Мины на снегу (Книга первая)

– Чего такой угрюмый? – спросил Стеклов.

– Я просто сосредоточен.

– А кажется, что расстроен.

– Может быть, немного.

– И чем именно?

– Тобой… Когда ты вышел от омоновцев, ты даже не вспомнил про свою вторую собаку Каро.

– Блин, и где она сейчас?

– В БТРе. А ещё, развлекаясь с собакой, ты забыл, что мы на задании. Своим поведением ты создаёшь для всех нас угрозу. Ты отвлекаешь сапёров, выполняющих опасную работу.

– Тебе следует взглянуть на положительные моменты. У нас остались обе собаки!

– Это ты говоришь про себя. А у меня осталось двадцать километров заминированной дороги.

– Твоя проблема не так уж сложна, – продолжил Стеклов. – Мы вполне можем проехать по маршруту на всех парах и оказаться на базе. Если, конечно, хочешь?

– Не хочу, – оборвал он Стеклова. – Хочу, чтобы тебя больше не было на маршруте. Ты всё портишь.

– Вот значит как? Не проблема, – заметил Стеклов.

В ответ Бис кивнул.

– А справишься? – разозлился Владимир.

– Одной левой. Для дозора ты фигура несерьезная.

– Насупившись, Стеклов поплёлся в конец дозора, где шёл прапорщик Крутий.

– Как обстановка? – спросил Юра.

– Так себе! Этот ещё, дурик, совсем с катушек слетел, – пожаловался Владимир. – Иногда кажется, что он терпеть не может людей, у которых случилась радость или хорошее настроение.

– Бывает. У меня последнее время тоже такое. Просто психоз какой-то. Хочется послать всех и всё на хер и напиться до чёртиков.

– Может быть, сделаем это вечером? – предложил Владимир. – У меня и повод имеется, – он предъявил Юре Брайта. – Вот он, смотри! Нашёлся мой красавчик!

– Выходит, что из-за него Бис всю неделю к омоновцам бегал? И полбарана мяса искал по городу?

– Не знаю.

– Ну, точно тебе говорю, из-за него.

– Я ничего не знал про это.

– Конечно, не знал. Егор говорил, что ты из-за пса всю неделю бухой провалялся.

– Было дело. Сорвался немного, – потрепал Стеклов Брайта за уши.

– Приходи сегодня в восемь в батальон, – предложил Крутий, – чего-нибудь сообразим.

– Хорошо, – согласился Стеклов, но вместе с тем, крепко задумался над тем, что сказал ему Юра.

Правда, хватило его ненадолго. Пёс ухватил хозяина за штанину и снова уволок в свою игру. Так продолжалось до заставы Руслана Султанова, где сапёры погрузились на броню для следования к 'девятке'. Проходя мимо, Стеклов осторожно взглянул на Биса, но тот смотрел перед собой и не замечал никого. Владимир молча занял своё место со стороны водителя и кивнул головой, словно соглашался со своими мыслями:

'Егор не мог долго злиться… Рано или поздно он остынет, что-нибудь случиться и обида перестанет быть актуальной, потеряет свою остроту или вовсе сотрётся из памяти. Ему не придётся задавать неудобных вопросов, а мне искать оправданий'.

Колонна бронетехники тронулась с места и всякое неудобство как песчинку сдуло ветром.

– Попробуй свернуть здесь налево, – сказал Бис водителю, – пойдём на юг по соседней улице.

Бронетранспортёр нырнул в узкий проулок и осторожно перекатываясь в разбитой колее стал пробираться вперёд. Бис несколько раз оглянулся, контролируя дистанцию и ход второй машины, следующей за ним по пятам. Но уже через километр обе машины вынырнули на Хмельницкого перед самой заставой капитана Панина и остановились. Личный состав дозора снова спешился и так же, набирая нужный интервал, выстроился в боевой порядок.

Несмотря на субботу, этим утром базар был немноголюден и сапёры без труда его преодолели. Егор издали заметил Ваху-артиллериста, раскладывающего товар на полки своего прилавка и, ускорив шаг, живо направился к нему.

– Здравствуй, Ваха.

– Уа-алейкум ас-салям, Егор, – обрадовался Ваха. – Ты очень вовремя.

– Что случилось?

– Привёз мясо, как и обещал. Где-то пятнадцать-двадцать килограммов получилось. Как раз половина молодого барашка.

– Отлично! Действительно, очень своевременно! Спасибо. Далеко пришлось ехать?

