Мины на снегу (Книга первая)

– Задавит морально он пацана. Начальника инженерной службы нет, за него пашет молодой и неопытный старлей, заступиться некому. Сорвётся, натворить бед. Взгляни на ситуацию трезво, вся бригада сидит в ПВД и на опорниках и наблюдает как сапёров в городе перемалывают. А возвращается, так на него тут ещё давление… Кому такое понравиться?

– Он здесь не для того, чтобы кому-то нравиться.

– Ты же понял о чём я говорю?

– Да понял я, конечно.

– Откуда у Леонидовича к нему такая неприязнь? Не плохой ведь офицер?

– С Дагестана всё началось. Ты уже со своими ребятами там был. В район служебно-боевых задач из пункта постоянной дислокации бригада уходила в три эшелона. Бис был в составе первого, вместе со своей ротой, мной и Леонидычем, но накануне отъезда попросил остаться и уехать со вторым эшелоном – какая-то там история с молодой женой и ребёнком. Он их вроде бы только перевёз к месту службы, а тут такое… Ну и, чтобы не оставлять её одну с ребёнком в незнакомом городе, решил отправить их к родителям. На это требовалось время. В Кизляре нас встретил комбриг, построил, приветственное слово сказал, проверил по спискам и обнаружил, что в прежних списках Бис был, а в строю его не оказалось… Ну и понеслось. Знаешь же Терского! Владимир Алексеевич по такому поводу известный острослов. Леонидыч принял дела и должность, и тот уехал в бригаду. Я уж не знаю, как Леонидыч объяснил комбригу, по какой причине эшелон понёс 'потери' на старте, но когда комбриг приехал в бригаду, в район служебно-боевых задач убывал второй эшелон в составе которого он заметил Биса, и зачем-то пристыдил офицера при всех: мол, предатель и трус! Можно было не делать этого в тех обстоятельствах. Старший лейтенант приехал в Кизляр и заявился к Слюневу, обвинив полковника в том, что он несправедливо и в негативном свете представил его Терскому. Позже, когда бригада несла тяжелейшие потери в боях за Грозный, у Слюнева случился гипертонический криз, ему на смену из штаба Группировки прислали полковника Липинского, и он уехал, что позволило отдельным горячим головам, в том числе и Бису, думать о Леонидыче не лестно. И вот они снова вместе.

– И всё-таки я думаю, будь у нас штатный начальник инженерной службы – Леонидыч бы прислушался к такому предложению. Тебе нужно принимать удар на себя. Или, действительно, в разведку скоро отправимся – ты, я, и комбриг. В предложении есть и смысл и логика опытного разведчика, который собрал информацию о противнике, его действиях и намерениях, оценил обстановку и на основе полученных данных предложил решение для ведения боевых действий, – сказал Стержнев. – Ведь у него ничего кроме предложенных ложных мер нет. В сложившихся условиях – он, что так, что так – в западне.

– Согласен, – добавил Крышевский.

– Раз согласен – твоя задача убедить комбрига согласиться.

– Не пойдёт он на это. Я же говорю, у него к Бису личная неприязнь.

– Это личное завтра может убить пацана! Сделай так, будто это твоё предложение, а не его, вот о чём я толкую.

– Ну, что придумали? – снова заглянул Слюнев в зал совещаний.

– Леонидыч, мы склонны думать, что предложение командира инженерно-сапёрной роты вполне логичны?

– Ну в чём оно логично, Линыч, дорогой? – с порога возмутился Слюнев.

– Есть предпосылки, что это не позволит противнику, изучившему характер и порядок действий дозоров точечно бить по сапёрам… Внесёт неясность, непредсказуемость и разнообразие в их действия.

– Спасибо, Линыч, но это всё ерунда! Просто старлей хочет послаще пить, подольше спать и ни хера не делать! Казимирыч, что на этот счёт говорится в руководящих документах по инженерному обеспечению?

– Хм… В Наставлении по инженерному обеспечению об этом ни полслова, однако новая инструкция по ведению инженерной разведке требует избегать шаблонных действий.

– Каких именно?

– Товарищ полковник, нужно время, чтобы ещё раз проанализировать содержание инструкции на этот счёт, – сдержано улыбнулся Крышевский, как делал всегда, когда у него не было чёткого и ясного представления или же ответа.

– Что ж, анализируете, доложите.

– Есть.

– Линыч, к твоим рекомендациям, как рекомендациям уважаемого разведчика, по предложению прислушаюсь, но не обещаю, что учту! – подмигнул Слюнев.

