Мины на снегу (Книга первая)

'Выполнить установку тренера', – крутилось в кипящей голове.

Это же был известный факт – боль угнетает внимание, лишает сил, ослабляет волю, всё то, что она делала с юным Егором во время тяжёлых тренировок по боксу на пределе физических возможностей.

'Взгляд стеклянный, в ушах звон, во рту оскомина'.

Казалось, он находился в крайних границах своего сознания.

На листке бумаги, пожелтевшей от воды, Ваха схематично изобразил путь проделанный русским командиром. Получилась странная зигзагообразная кривая. Сложная последовательность движений. Необъяснимых и бессмысленных.

– Так пьяные не ходят… Только под наркотой… Но может быть дядя Докку был прав и я имею дело с очень хитрым противником? Посмотрим, что будет завтра, – решил он, почесав карандашом затылок.

Ваха посмотрел на часы, сделал пометку в правом верхнем углу листа и, свернув его вокруг карандаша, оставил под подоконником. Он спустился на улицу, остановился недалеко от дома и стал ждать, когда сапёры поедут обратно. В восемь сорок головной БТР, на котором сидел русский в земляном костюме, проехал мимо. Следом проехал второй, оставив после себя облако грязно-серого дыма. Ваху раздражало даже одно это, настолько сильно хотелось убить их всех.

Разведка маршрута, протяжённостью двадцать два километра длилась около девяти часов и прошла в муках и страданиях, по завершению которых, Егор не мог вспомнить ничего из того, на что обычно обращал внимание. Возвращение на базу принесло долгожданное облегчение и стало в прямом смысле спасением. Он наглотался таблеток и уснул сном мертвеца, проснувшись, когда личный состав роты строился для следования в столовую на ужин. Вслед за ротой он вышел во двор к уличному рукомойнику, плеснул на лицо пригоршню холодной воды и вернулся внутрь, где было жарко и душно.

– Куда собрался? – спросил Геннадий.

– К чёрту лысому! Пойду в штаб и во всём признаюсь, – сказал Егор. – Решат, что трус – так тому и быть – буду трусом, – натянув шапку и бушлат Егор, прихрамывая, вышел.

Здание штаба бригады находилось на открытой площадке, обнесённое со всех сторон высоким забором из шифера. Это было бывшее административное здание депо времён советских строек. От расположения сапёрной роты к штабу вели два пути. Первый путь проходил по асфальту мимо локаций роты материально-технического обеспечения и химвзвода, продовольственного и вещевого складов и ремроты, через дорогу с которой громоздилось строение – по всем признакам ремонтный цех с тяжелыми, стальными воротами, с колесиками, на рельсах, вбитых в старый асфальт. Неслучайно подразделение по ремонту техники расположилось именно здесь. Второй путь вёл по задворкам в обход складов и подразделений. Асфальта там не было. Это была территория расквашенной земли, по которой к штабу вела узкая тропинка. За то путь был заметно короче. По раскисшей земле Бис добрался до штаба, но не так быстро, как ему хотелось. Отыскав в декоративном ограждении калитку, он дважды постучал. Часовой на входе запросил цифровой пароль и, получив правильный отзыв, отворил дверь, наградив офицера внимательным вопросительным взглядом.

– Начальник штаба здесь? – спросил Бис строгим голосом.

Часовой посмотрел на картонку, на каких в линейных подразделениях обычно вели расход личного состава, отмечая их движение вне расположения, проверил офицеров штаба и доложил.

– Так точно. Никуда не отлучался.

Часть офицеров штаба и управления работала и жила в штабе. Кроме просторного помещения дежурной службы, где проходили оперативные совещания и планёрки, в штабе имелись помещения для отдыха и приёма пищи штабных офицеров, и даже баня. Егор поднялся по гулкой лестнице на второй этаж и заглянул в открытую дверь.

– Разрешите войти, товарищ подполковник?

– Заходи, – радушно встретил его Крышевский, что-то напевая и судя по всему прибывая в хорошем расположении духа.