– Откуда знаешь?

– Встретил вчера здесь твою жену. Она сказала, что ты рано утром уехал.

– Забыл, что ты каждый день здесь. Вчера оставлял её присмотреть за лавкой. В Сержень-Юрте родственники закололи барана на день рождение племянника, таким образом я выручил немного хороших кусков для тебя.

– Сколько денег я тебе за него должен?

– С деньгами постой. Деньги у меня свои есть. Отдай мне соляркой.

– Скажи сколько, завтра привезу.

– Хорошо. Ты меня знаешь, много не попрошу.

– Прибавь мне туда же кило огурцов и помидоров.

– Хорошо, – согласился чеченец.

Пока Ваха был занят подсчётом, образовалась небольшая пауза.

– Что за обстановка в Сержень-Юрте? – поинтересовался офицер.

– Хвала Всевышнему, – сказал мужчина, – в селе всё спокойно.

Сержень-Юрт по праву считался одним из красивейших сёл Кавказа, воротами исторической Ичкерии со стороны Грозного, расположенное на первой предгорной плоской террасе, у входа в Веденское ущелье бассейна реки Хулхулау. Проезжая по селу, по извилистой дороге непременно видишь высокие вершины гор укутанные зелёной каракулевой буркой, закрывающие село от промозглых ветров и подступившие буйной зеленью к жилым домам, будто гигантская волна. Именно здесь, в 1995 году, на верхней окраине Сержень-Юрта в зелёных зарослях пяти пионерских лагерей наёмник Хаттаб основал центр 'Кавказ', самую настоящую 'школу террористов' по образцу лагерей подготовки бен Ладена в Афганистане, где обучал четырём дисциплинам – теологии, оружию, партизанской войне и диверсиям. Сейчас лагеря пустовали, но где-то на просторах Чечни растворились десять тысяч её выпускников.

Неспроста из вчерашнего донесения Егору стало известно, что на въезде бесконечно длинного, протяжённостью более девяти километров, села Сержень-Юрт, прогремел утренний взрыв, унёсший жизни сапёра и бойца группы прикрытия полка Внутренних войск. Следовательно, не могло быть там тихо и спокойно. И значит, Ваха врал. Или быть может, действительно ничего об этом не знал. Егор ушёл от чеченца с тяжёлым сердцем, понимая, что не мог ему всецело доверять.

Едва сапёры скрылись из виду в тоннеле 'Красного молота', у прилавка Вахи появился незнакомец.

– Ас-саляму алейкум, брат!

– Уа-алейкум ас-салям, уважаемый! Чего желаете?

– Меня Мансур зовут, – соврал незнакомец. – А тебя, я слышал, Вахой?

– Верно слышал, – сказал торговец.

– Как идёт торговля?

– По-разному идёт. Временами плохо, временами очень плохо, – жаловаться не буду.

– Понимаю. Я заметил, что у твоего прилавка останавливаются федералы, – докучают или покупают что-то?

– Конечно, покупают. Сегодня в республике нет ничего бесплатного, кроме камней и кирпичей, тех, что можно выручить на руинах. За всё приходится платить цену.

– Ты верно сказал: за всё приходится платить. Естественный обмен товарами и услугами за деньги.

– Хотел бы помочь республике, Ваха?

Ваха внимательно пригляделся и ему стало ясно кто перед ним.

– Чем именно, Мансур?

– Для начала освободить её от оккупантов.

С появлением незнакомца, Ваха внимательно относился к словам, а теперь – ещё и осторожно.

– Я не солдат, – сказал он.

– Для этого не нужно быть солдатом. Аллах Всемогущий и Милостивый нарёк нас защитниками этой земли, разве нет?

– Конечно.

– Так ты хочешь помочь независимой Чеченской Республики Ичкерия?

– Что для этого нужно делать?

– Ничего особенного. Ты уже это делаешь. Только в этот раз тебе будут привозить продукты, которые будешь продавать только федералам.

– Что за продукты?

– Водка, пиво, консервы… это может быть всё, что угодно, – Мансур подхватил красный помидор с прилавка и понюхал его.

Какое-то время Ваха молча, думал над ответом.

– У меня семья. Она живёт здесь, со мной, не прячась. Всё что я делаю или сделаю прямо или косвенно скажется на ней, а я не хочу. Я не веду борьбу с российскими военными, я живу в сложившихся обстоятельствах. Двести лет показали, что война бесполезна. Мы допустили очередную классическую ошибку, если решили искать мира в войне.