– Ясно, товарищ полковник.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Егор забрёл в беседку на заднем дворе роты и в одиночестве закурил, слушая, как скулят и зевают в вольерах служебные собаки. Он не любил собак. Не питал к ним нежных чувств как отдельные люди. Для него они были не более, чем лошади или куры, или кошки. Он поднялся и отправился к собачьему питомнику, щелчком пальцев запустив окурок в сумеречное небо, который по баллистической траектории взвился красной сигнальной ракетой, угодил в бетонную стену и рассыпался горстью крошечных искр. Прошёл мимо нескольких вольеров с табличками и остановился у нужного.

– Каро, – позвал Бис. – Каро, иди сюда!

Собака осторожно высунула из будки нос, принюхалась к нечаянному гостю, и затем показала морду.

– Иди ко мне!

Тяжело дыша и что-то вынюхивая, Каро нетвёрдой поступью подошёл к ограждению.

Контуженную взрывом собаку, ефрейтора Котова по прозвищу 'Кот' и рядового Фёдорова по прозвищу 'дядя Фёдор' в шутку прозвали 'Трое из Простоквашино'. Но никакого отношения к известной повести Эдуарда Успенского они не имели. Их объединяло другое. Все трое при роковом стечение обстоятельств пострадали от подрыва радиоэлектронных фугасов. У минно-розыскной собаки тогда погиб вожатый. Пораненная собака после подрыва на фугасе не восстановилась, работать не могла и медленно хирела, и только Стеклов считал, что у Каро депрессия из-за потери вожатого. Завидев после ужина у штаба часового, которого казалось никогда не меняли на посту, Бису пришла в голову идея – обменять Каро на Брайта, тем самым вызволив второго из омоновской неволи. Официально Брайт числился в штате милицейского отряда, возвращать его омоновцы не собирались, и обмен, возможно, был единственным выходом в такой ситуации. Он не был честным и приятным, хотя бы потому, что ради свободы одной собаки Стеклову придётся отдать другую. Но вариант был только таким. Последний раз Каро мог послужить делу всей своей жизни, принеся себя в жертву как камикадзе. Ну или – пеший камикадзе – как придумал Стеклов. Для Егора такой шаг был вполне объясним. Придя служить в бригаду, он свой выбор сделал. Быть может, не выбирал, но принял. Жизнь по принципам спецназа тесно переплетена с жизнью множества валаамских иноков, что отправились в Первую мировую войну с исполнением святого долга от Евангельского Слова Христа: 'положить душу свою за други своя'.

В спецназе долг был не только у человека, но и у специальных служебных собак. Каро мог спасти Брайта.

– Что скажешь? – спросил Егор собаку. – Узнаем, что по этому поводу думает старший прапорщик Стеклов?

Каро облизнулся и печально заскулил, будто что-то понимал. Прощаясь, Егор постучал ладонью по решётке. Собаки заметались, подняли заливистый лай на всю округу, пока окончательно не охрипли от брёха.

Отняв нетрезвую голову от подушки, Владимир Стеклов остановил случайно подвернувшегося под руку дрессировщика и отправил на выход, где тот едва не сшиб Биса с ног.

– Стой! Куда?

– Товарищ старший лейтенант, товарищ старший прапорщик приказал проверить собак на питомнике! Разрешите?

– Валяй.

Командир застал роту в дремотной маяте, пропитанной молчанием и размышлениями. Такими вечерами пронзительный лай из вольеров только обострял хандру. Солдаты, охваченные привычной меланхолией, лежали на солдатских нарах, слушали в плейерах музыку, шептались или писали домой трогательные письма. Кто-то готовился к утреннему выходу, как на войну, основательно; кто-то чистил одежду и сушил обувь, расставив вокруг печи десятка два, а то и три, пар армейских ботинок носами к пляшущему огню, будто для языческого ритуала. Старший лейтенант сунул в бункер зольника тонкую лучину, глядя на мерцающее сияние, подождал, когда языки пламени охватят её и прикурил. Завтра исполнялся месяц, как он здесь. Непростое выдалось время. Вроде бы месяц, а сколько всего случилось? Кому-то и за полгода столько не пережить. Мысли о том, чтобы подвести промежуточные итоги пребывания появились нечаянно и как нельзя кстати. Занять голову и руки – вот, что требовалось этим вечером. Дело оказалось нехитрым, но несмотря на простоту Бис вооружился электронным калькулятором. Листая дневник, перечитал короткие записи, сверил их с уменьшенной копией карты минной обстановки и календарём. Уповая на высокие показатели, вывел на чистой странице блокнота пункт первый:

