунчик сможет выдать, только сравнить пережитое с тем, как если бы его поставили с ног на голову. Вы удивитесь какой пресной и скучной окажется его реакция на аффект. Всё потому, что в момент подрыва его сознание и способность адекватно мыслить сузятся, а умение контролировать себя ослабнет. В таком состоянии восприятие окружающего мира будет искажённым и не отвечающим реальности, слова не станут мерилом истинных эмоций, а будут лишь отождествлением простых и понятных чувств накопленного тривиального опыта, имеющего скромные осязаемые формы и характеристики и подчинённые логическим законам жизни, с подрывом человека на боеприпасе фугасного или осколочно-фугасного действия.

Впервые размышляя над случившимся, Егор сравнил подрыв на фугасе с тем, как из-под ног утекает земля. Сначала едва заметно, затем сильнее, а дальше непрерывно, словно в зоне разрушительного землетрясения. В другой раз он уже сравнивал его с тем, как дрожит под ногами шпала, получив энергию от поющих рельс, к которым пацанами бегал в детстве и на которых, затаив дыхание, стоял пока поезда не было видно и нельзя было разглядеть цепочку вагонов или головного и буферных белых огней в ранних сумерках. Всё это время гул гладких рельсов и колебание деревянных шпал с трескотнёй крупного щебня, будто огонь пожирающий хворост, заполняли тело ритмичной дрожью до самых краёв. Уже за пределами железнодорожной колеи, когда воздух становился невероятно подвижным, вдруг появлялся он, почти над головой, немыслимо громадный и до невозможности шумный с долгим пронзительным сигналом, вселяющим чувство обреченности даже на расстоянии. В этот раз он как будто бы не успел сойти с пути в сторону и был сбит летящим на всех парах локомотивом.

Но, все попытки сравнить подрыв на фугасе с чем-то хорошо знакомым и понятным являлись неудачными сравнениями совершенно непохожих друг на друга процессов и явлений. Хотя бы потому, что происшествие на перекрёстке Хмельницкого и Окраинной случилось за доли секунды, за короткое мгновение, может, даже быстрее, к чему невозможно было приготовиться или привыкнуть, – земля вздрогнула и, словно детские игрушки из песочницы, взметнулись вверх прицеп и трактор, и старый дом поблизости отчаянно отплясал на месте чечётку. Волна сжатого воздуха ударила Егора в раскрытое лицо, как шустрый соперник в ринге, из-под руки, и всё пространство вокруг затянула бесконечная пыльная мгла.

Что за высокую цель преследовал старший лейтенант Бис, меняя направление и время выхода групп инженерной разведки?

На самом деле цель была проста и понятна – повысить манёвренность и гибкость инженерной задачи, сломать её бескомпромиссный и задубелый шаблон, привнеся в её характер непредсказуемость и случайность события. Вряд ли это могло приносить пользу длительное время, скорее могло ненадолго ввергнуть противника в недоумение, но для Биса и это было уже что-то. И он рассчитывал, что полковник Слюнев утвердит начало разведки, уточняя время выхода по принципу смены пароля на сутки, в интервале одного часа, скажем, от момента рассвета, когда различимы границы дороги и предметы на ней и до появления холодного оранжевого солнца над линией горизонта. Но комбриг и слушать не хотел старшего лейтенанта о том, чтобы движения по маршруту от обратного, – из конечной точки маршрута в начальную, – зная, что это не вредит общему замыслу вышестоящего штаба в конкретные сутки. В отличии от Биса, Слюнев знал, что прибытие представителя Парламентской ассамблеи Совета Европы в грозненский аэропорт ожидалось не ранее чем к обеду, что спокойно позволяло сапёрам провести разведку маршрута сначала до нефтезавода на Индустриальной, а затем до аэропорта по Хмельницкого, но полковник не задумывался над действиями такого порядка, потому что не рассматривал предложения лейтенанта серьёзно. Никто не принимает лейтенантов всерьёз.