– Не хочешь войны, помоги вести её нам? Тебе это будет стоить хороших денег.

– Все деньги мира не стоят этого. И я не стану.

– Не торопись с ответом, – сказал Мансур. – Не спеши, подумай хорошо. Я не прошу ответа сейчас. Подумай. Мы с тобой ещё увидимся, – сказал он на прощание.

Облокотившись руками на лавку, Ваха долго смотрел Мансуру вслед, пока тот не скрылся на перекрёстке за углом дома. Он знал, что рано или поздно такой человек явится к нему. Явится один или с целой бандой. Пожалуй, единственное, о чём Ваха не думал, что произойдёт это посреди белого дня.

Воскресным днём у девятой заставы шла бойкая торговля. Утро выдалось солнечным и заурядный торжок быстро превратился в шумный базар, на котором, пожалуй, можно было найти всё – от бензина низкой перегонки до мелкого рогатого скота и пирогов, а если хорошенько покопаться под прилавком, то и невольника, шутил Бис.

– Разве январь может быть таким? – возмущался Стеклов, гоняя в ногах ком сухой глины. – Ни снега, ни тумана, ни дождя… Солнце палит, будто мы Новый год по ошибке отпраздновали в мае?

Необычная для января погода, к которой трудно было привыкнуть человеку из центральной России, привнесла в унылое существование сапёров на войне по первости недоумение, затем изумление, а следом разнежила и разморила под лучами жаркого южного солнца, разве что порой дул холодный порывистый ветер. Правда погожему дню сапёры радовались не долго. Вскоре по 'историку' на связь вышел подполковник Крышевский и сообщил, что разведку маршрута требуется провести очень быстро и тщательно, и в утверждённом штабом Группировки порядке. Егор сразу смекнул, что наступила ситуация, когда менять направление разведки ни в коем случае нельзя. В общем, особые обстоятельства. Только в этот раз 'провести разведку быстро' стояло в приоритете. Подобные требования особенно казались бредом, когда звучали из уст матёрого и авторитетного начальника штаба, которого невозможно было уличить в случайном сумасбродстве.

– Принял, – завершил Бис сеанс связи и передал радисту тангенту и наушник.

Тот приложил его к уху, убедился в окончании переговоров и восстановил прежние настройки.

– План изменился… Выйди на связь с 'коробочками', скажи идём на север, – приказал офицер.

Радист без раздумий приступил к работе, а Бис успел оповестить по рации прапорщика Фофанова, прежде чем повернул голову направо, запнувшись об него придирчивым взглядом. В такие минуты Егор мечтал убить Крутия лично.

Прапорщик Константин Фофанов, двадцати восьми лет отроду, проходил службу на должности командира взвода связи первого оперативного батальона и изредка замещал старшего прапорщика Крутия в составе дозора, когда последний вдруг уходил в запой. Если не считать этот эпизод, за полтора месяца нахождения здесь у Крутия подобных случаев пьянства уже было два. Но в силу нетерпимости Егора к подобным гнусным выходкам, а ещё чрезмерной мнительности, представление о количестве инцидентов само собой утраивалось. Конечно, замена Крутия влияла на характер инженерной разведки, потому что с появлением нового человека в составе дозора, командира или солдата, нарушался прежний порядок вещей и, так или иначе, непроизвольно вносились коррективы. Могли ли эти обстоятельства сказаться на том, почему Фофанов не пришёлся Бису по душе? Безусловно, могли. К тому же Фофанов был безразличен к происходящему, поскольку был человеком временным, за что Егор не скрывал своего резкого неприятия к нему. Понимал ли это Фофанов? Наверняка понимал, не мог не понимать. Но ему было плевать.

Это был нескладный и неуклюжий человек в очках с круглыми линзами какие всегда носила профессура. Своенравный и упрямый, упрямству которого не было рационального объяснения, он напрочь отказывался следовать правилам и с равнодушием ходил по маршруту, будто это была самая обычная прогулка по городу, где ничего не происходило, кроме того, что люди шли из точки 'А' в точку 'Б'. А чего стоил его головной убор? Его шапка просто бесила Егора. Это был кожаный классический картуз с козырьком и меховыми ушками, как у Жириновского, но мех был одно название. Почти всё раздражало Егора в этом человеке. Не будь его, он сделал бы работу в лучшем виде в одиночку. Собственно солдаты группы прикрытия знали порядок действий и справлялись самостоятельно как того требовала обстановка. Но и это было не всё! Самым большим разочарованием Егора было то, как Константин управлялся с автоматом, который тот чаще располагал на груди с примкнутым прикладом. Во время перестрелки, которая случилась днём, когда Фофанов впервые подменил Крутия, он вёл огонь из автомата от груди со сложенным прикладом, жёстко ограниченным оружейным ремнём. Понятное дело, что стрельбу он вынужден был вести неприцельную, но при этом ничего не предпринял, не изменил и стрелял как в той известной поговорке: из пушки по воробьям. С тех пор, Егор старался не замечать Фофанова в своём боевом порядке. Если только это не происходило случайно. Для Крутия Фофанов был личным благословением, для Биса – чёртовым проклятьем.