'Обнаружили и обезвредили…'

– Чего-то я никак не соображу, всего два, что ли? – произнёс он, сведя брови. – Как же такое возможно? Два фугаса? Невозможно! Это ошибка? – Он начал проверку сначала. – Первым был фугас со шрапнелью. Его обнаружил рядовой Гузенко, он же и обезвредил. Произошло это аж двадцать пятого декабря… Следующим был… где же? – Бис перевернул страницу. – Это нас подорвали – это не то… Это обстрел из РПГ… Это подрыв… Это тоже подрыв… И это подрыв… Это мы разминировали собой… Это, ну понятно, снайпер… Ну, вот же! – отыскал он наконец нужную запись: восьмого января, обнаружил и обезвредил Гузенко… Это второй… – Егор внимательно изучил свои записи. – Выходит, всё? Гузенко – первый и он же – второй?'

Егор окинул взглядом расположение:

– Гузенко!

– Я! – отозвался тот.

– Ну-ка иди сюда. Скажи мне, сколько ты обнаружил фугасов в январе?

– В январе? – переспросил Сергей, будто упорядочивая в голове информацию о лично обнаруженных фугасах-ловушках. – В январе один. И ещё один в декабре. Всего, – два.

– Выходит – я не ошибся. Кто-нибудь ещё обезвреживал фугас в декабре или январе?

– Я, рядовой Сурков, – доложил солдат, выглядывая из темноты солдатских нар. – На Тухачевского, на первом маршруте. Дату не помню… это ещё при капитане Кубрикове было.

– Погоди, Сурков. Дай я пока со своим маршрутом разберусь.

Егор запыхтел как паровоз, бормоча несвязно и постукивая обратной стороной графитного карандаша по клавишам калькулятора. Наконец он затих, придирчиво проверил окончательный вариант, после чего любовно разгладил страницу, как казалось, довольный результатом.

В итоге картина получилась следующей:

– обнаружили и обезвредили фугасов – 2 (25.12.2000; 08.01.2001);

– вскрыли факт минирования, но не обезвредили (так Егор обозвал ситуацию, когда подрыв фугаса был вызван близостью к нему сапёров) – 3 (18.12.2000; 04.01.2001; 09.01.2001);

– подрыв дозора без потерь – 2 (23.12.2000; 24.12.2000);

– подрыв фугасов с потерями – 2 (21.12.2000; 05.01.2001);

– уличные бои – 5 (12.12.2000; 01.01.2001; 04.01.2001, 05.01.2001; 06.01.2001);

– потери личного состава – 3 санитарные, из них личных – 2 (04.01.2001; 06.01.2001).

– Нас подорвали больше раз, чем мы обезвредили фугасов – раза так в три-четыре… – сделал Егор вывод по результатам анализа. – Какая тактика, такая и динамика. Что скажешь, Ген? – спросил Егор Кривицкого.

– Кто-то явно желает тебе смерти, – равнодушно ответил тот.

– Только ли мне? А как же ты?

– У меня на маршруте тишина, как видишь. А тебе на своём надо что-то делать.

– Может быть, ты знаешь что именно?

– Тут надо думать, – повелительным тоном сказал Кривицкий.

– А ты случаем не заметил, что на планёрке я пытался внести предложение?

– Да что это за предложение: изменить время? Что это даст? Всё, что ты смог предложить для борьбы с самодельными взрывными устройствами – это камни и палки. Ты сражаешься с радиоэлектронными фугасами первобытным орудием, как Дон Кихот с ветряными мельницами. Но что хуже этого, что командование не хочет ничего замечать или попытаться хоть как-то тебе помочь.

– Помочь – поддержать меня, чтобы хоть как-то повлиять на сложившуюся ситуацию – я просил тебя! Но почему-то в самый ответственный момент ты спрятал язык в жопу! – высказал Егор, что держал в себе с самого возвращения из штаба. – И если у тебя нет сколько-нибудь внятного предложения мне не требуется мнение какого-то повара!

– Что ж, жизнь полна аномалий, – сказал в ответ Геннадий, определив самую суть.

Бис повернулся на другой бок и постарался уснуть.