Егор набрал в лёгкие воздуха, раздул щёки и шагнул внутрь, никак не рассчитывая застать начштаба в прекрасном настроении, зная о том, что почти всегда тот был мрачен, под стать известию, что Егор намеревался сообщить. Он заведомо знал, что новость не принесёт радости, вследствие чего был подавлен. На мгновение показалось, что на самой опасной улице города ему было куда уютнее, чем сейчас здесь. И это, конечно, было неправдой.

– Я по личному, товарищ подполковник.

– Что у тебя? – спросил начштаба, кивком предложив Бису присесть.

Обессилено Бис опустился за парту.

– Тут такое дело… – замялся он, – я скрыл полученное огнестрельное ранение в ногу…

Начальник штаба промолчал, ожидая что Бис скажет дальше.

– Ранение так себе, – несерьёзное, – старался быть убедительным Бис. – Однако требуется лечение. Так врач сказал. Если продолжу ходить и прыгать, будет только хуже.

Крышевский молчал.

– Отпустите меня в госпиталь? – спросил Егор.

Начштаба поднялся из-за стола. Прошёлся вперед-назад по комнате, сомкнув за спиной руки.

– О ранении знаю… – наконец произнёс он.

Егор нервно заёрзал на стуле:

'Неужто Николаев сболтнул? Или Шнеур – за чаем из фарфоровых чашек?'

– Начмед вчера доложил, – развеял подозрения Биса Крышевский. – Огнестрельное ранение – не шутки. Против госпитализации не возражаю. Кто выйдет вместо тебя на маршрут?

– Не знаю, – приуныл Егор, не ожидая подобного вопроса.

Он и не думал, что этот вопрос должен заботить его. Для этого были старшие офицеры, отцы-командиры. В конце концов штаб. А он, ну какой он отец? Немного старше одних солдат, моложе других, пренебрежительно относившихся к нему только потому, что элементарно подольше пожили. В его пользу работали два других обстоятельства: во-первых, он был здесь задолго до них и имел бесценный и, может даже, уникальный военный опыт, а во-вторых, он был офицером. Тем не менее подобные решения, какие требовал от него начштаба, не входили в его компетенцию, думал Егор.

– И я не знаю, – совершенно неожиданно признался Крышевский. – Так случилось, что заменить тебя некем. 'В бою смены нет', как утверждал Александр Васильевич Суворов. Слышал о таком?

– Слышал.

– Что делать прикажешь?

– Не могу знать, – потупив взор, признался Егор.

– А стоило бы? В конце концов ты командир роты, а командир несёт ответственность за боевую готовность и подготовку своего подразделения, за воспитание, воинскую дисциплину и морально-психологическое состояние. И обязан знать не только способы действий в бою, задачи, возможности и порядок боевого применения сил и средств усиления, умело использовать огневые средства и результаты огневого поражения противника, вызывать и корректировать огонь артиллерии, но и быть для подчиненных в трудные минуты боя примером активности, храбрости, выносливости и распорядительности, поддерживать у подчиненных инициативу, поощрять героизм и самоотверженность, военную хитрость и смекалку, беречь личный состав, проявляя заботу о нём, проводить своевременную ротацию и свести к минимуму потери. Ясно?

'Вообще-то я штатный командир взвода, который по случаю и стечению обстоятельств военного положения временно исполняет обязанности ротного', – подумал воспротивиться Егор в то время, как начштаба перечислял всё то, что он обязан был знать и неукоснительно выполнять как ротный, – но не стал, и ничего не сказал, окромя привычного: 'так точно', кашлянув украдкой в кулак. И дело было не в том, что эмоционально реагируя на поучение и критику, выпячивалась его незрелость, просто он был ещё молод и пока не дорос до той громадной ответственности, которая на него обрушилась.

– Что, так точно? – спросил Крышевский.

– Так точно, – несу ответственность, обязан знать и быть… – согласился Егор. – Если смены мне нет, я продолжу вести разведку.

– Сможешь?

– Посмотрим, что из этого выйдет, – вздёрнул он плечами. – Разрешите ещё вопрос?

– Давай.

– А как быть с ранением? Оно будет неучтенно, если не получить справку из госпиталя о том, что был ранен, лечился, выписан… Так врач сказал.