– На какой хер мне его суют? – негодовал Егор, замечая посреди улицы нерадивого дублёра, конечно, злясь на Юрку.

– Что случилось? – спросил Стеклов.

Бис всё ещё был обижен на Стеклова и не разговаривал с ним, тем более, что тот был ещё пьян после вчерашних посиделок. Вообще было странным, что он в таком состоянии отправился на маршрут. Но Егор не препятствовал и не спрашивал. Володя тоже не называл причин. Встал и встал – на этом точка. Всё могло быть куда банальнее, чем представлялось. Может, празднуя возвращение своего четвероногого друга, Владимир неожиданно осознал, что радуется этому в одиночку, без человека, которому был обязан возвращением пса. А может, чувство неловкости и стыда заставили его подняться ранним утром и занять свое место в строю.

– Крышевский приказал провести разведку по-быстрому! – доложил Бис Стеклову.

– И какая для этого причина?

– В штабе Группировки так хотят.

– А если серьёзно?

– Думаю, вся суета из-за лорда.

– Какого ещё лорда? – искренне удивился Стеклов.

– Лорда Джадда.

– 'Шишка', что ли, какая-то?

– Шишка. Кедровая.

Действительно, в полдень по местному времени аэропорт 'Северный' принимал спецборт из Москвы с представителем Парламентской ассамблеи Совета Европы лордом Джаддом. Бису этот заграничный господин совершенно не был знаком. Разве что мгновенную симпатию вызывал тот факт, что лорд в прошлом был военным лётчиком британских ВВС. Но был у Егора к титулованной особе и прямой вопрос: на чьей стороне вооружённого конфликта он выступал? На стороне российских солдат или исламских сепаратистов? Наблюдавшийся сегодня в прозападном мире крайний скептицизм в отношении России притягивал к ней со всего мира разного рода наблюдателей, потому и слетались сюда все кому не лень, как мухи на мёд. За последний год в Чечне побывало немало публичных людей, чью безопасность как ни странно обеспечивали российские военные и затем, стоя за высокой трибуной, все эти люди без стеснения осуждали действия российских солдат, даже не разобравшись, за что на самом деле этот солдат здесь сражался. Так происходило не один раз. Никто не искал правды, никого она не интересовала. Всем этим людям была безразлична судьба России. Всем этим публичным заграничным особым хотелось, чтобы России не стало. Казалось, только об этом они и говорили с высокой трибуны. Так они сеяли ложь западной демократии на нашей многострадальной земле.

– Зачем мы пускаем к себе разных петухов из этих Ассамблей, которые под видом туристов заслали к нам наёмников с Ближнего Востока? – спросил Стеклов. – Почему никто не проверяет растущие как грибы туристические фирмы? Мне кажется, они больше заняты переброской наёмников, чем туристов. А этот, знаешь, зачем сюда прётся?

– Кто? Джадд?

– Да, Джадд. Чтобы вызволить своих туристов из подвалов и пещер?

– Не знаю. Думаю, тут что-то другое. Нынче границы у всех на распашку. Может, отчёт какой готовит? Хочет посмотреть, что тут их, как ты выразился, туристы натворили. И что этим, недобитым, ещё дать, чтобы они дальше сеяли свою ваххабитскую ересь. Это же так демократично. Только мы всё равно их дожмём.

– Сколько сейчас времени? – спросил Стеклов.

– Без пяти восемь, – не взглянув на часы, ответил Бис.

– Откуда ты знаешь?

– Я всегда знаю, сколько сейчас времени.

– За сколько мы должны проверить Хмельницкого?

– За пятнадцать минут.

– Пятнадцать минут на полтора километра?!

– Да.

– Да иди ты?! И ты ничего ему не сказал?!

Бис пропустил слова Стеклова мимо ушей.