Пару дней на обоих маршрутах обстановка была нормальной. Это было самым приятным и самым странным чувством одновременно. Но то, что беспокоило Егора, не особо тревожило Геннадия. Долгое время на маршруте Кривицкого сохранялось завидное безмолвие. Вероятно на руку играло близкое расположение главной базы российских войск в Ханкале, которая считалась самым тихим местом и самым охраняемым объектом во всей Чечне, окруженным рядами колючей проволоки, минными полями и блокпостами, и также тщательно окутанный ореолом неприступности и неуязвимости.

На обратном пути Егор остановился у блокпоста, где томилась в неволе собака Стеклова. Окажись хозяин здесь – уже бежал бы к своему Брайту сломя голову. Только Стеклов на маршрут не вышел, нетрезвым, он спал в палатке. Егор тяжело спустился на землю. Этим утром необычно сильно ныла нога и он почти не покидал БТРа, погружённый в напряжённые размышления. Всё пытался понять, почему встретил такое ожесточённое сопротивление со стороны комбрига, ведь он как и полагалось предлагал внедрить в действия дозоров наряду с традиционными приемами нестандартные решения? Почему комбриг блокировал практические инициативы и взывал к теории наставлений? Ведь между теорией и практикой наблюдались различия почти в каждом бою. Никто не мог объяснить, почему, но данный феномен наблюдался во время множества экспериментов. При каждом подрыве противник уничтожал тех, кто ему противостоял. И, в основном, это были сапёры…

Брайт лежал на земле и поглядывал на всех умными печальными глазами. Дожидаясь Мирона, Бис перемигивался с Брайтом глазами, а когда тот наконец появился сходу предложил вариант с обменом собаки на собаку и бонус – размером в половину барана. Всё это, как надеялся Бис, должно было помочь Мирону принять нужное решение. Однако Мирон предложение принял холодно, но обещал подумать и дать скорый ответ. Егор распрощался, снова незаметно подмигнул Брайту как близкому другу, вскарабкался на бронетранспортёр и поспешил отбыть на базу. По прибытию организовал для солдат обед, чистку оружия и тренировку по отражению нападения на инженерный дозор и экстренной эвакуации раненного.

– Ну сколько можно, товарищ лейтенант? – возмутился ефрейтор Ерёмин. – Мы уже сто раз отрабатывали эти приёмы!

– Во-первых, старший лейтенант, дубина! А во-вторых, отрабатывать будем столько, сколько скажу. Пот, как известно, экономит кровь, ясно тебе?

– Так точно, – отвернул безрадостные глаза Ерёмин, понимая как и все, что спорить было бессмысленно.

За учебным занятием последовал ужин. За ним – вечерняя планёрка, где старший лейтенант вновь получил отказ на предложение изменить время выхода. После планёрки он посетил медпункт, где сделали перевязку и укол, и отправился к разведчикам, что располагались в соседнем с медротой здании. В свой крайний визит в разведроту на одной из межэтажных площадок он заметил старые деревянные рамы для окон, давно не видевших краски, однако со стёклами в них, и хотел выяснить не осталось ли лишних. На пороге его встретил лейтенант Олег Белоусов, командир взвода разведки, которого все поголовно называли Михалычем. Вообще это было его настоящее отчество. Егор не знал, чем тот заслужил такое отношение к себе, ведь они были ровесники, только сам начальник разведки полковник Стержнев уважительно обращался к нему исключительно так и не иначе.

– Олег, видел у тебя оконные рамы со стёклами. Выручи, пожалуйста, нужны минимум две.

– Чего остеклить собрался? – по-хозяйски спросил Михалыч.

– Хочу помочь одному человеку в городе.

– Местному, что ли?

– Да. Местному. У него из-за нас выбило стёкла во время обстрела, вот я и пообещал помочь.

– Решил разыграть из себя благотворителя? – улыбнулся Михалыч. – Доброжелательность на войне – это худшая ошибка из всех!

– Да, да, знаю… Так ты дашь или как?

– Бери, конечно! Для друга ничего не жалко. Уверен ты знаешь, что делаешь!

– Знаю.

Вместе они отправились на этаж, где была свалка из рам.

– Ты же не сам понесёшь? – спросил вдруг Михалыч. – Выбери какие нравиться, а я дам команду – получишь рамы через двадцать минут.

– Спасибо, братишка.

– Всегда пожалуйста!

Спустя двадцать минут в сапёрную роту явились четверо разведчиков с хрупким грузом на крепких плечах.