В дело случая вмешалась и привычка некоторых офицеров выслужиться и быстрее других доложить начальству, что разведка маршрута проведена, мин нет, личный состав пребывает в состоянии повышенной готовности. Впрочем, подобное поведение было свойственным не только комбригу, в собственном штабе таких карьеристов и выскочек, крепко державшихся за свои тыловые должности, было немного, но они были.

– Не выполнил приказ. Ослушался. Ты преступник! – услышал Бис голос комбрига. – В очередной раз выпятил свою некомпетентность, халатность и безответственность!

Тяжёлая голова Биса клонилась к земле, в носоглотке застрял запах гари, а удушливый приступ подкатил комом к горлу. Охваченный паническим волнением, казалось, его вот-вот стошнит на Слюнева. Он оскалился, борясь с приступом из последних сил.

– Ты чё скалишься? – не угадав состояния Биса, пуще прежнего разозлился комбриг. – Отправишься под трибунал за невыполнение приказа!

Не справившись с тошнотой, Бис обрушил содержимое желудка на начищенные форменные ботинки комбрига. Стало значительно легче. Егор сделал вдох и открыл глаза.

Он пришёл в сознание в самый разгар боя, лёжа на земле и рыгая под себя. От нетерпения он кряхтел, кусая губы по дурной привычке, и сплёвывал перед собой, где белела кашею рвота. Голова была чудовищно тяжёлой, словно на неё обрушилась плита гидравлического молота. Содрогаемый приступами, он лежал за сложенными друг на друга плитными перекрытиями из железобетона, которые несмотря на крепость не могли его защитить, поскольку свинец лился сверху. К тому же Егор ещё не осознавал, что попал в западню. Инстинктивно ему хотелось подняться, но его руки оказались в ловушке, как у завёрнутого в пелёнку беспомощного младенца. Они были прижаты к земле собственным телом, над которым он утратил контроль. И казалось, не мог двигаться, думать, осязать и ориентироваться в пространстве. Он не понимал, где находится, с какой стороны право, с какой лево, где асфальтная дорога, на которой он оставил трактор с прицепом, автобус, и Фёдорова.

'Саня? Где ты, гад! Что ты устроил, блин?'

Едва Егор сморгнул остатки видения со вздорным комбригом, грозившим ему трибуналом, в ту же секунду перед глазами возникла не менее дурная картина: он и Саня крадучись вышли к злосчастной воронке, а затем… затем Фёдоров почему-то как четвероногое животное бросился под прицеп, который вместе с трактором необъяснимым образом отпрыгнули в сторону.

'Такое разве возможно?'

Голова не соображала, в глазах плыло и от судорожного мельтешения быстро тяжелели веки. Попытка подняться не увенчалась успехом, за то он смог немного отпихнуться в сторону от содержимого собственного желудка на земле. Окружающие звуки доносились глухим слабым рокотом и разобраться в происходящем не было шансов. Собрав последние силы, Егор подобрал ноги под себя и опрокинулся на спину, освободив бесчувственные руки, в ту же секунду увидев голубое бескрайнее небо и верхние этажи высоток на противоположной стороне дороги. Глаза слезились и видимое ими не имело ни чётких очертания, ни границ, словно он смотрел на улицу из окна, по которому струями стекала дождевая вода. Несколько раз он быстро сморгнул и протёр их грязным согнутым пальцем и наконец смекнул, покосившийся дом за спиной с почерневшей от времени крышей и прыткий трактор с прицепом на гладкой дороге находились на прежних местах где и были, однако, стоило приоткрыть глаза, те необъяснимым образом начинали колебаться вверх-вниз с непрерывно уменьшающейся во времени амплитудой. Стоило моргнуть, чтобы всё повторилось снова. Избавиться от дефекта Егор мог в единственном случае, если закрывал глаза. Впрочем, колебались не только старенький дом, пресловутые многоэтажки и трактор на дороге, выяснилось – все окружающие предметы ходили ходуном, не позволяя удержать взгляд на чём-то конкретном, неподвижном. Это казалось забавным, но на деле Бис не мог сфокусироваться ни на одном предмете вокруг себя, включая собственные руки и то, что попадало в них, пока он перебирал ими по земле. Оглушительный грохот, заставил Егора содрогнуться и избавиться от дереализации, оставив пустое место от неуместных и спутанных мыслей. Возникшее паническое напряжение вызвало более сильную тревогу и вывело на подкорку мозга другой ужасный момент, летящее под телегу гуттаперчевое тело сапёра Фёдорова, изогнутое как ластик, способное пролететь сквозь прутки кованного забора и приоткрытую форточку, и падающий с неба на землю, словно башенный кран, железобетонный фонарный столб. Его лихорадило, видение исчезло, в глазах потемнело и затем, перезагрузившись, мозг включился в работу снова.