– Вот же, блин! – выругался Стеклов, зная, что Бис планировал провести разведку сначала до 'Груши'. – Так пивка хотелось бахнуть с утра на Индустриальной, трубы горят – просто ад! Только из-за этого попёрся в такую рань!

Сказать, что Егор огорчился, узнав об этом, означало не сказать ничего. Он был в бешенстве. Но как мог держал себя в руках.

– Похоже, я ошибался на счёт тебя.

– О чём ты? – вопросительно взглянул Стеклов.

– Я думал, что дурачки только Иванушки, но, похоже, Вовочки на той же волне.

– Что это значит?

– Я уже мозги сломал, думая над тем, что сделать, чтобы нас не подрывали ежедневно, а у тебя на уме одно пиво? Ты дурак?!

– Вот ща не понял, это вопрос или утверждение? – не понравились ему слова Биса.

– А ты сам как думаешь?

– Мне показалось, что утверждение?

– Показалось, – схитрил Егор.

– Точно показалось?

– Точнее некуда, – Егор едва сдерживал улыбку.

– Вот ты, сука! – свёл брови Стеклов и по-ребячьи замахнулся на друга.

– Ты дурак! – отпрыгнул Бис и неожиданно бросился наутёк.

– Убью суку! – пустился прапорщик вдогонку, пытаясь отвесить старлею ботинком, но промахнулся.

Он попытался реабилитироваться, но снова промазал. Бис хохотал во весь голос, который было слышно на всей улице.

У заставы Панина сапёры вскоре построились уступом вправо и, неспеша, двинулись на Хмельницкого. На часах было несколько минут девятого.

Улица измеренная парами шагов, составляла тысячу пятьсот восемьдесят четыре метра и начиналась частным сектором с обеих сторон дороги, который тянулся до перекрестка с улицей Авиационная, где белый забор за ветлечебницей поворачивал налево. До Авиационной были ещё две улицы – Полевая и Профессиональная. Бис неспеша двигался за вторым номером дозора Фёдоровым по прозвищу 'дядя Фёдор'. Санька знал своё дело и изучил обочину как свои пять пальцев, подмечая на ней даже самые незначительные изменения и ничего не боялся. Но двадцать четвёртого декабря прошлого года на Хмельницкого произошёл подрыв, в результате которого образовалась огромная, позорная, как насмешка, воронка четвертого подряд фугаса в том самом месте, где дядя Фёдор прошёл мгновений назад. Солдат психологически надломился. Никто не заметил этого, да и кто мог это знать, кроме него самого. Конечно, Фёдоров молчал, боясь вызвать у сослуживцев насмешки, и ещё больше замкнулся в себя. Егор мог предоставить ему небольшую передышку, на время отстранить его от дел. Но…

'В бою смены нет, есть только поддержка, – говорил в такие моменты начштаба Крышевский, часто цитируя основоположника русской военной теории Суворова. – Когда все на износ, поменять одного права нет'.

Тогда Егор придумал тест, который нередко проводил по ходу разведки, чтобы хоть как-то диагностировать состояние подчинённых.

– Сколько будет три помножить на девять?

Фёдоров посмотрел на Биса в ответ печальными глазами, говорившими о чрезмерной усталости.

– Опять вы со своей диагностикой, товарищ старший лейтенант? Двадцать семь будет.

– А семью восемь? – спросил офицер.

– Пятьдесят четыре вроде, – немного подумав, ответил сапёр.

– Пятьдесят шесть, если точно, – поправил его Бис. – Как спалось?

– Нормально.

– Сможешь назвать другую качественную характеристику сна? Три прилагательных или три наречия к нему, помнишь?

Солдат ненадолго задумался.

– Хорошо спал, – наконец произнёс Фёдоров.

– А что зеваешь?

– Так ещё охота!

– Письма получаешь из дома?

– Последнее в декабре пришло, – припомнил Федоров, безотрывно глядя на землю. – Лучше без писем.

– Почему?

– Письмо прочтёшь – домой охота сил нет.

– Как там, дома?

– Замечательно, – ответил Фёдоров, держа в уме любовь Биса к качественным прилагательным.

– Ждут тебя?

– Конечно, – через силу улыбнулся Фёдоров.

– Это здорово, Саня, что ждут, – сказал Бис. – Потерпи, скоро дембель.