– Какой врач?

– Старший лейтенант Николаев.

– Умные нынче пошли врачи, как считаешь?

– Скажу честно, товарищ подполковник? В моём деле лишь на них и рассчитываю, – признался Егор. – Есть ещё кое-что… Если не лечиться в стационаре, не оформить ранение, как следует, – не видать компенсации за ранение.

– Тоже врач сказал?

– Никак нет. Майор Хлебов.

– Хлебов? – удивился Крышевский, повторив его фамилию трижды как заклинание. – Зайцев, – обернулся он к помощнику оперативного дежурного, – пригласи к нам майора Хлебова.

Спустя минуту майор Вячеслав Хлебов стоял на пороге, широко улыбаясь и чеканя каждое слово.

– Александр Казимирович, разрешите войти? Майор Хлебов по вашему приказанию прибыл!

Вячеслав Хлебов был человеком душевным и открытым, как форточка по весне, в которую задувал тёплый весенний ветер. В солдатской среде он прослыл в доску своим. Улыбчивый, жизнерадостный и почти всегда в хорошем настроении легко находил общий язык как с солдатами, так и молодыми офицерами. Одним словом не был похож на тех майоров, что казалось позабыли о том, что когда–то тоже были лейтенантами или капитанами, не сразу заполучив эту напускную важность старших офицеров.

– Заходи, Вячеслав. Ну-ка поведай мне, что не получит за ранение Бис, не окажись он в спецмедучреждении?

– Известно что не получит, – компенсацию в размере пяти тысяч рублей, – доложил Хлебов.

– Деньги немалые… – вдумчиво сказал Крышевский. – Выходит, нужно отправлять? Других вариантов нет?

– К сожалению, нет. Ему обязательно нужно попасть в госпиталь, иначе ничего не получит.

На морщинистом лице начштаба застыло недоумение. Целую минуту он неподвижно стоял, испепеляя Хлебова взглядом и обдумывая обстоятельство, с которым не желал мириться. Обладая особым чутьём, майор просчитал настроение подполковника, будто использовал радар для обнаружение и измерение чувств и эмоций, и, чтобы как-то сгладить положение, добавил:

– Желательно оказаться…

Но взгляд начштаба мягче не стал. Крышевский редко мирился с теми, кто настаивал на безвыходности какой-либо ситуации.

– Конечно, если для этого есть основание… – снова уточнил Хлебов.

– У Биса разве не достаточное основание? – спросил Крышевский.

– Безусловно достаточное.

– Тогда чего ты мне голову морочишь? Завтра же отправим Биса в госпиталь 46–й бригады. Передай Шумейкину, чтобы утром все необходимые документы для госпитализации были. А ты с утра возглавишь инженерный дозор. Сейчас подготовим приказ.

– Как?! Как я могу возглавить то, с чем незнаком, Александр Казимирович? Тем более инженерно-разведывательный дозор. Я же не минный офицер и не разведчик. Я в минах и фугасах ничего не понимаю. Мне дадено дело – перо и бумага…

– Ничего страшного. Разберёшься.

– Что значит, – разберёшься? Я не учился сапёрному делу. Я ничего не знаю про мины или фугасы. Я закончил Орджоникидзевское высшее военное командное…

– То что надо, Слава, – военное, командное! – возразил Крышевский. – Вот и будешь командовать.

– Ну, вы же это не серьёзно говорите, Александр Казимирович?

– Ещё как серьёзно.

– Это неправильно. Я, конечно, не трус и если надо готов отправиться хоть к дьяволу в ад… Но так поступать неверно.

– А как верно? – спросил начштаба.

– Егор ищет фугасы, – мягким голосом заговорил Хлебов, – а я выпускаю боевые листки и стенгазету, занимаюсь воспитанием и поддержанием высокого морального духа у солдат и офицеров, готовлю представления к государственным наградам.

– На Биса уже подготовил, надеюсь?

– По поводу?

– То, что он ранен разве не повод?

– Повод, конечно, но ранение его официально нигде не прошло. В госпиталь он не убыл, справки нет. Я не могу представить его к награде по ранению.