Володю Стеклова, командира кинологического взвода, Бис узнал сразу и искренне обрадовался. Тот отстреливался в нескольких метрах справа, укрывшись за невысокой поленницей под раскидистым деревом, построенной обычным способом в ряд из небольшого запаса дров. Егор на четвереньках направился к нему. Он быстро вращал головой и глазами, то влево, то вправо, то замирал, уставившись перед собой, затем всё повторялось. Его взгляд был далёким и ждущим, как у человека над книгой с захватывающим сюжетом, чьи глаза бегали за строкой, а достигнув поля, возвращались назад в искреннем нетерпении и ожидании развязки, которая никак не наступала. Однако никакой книги с завораживающим сюжетом не было. В голове не было мыслей или решений, а бегающие глаза, не понимая, созерцали ужасное. Мозг элементарно не мог обработать то, что попало на сетчатки глаз.

Оказавшись за голыми ветвями, смыкавшимися над головой, Егор по-иному взглянул на многоэтажку, которая нависла над местом, где они были как на ладони. Свернув голову набок, он с глупым выражением засмотрелся на то, как крошится, осыпаясь на землю кирпич с фасада 'пляшущего' за спиной дома, слыша негромкое стрекотание, которое посчитал не более чем стрекотнёй крыльев стрекозы, а в действительности, странным шумом в своей голове.

– Ложись, сука! – накинулся прапорщик на лейтенанта. – Сколько ещё раз твою шкуру спасать? Какого хуя ты выперся?!

Егор искренне и невыразимо обрадовался, ещё не зная, что именно Стеклов и Фофанов, после подрыва фугаса отволокли его бессознательное тело от дороги и укрыли за железобетонными плитами в ближайшем палисаднике от огня противника, впрочем, на который он по-прежнему не обращал внимания. Но не потому, что тот не боялся или презирал смерть, а потому что до сих пор не осознавал в полной мере происходящего и не мог правильно оценить с позиции своего состояния уровень давления и шума простых и гармоничных звуков, выдаваемых без одного полсотни стволов по всей улице.

– Где твой шпалер?

– Где? – из ушей Биса текла алая кровь.

– Где автомат?

– Не знаю, – считал с губ или угадал по первым звукам фразы Бис и придирчиво по-командирски спросил:

– Подрыв был?

– Ты прикалываешься?!

Егор ничего не ответил и поинтересовался снова:

– Где Фёдоров?

– Под телегой! – в той же интонации ответил Стеклов, перекрикивая шум ближнего боя. – Похоже, 'двухсотый'!

Егор понимающе кивнул, но затем его глаза забегали из стороны в сторону, будто среди строк жутко несправедливой истории. Нет, хуже – чудовищной драмы. Желудок скрутил новый спазм, будто кто-то ухватил его за внутренности, вырвал и бросил на низ живота. Тело стало килограммов на сто тяжелее, лишённым мобильности и не способным дышать.