Утром следующего дня рамы погрузили на бронемашины и вышли на маршрут. Было пасмурно и накрапывал слабый дождь. В воздухе витали запахи чего-то такого, о чём знаешь только в далёком детстве, а позже и не вспомнишь, что это было. Мокрый асфальт почернел и, казалось, распух. Звуки в округе отсырели и растаяли, и было слышно только жалобное журчание воды, будто кто-то невидимый плачет и безнадёжно молит о помощи. Стояла неприличная тишина, в которой радиоэфир изредка оживляли минные офицеры докладами о прохождении контрольных точек своих маршрутов. О своём прибытии в пункт назначения, как обычно, первым доложил Кривицкий, в силу того, что его маршрут был значительно короче второго. К этому часу Бис подобрался к 'Сливе', до 'Груши' оставалось около двух километров, куда позже сапёры добрались без особых проблем.

На обратном пути дозор старшего лейтенанта остановился на Маяковского, рядом с домом, в который первого января попала граната РПГ и взрывом выбило из окон стёкла. Бис внимательно и придирчиво осмотрелся. Он не знал случая, чтобы осмотрительность кому-то однажды помешала. Тем более, когда на оценку обстановки не требовалось долгих часов. Улица давно была изучена вдоль и поперёк: немного машин, немного людей, дальше по маршруту рынок, разве что новый прилавок вырос у дороги в аккурат с интересующим домом. С утра прилавок осмотрел сапёр – он был пуст, а сейчас на нём стояли рядами консервы и разные овощи, а рядом – безоговорочно – бутыли с горючкой.

Подойдя к нужному дому, Бис взглянул на окна, на которых стёкла временно заменили полупрозрачной плёнкой, остановился у двери в заборе, ударил в неё трижды и прислушался к звукам во дворе, на всякий случай отступив за её створ и стал ждать. Он ждал – спокойно и неподвижно – и мысленно фиксировал течение времени. Стрелки часов беззвучно переступили деление двух часов дня.

Наконец спустя несколько минут за дверью послышались шаркающие шаги, засов сдвинулся в сторону, щелкнул замок, дверь распахнулась и перед Егором предстал знакомый старик. Офицер бросил беглый взгляд на руки пожилому мужчине, за тем за спину, через плечо.

– Добрый день, – наконец сказал он.

– И вам доброго дня, – ответил старик. – Что случилось?

– Ничего не случилось. Мы привезли стёкла для окон.

Сдержанное и учтивое лицо мужчины не изменилось, но Егор почувствовал во взгляде вопрос: что за стёкла?

– Взрывом гранаты у вас выбило стёкла в окнах, помните?

– Конечно, помню. Их слишком часто выбивает, чтобы я мог забыть об этом?

– Я обещал помочь со стёклами…

– Не помню, чтобы я брал с вас подобное обещание? Но, что поделать, если вы здесь, значит, никакой ошибки нет.

– Конечно, нет.

Офицер обернулся и махнул рукой:

– Заносим сюда!

С машин одну за другой сгрузили облезлые оконные рамы.

– Украл? – робко, но в то же время строго спросил старик. – Если украл – не возьму.

– Не украл, – сказал офицер. – Взял там, где они были без надобности…

Старик на минуту задумался, опустив глаза.

– Ас-саляму алейкум, – подоспел неизвестный Егору мужчина и, приветливо улыбаясь, поинтересовался у старика. – Всё в порядке, Усман?

– Уа-алейкум ас-салям! Всё хорошо, хвала Аллаху, Господу миров!

– Вот, заметил у твоих ворот военных, решил подойти и поинтересоваться, вдруг могу чем-то помочь или быть полезен? Моё имя Ваха. Мы соседи, – объяснил незнакомец своё крайнее любопытство. – Я живу с семьёй в этом доме… – показал он рукой через дом. – Хочу обсудить расположение у дороги моей торговой лавки – что можно оставлять, а что нет – чтобы ваши солдаты не подорвали её и не расстреляли из гранатомётов. Если что-то нужно – то же добро пожаловать – всё съедобное, всё очень свежее!

– Хорошо, – кивнул Бис.

– Если что, только скажите… – повторил Ваха, не собираясь уходить.

– Передам рамы и подойду.

– Ясно, – понимающе закивал Ваха. – Если найдётся немного солярки – куплю!

– Сейчас поговорим об этом, – сказал Бис.

Незнакомец из учтивости отступил в сторону, чтобы у офицера не возникло повода уличить его в назойливости. На Кавказе все устремлены проявлять подлинное уважение друг к другу, подчёркивая благородство крови в личной плоти.