Сапёры приближались к перекрёстку Хмельницкого и Чукотская. Первым на 'оперативный простор' выходил кинолог с собакой, а следом, на небольшом удалении, командир инженерного дозора. С левой стороны дороги взору открывались полуразрушенные высотки. Четыре из них располагались вблизи проезжей части, а остальные громоздились в глубине, образуя массивный жилой квартал. Уже давно никого не удивляло, что с появлением сапёров улицы становились безлюдными. Так было и в этот раз. Вскоре Егору на глаза попался уличный указатель 'Чукотская', но и без него ему были известны названия всех улиц в этом районе и их очерёдность: Чукотская, Окраинная, Суворова, Слепцовская, Ипподромная. Все они располагались друг за другом. На пересечении Хмельницкого с Окраинной перед Бисом внезапно вырос Фёдоров.

– Что случилось?

– Там… под фонарём… там… воронка… – Саня угнетенно сопел, низко опустив голову, не столько он бега, сколько от волнения.

Бис сразу же нахмурился и незамедлительно скомандовал:

– К бою!

Всех, кроме БТРов на дороге, скрыли спасительные кочки, кусты и деревья по обе обочины. Фёдоров и Бис оказались рядом, поскольку офицер схватив его за разгрузку, увлёк за собой.

– Остыл? Давай ещё раз.

– Там что-то лежит в воронке, под фонарём, что-то круглое как бутылка, – набрав полную грудь воздуха, выдал Фёдоров.

– Успокойся! Давай без этих вот… трясущихся рук, хорошо? – как умел, успокоил офицер перепуганного сапёра.

– Ладно. Фонарь… Фонарь же видите? Там ещё углубление у основания было, старая воронка… А в ней бутылка!

– Какая? Стеклянная, пластиковая?

– Кажется, стеклянная. Из-под пива. Но это не точно, – пояснил Фёдоров.

– В смысле не точно?

– Там листва! Я щупом ткнул, а она откатилась…

– Куда она могла откатиться из воронки? Что за 'деза', Фёдор? Бутылка, не бутылка… Что делать прикажешь?

– Давайте из КПВТ жахнем?

– Теперь будем по каждой склянке из пулемета стрелять? – сказал Бис, умом понимая, что времени на это нет. – Иди, досматривай!

– Не пойду, – отказался Фёдоров.

– Что за 'не пойду', Сань? Дело есть дело. Никто за нас его не сделает.

– Я не могу…

– Ты прикалываешься, что ли?

– Никак нет.

– Егор замешкал, но почти мгновенно в его мозгу созрел план.

– Так, сиди тут. Приготовиться к бою! – подал он общую команду, которая эхом разлетелась во все стороны.

Прихрамывая, офицер отправился на проезжую часть. Загадочная бутылка, как и смерть сказочного персонажа по прозвищу Кощей, была спрятана в нескольких, вложенных друг в друга, предметах: бутылка в листве, листва в заброшенной воронке от фугаса, старая воронка под уличным фонарём, и, если не было ошибки, это был один из тридцати двух фонарей, сохранившихся на правой стороне улицы и расположенный сейчас в пятнадцати метрах по ходу движения. Егор стоял у края дороги и внимательно смотрел перед собой и по сторонам. То замедляясь, то ускоряясь, сбивая друг друга с заданного темпа, в голове истерично и одновременно громко тикали два командирских хронометра. Первый, взведённый начальником штаба бригады, предписывал провести инженерную разведку непростого участка маршрута за пятнадцать минут, которые заканчивались через минуту. И второй, его личный хронометр, настаивал на том, чтобы к любому подозрительному предмету, в том числе к пивной бутылке, он относился как к самому опасному и коварному взрывному устройству, какое только знал. Приобретённый бесценный опыт подсказывал Егору, что следуя личному хронометру, возня с таким 'сюрпризом' гарантированно займёт не меньше часа, а то и все полтора, – обычная рутинная работа сапёров, не требующая гениальности, а только максимальной усидчивости и концентрации внимания, – и также гарантированно подвергнет его унижению со стороны командования части. Потому как кое-кто получит, мягко говоря, нагоняй из вышестоящего штаба. Это будет не только комбриг, которого Егор по взаимности недолюбливал, но и начштаба, к которому напротив испытывал искреннее уважение. Так, не предпринимая и не отдавая никаких распоряжений, он простоял довольно долго. Егор был уверен, если там фугас боевик не станет подрывать на столь существенном удалении до цели, ибо подрыв на такой дистанции был бесполезен и находиться в этой точке он мог сколько хотел. Искусный охотник не стал бы полить картечью по слону, но и Бис не собирался мириться с ролью добычи и намеревался перехитрить противника.