– Как 'двухсотый'? – слабым голосом с придыханием произнёс он, будто в лёгких не было ни миллилитра воздуха.

– Так 'двухсотый'… У тебя рация, отвечать будешь? Вулкан на связи! – узнал Стеклов системные звуки, доносившиеся из кармана разгрузки на груди Биса и взволнованный голос Крышевского.

Ничего не понимая, Егор нащупал радиостанцию. Никакого сигнала или голоса кровоточившими ушами он не слышал. Наконец, когда приёмник оказался в руке, увидел красный вспыхивающий индикатор.

– На приёме Водопад… – неуверенно произнёс Бис, – у меня подрыв! – он глядел на Стеклова, ведшего огонь по зданию напротив и приходя в себя, будто к нему медленно возвращалось сознание и понимание происходящего, возбуждённо повторил. – Повторяю, у меня подрыв фугаса! Несу потери – один 'двухсотый'… Веду бой на пересечении Хмельницкого и Окраинной! Четыреста пятьдесят-пятьсот метров от 'девятки' в направлении аэропорта. Наблюдаю рассеянного противника – вторая и третья девятиэтажка… и первая, приём! Координаты целей – двадцать два, двадцать три, двадцать четыре. Прошу поддержки огнём артиллерии! Как принял меня, Вулкан?

– Принял тебя… Принял!

– Повторяю! – перешёл Бис на ор, раскрыв глаза во всю величину.

Не слыша Крышевского, он повторил доклад дважды, наблюдая сквозь голые ветви в окнах напротив в высотке слева и двух других девятиэтажках по ходу движения, то здесь, то там, в окнах, на балконах, из пробоин в стенах как из готовых бойниц, яркие всполохи выстрелов. Он окончательно пришёл в себя с угадыванием вибраций, схожих с мелодичным и глубоким рокотом двухцилиндрового мотоциклетного двигателя или звуком барражирующего в небе Ми-24, который ощутил внутри себя, когда на высотку обрушился огнём крупнокалиберный пулемёт БТРа. Он безошибочно угадал бы его из тысячи звуков, несмотря на то что из-за шума боя и акустической травмы почти ничего не слышал. Затем он жестом предложил Стеклову рацию и швырнул к его ногам, но она ударилась о ботинок и закатилась под поленницу. Егор постарался жестами объяснить для чего это сделал, но Владимир успел выудить её словно мелкую рыбу в пруду и беспечно швырнул обратно. Преисполненный негодования, Бис сгрёб рацию с земли и на шатких получетвереньках, отправился на поиски автомата. Холодный ствол лежал под плитой, он подхватил его и скатился за подвернувшееся на пути укрытие, откуда выпустил длинную очередь по окнам. Ему казалось, он видел противника, но, как оказалось, это были фонтанчики дымки и пыли от вколачиваемых в стены пуль. В глазах стояли слёзы, в висках стучал пульс, и непрерывно по затухающей амплитуде колебались вверх-вниз предметы окружающей обстановки. Новое укрытие оказалось слабым и в ответ мгновенно прилетела короткая очередь. Она прошлась как коса по озимой пшенице, прижав его к земле. Снова на четвереньках он перебрался за плиты, сделал это немного неуклюже, но как смог и укрылся за ними. Нервно перезаряжаясь и оглядываясь по сторонам, заметил неподалеку своего второго спасителя.

Укрывшись за стволом крепкого дерева, прапорщик Фофанов вёл беглый огонь из автомата, казалось, как и он, совершенно не видя целей. Егор сменил пустой магазин, выловил расплывающуюся точку в правом нижнем углу окна, стараясь не сморгнуть картинку, и открыл огонь. Созвучно ему с дороги заработал крупнокалиберный пулемет и с фасада один за другим обрушились несколько балконов, будто с трухлявого огородного чучела отвалились обветшалые сгнившие лохмотья одежды. Затем он заметил мехвода отстреливающегося из автомата в просвете прикрытого десантного люка.