Когда деревянные рамы заняли место во дворе старика, он поблагодарил солдат и остался у ворот снаружи. С холодной учтивостью Егор кивнул в ответ и, потеряв всякий интерес к пожилому Усману, затопал к продовольственной лавке у дороги, негромко позвякивая автоматом. И снова осмотрелся, каждую минуту оценивая обстановку.

– Я в прошлом тоже офицер. Подполковник Российской Армии в запасе, – с гордостью сказал Ваха. – Служил в пятьдесят первой дивизии противовоздушной обороны. Знаешь такую?

– Нет, – признался Егор, смерив Ваху настороженным взглядом.

На вид Вахе было, как Кривицкому, тридцать три-тридцать пять. Немного седины и неглубоких морщин. На поверку мог оказаться немного старше, – до сорока. Крепкого телосложения и в достойной физической форме. Вполне мог быть в прошлом военным. Дружелюбный, рассудительный, несомненно умный, чтобы достичь своих целей, и хитрый, – как-то же выживал здесь.

– Что смотришь? Соврал, думаешь? Выгляжу молодо? Хорошо сохранился в Забайкальских широтах, – улыбнулся Ваха. – Нравилась мне военная служба. Тяжело временами было, но, что тут скажешь, мечта детства. Страну объехать хотел всю. И послужить много где довелось… Дольше всех, целых семь лет, служил в ЗабВО… Округ такой? В шутку расшифровывается – 'забудь вернуться обратно'.

Бис кивнул:

– Забайкальский военный округ.

– Верно. Служил я в 200-й артиллерийской бригаде большой мощности рядом с Читой-46, между Яблоновым хребтом и хребтом Черского. В советское время умели прятать объекты стратегической важности! Служить там было одно удовольствие: бригада как родная семья; прекрасный военный городок в сосновом лесу; воздух, как мёд; охота, рыбалка; в жилгородке – горячая вода, бассейн, детская школа искусств и Дом офицеров. Особое государство в государстве, как Ватикан, со своим пропускным режимом, милицией и прокуратурой. До Читы семьдесят километров. Правда, под дембель решил перебраться поближе к дому, – так оказался в Новочеркасске. Получил подполковника, дали квартиру в Ростове, и тут – война… Собрал комдив нас, офицеров-чеченцев, в клубе и сказал, что отправлять чеченцев в Чечню не будут. Не потому, чтобы не пришлось нам стрелять по своим домам и городам или убивать земляков, а чтобы мы в спины своих же солдат не стреляли. Клянусь, обидно было до слёз, и я – благо выслуги лет хватало – написал рапорт и уволился в запас. Уехал в Грозный. В семье я младший из детей, обязан около родителей быть. Хотел увезти их в Ростов, только они на отрез отказались. Не поехали. Мыкался я некоторое время – Ростов-Грозный, Грозный-Ростов, когда можно было, в конце концов, развелись с женой. Это она у меня русская, в Грозный понятное дело не поехала бы. Квартиру ей и дочери оставил. Короче, я когда увидел куда здесь всё катится, сразу подумал тогда: правильно, что военные сюда пришли. Только не думал я, что всех этих шайтанов калёным железом выжигать придётся. Вот так подумаешь: а что было делать? И понимаешь: всё правильно Путин управил, коль, мы беспомощны у себя дома оказались. В январе 95-го, во время бомбёжки мать с отцом погибли под завалом. Меня дома не было. Долго не мог в себя прийти, собрать себя не мог: вся эта война, мать с отцом, разруха, непонятки эти: что делать? как жить? После первой занялся торговлей. Потом бросил. Занялся строительством. Вот – родительский дом своими руками отстроил. Между войнами второй раз женился. Жена моложе на восемнадцать лет. Двоих детей воспитываю. Вот такая история… О том, как я однажды уехал из дома и снова приехал, а между отъездом и приездом целая жизнь незаметно случилась. Живу теперь здесь… – развёл он руками. – А ты давно здесь?

– Прилично, – пожал Бис плечами.

– Значит, не первый раз?

– Нет.

– В 94-м был?

– Нет. С 99-го здесь…

– Тебя как зовут? Меня Ваха.

– Егор.

– Ты, говори, Егор, если что нужно тебе, привезу.

– Хорошо.

– Так я могу оставить лавку у дороги?

– Оставляй. Но следи за тем, чтобы на ночь в ней ничего не оставалось, ни мешков с картошкой, ни пакетов с чем-либо. Замечу, не обижайся, расстреляю из КПВТ, такая инструкция.