– Что он, сука, делает? – услышал Егор сам себя.

А спустя секунду раздался выстрел. Граната с шипением выпрыгнула из окна пятого этажа в торце первой девятиэтажки и врезалась в асфальтную дорогу рядом со второй бронемашиной, окатив её градом осколков и камня.

– Какого черта он стоит? – замахал Бис рукой. – Уходи в проулок!

Возмущённый, он поднялся во весь рост и направился к БТРу. Но быстро понял, что поступил опрометчиво и пожалел, вторая реактивная ракета оттолкнулась от девятиэтажки и вспорола асфальт на этот раз с другой стороны машины. БТР окатило огнём, он пошатнулся.

– Да, сука! Да! Два раза промазал! – восторженно воскликнул Бис.

Бойцы группы прикрытия огрызались огнём как могли, не позволяя вражескому гранатомётчику прицелиться чисто и выстрелить, а под конец и вовсе отправили в ответ 'Шмеля'.

– Что предпримем? – спросил Крышевский, собрав оперативную группу штаба. – Бис запросил удар артиллерии по трём целям в этом квадрате с номерами двадцать два, двадцать три, двадцать четыре, – уточнил он на карте.

– Это жилые высотки на Хмельницкого, – доложил начальник артиллерии.

– В девятиэтажках постоянно проживают люди, – добавил начальник разведки.

– Тогда у меня вопрос: когда мы успели их пристрелять?

– Со штурма города пристреляны.

Крышевский не стал тратить на это время.

– Понятно, бить по девятиэтажкам преждевременно. Чем поможем? Отправим трёхминутный резерв командира бригады?

– Я не против, – сказал комбриг.

– Численность? – уточнил Крышевский, обращаясь к начальнику разведки.

– Отделение, – доложил Стержнев.

– Старший?

– Бондаренко.

Крышевский кивнул.

– С 'Липы' на связь вышел комбат Непеин, – доложил оперативный дежурный. – Предлагает ударить в тыл противника силами ещё одной группы. Возглавит лично.

– Группа не подойдёт, – возразил Стержнев. – А если и подойдёт, окажется под перекрёстным огнём, – добавил он.

– Непеину выступать не надо, остаётся в резерве. 'Девятку' приведите в готовность. Батыров, миномётной батарее – готовность номер один.

– Владимир Леонидович, у вас будут возражения?

– Нет. Действуем!

– Товарищи офицеры, прошу отдать распоряжения по своим направлениям деятельности. В случае изменения обстановки докладывать немедленно.

Бис вновь оказался в кювете, где его усилия и шаги свелись к нулю, напомнив действие настольной игры 'Монополия', когда, выкинув комбинацию чисел на игральных кубиках и сделав ход, игрока отбрасывало на несколько шагов назад. Егора охватила паника, его трясло, он не мог думать. Конечно, он понимал, что в эту минуту требовалось иметь холодная голова и расчётливый ум, но что было делать с липким страхом, из-за которого на ум ничего не шло. Хотелось оказаться под одеялом, свернуться калачиком, закрыть глаза и лежать неподвижно. Но он всё же выглянул, быстро осмотрелся и по-пластунски пополз сквозь очередной палисадник перед домом в сторону, откуда начался его путь. За первые десять метров на глазах всё изменилось к худшему. Маленькие дома справа, в которых прежде жили приличные люди, наверняка сводившие концы с концами, казалось, выросли до размеров девятиэтажек, вроде тех, что стояли на другой стороне улицы, а те в свою очередь теперь ощущались как гигантские небоскрёбы. Лежа на животе даже засохшие в палисадниках цветы теперь колосились над головой и казалось вот-вот зацветут. Переползая от укрытия к укрытию, Егор случайно заметил за штабелем из гнилых досок грязного солдата. Он сидел, пригнувшись к ногам, спрятав лицо в коленях.