– Представь без ранения. Или представление к награде за заслуги кто-то отменил?

– Никак нет. Только нужен подвиг?

– Он каждый день совершает подвиг. Этого мало?

– Ну какой это подвиг? Это его работа. Он на это учился.

– Тогда за какую-такую работу в прошлом месяце представили тебя? Только не говори мне, что за стенгазету… Назначаю майора Хлебова с завтрашнего дня командиром инженерно-разведывательного дозора.

– А! Намёк понял. Завтра же всё сделаю. Вот прямо с утра встану и займусь.

– Это не намёк, Слава. Это приказ. Завтра в разведку идёшь ты, – сказал Крышевский.

– Не надо, – остановил Бис, – я остаюсь.

– Вот, Егор, это правильное решение! – сказал Хлебов. – Я поддерживаю. А я тем временем спокойно всё оформлю, завтра же представление направлю в наградной отдел Группировки.

– Ты согласен с этим, Бис? – спросил начштаба.

– Согласен, – ему не столько хотелось согласиться, сколько покинуть этот балаган. – Разрешите идти?

– Ступай.

На ступеньках штаба Бис отдышался, освободив лёгкие от ярости, которой накопилось больше, чем полагалось человеку для естественного существования и, прихрамывая, направился к заботливо раскрытой часовым калитке, откуда по разбитому и затёртому жирной глиной асфальту тяжело ступая повернул в сторону расположения вверенной ему роты. Совсем не таким Егор представлял свой разговор с начальником штаба и уж тем более представление к ордену. Как он пришёл озабоченный тем, что ранение не позволяло ему качественно выполнять ответственную боевую работу, так и ушёл озабоченный тем, что не смог убедить начштаба в необходимости лечения. Всё это стало возможным в силу того, что Егор не знал как сказать правильно, чтобы его не уличили в трусости. А позже важность госпитализации затмили деньги, что оттеснили факт ранения на второй план. Компенсация не стала аргументом в угоду госпитализации и вывернула всю ситуацию наизнанку, обнажив меркантильную сущность Егора, его обыкновенную жадность. А гордыня и горячность довершили дело не в пользу его интересам.

– Проклятье! – выругался он, когда наконец осознал. – Теперь пусть идёт, как идёт. Может, всё, это к лучшему? Ну правда, не оторвало же ногу…

Слишком тяжёл был выбор, который в сущности Егор позволить себе не мог – уехать в госпиталь, оставив свою роту, своих сапёров в непростых тяжёлых условиях. Они рассчитывали на него. Они доверили ему свои жизни. Никто из них не приехал на войну умереть. Они ехали, чтобы жить. Жить на войне. Жить по–настоящему. Потому что война – это такая жизнь для солдата. Такая солдатская работа. Самоотверженная и изнурительная. Здесь, на войне, приходилось много работать, как пахарю с отвальным плугом. По-настоящему пахать, чтобы выжить… В конце концов, вышло так – уедет Егор в госпиталь или нет – любой мог обвинить его в трусости и малодушии. Даже повар Кривицкий. И это было самым большим для него разочарованием.

– Это пиздец! – сплюнул он в темноту. – Теперь штабные крысы, которым об этом станет известно, забегают, потирая лапки, и породят немыслимое число сплетен… Не дай бог, полковнику Терскому станет известно – от позора в этой жизни вообще не отмоюсь…

Егор шагнул в темноту и там, где свет последнего фонаря над входом в штаб обрывался, услышал бряцанье засова и скрип штабной калитки.

– Егор! Егор, постой!

Егор узнал этот голос. Он принадлежал майору Хлебову. Но останавливаться Егор не стал.

– Ну погоди, Егор! Чего ты? – снова позвал Хлебов, театрально вздыхая, как по маме родной. – Я же тебя так не догоню… Пока ты на своих двоих – раз-два, раз-два… Я за тобой – раз, два, три, четыре…

Егор остановился и повернулся лицом к источнику света.

– Очень смешно, товарищ майор. Кого догнать не можете? Того, кто с дыркой в ноге в разведку ходит.

– Ты что, обиделся? Ну посмотри на меня – где я, а где фугасы? Ты правда хочешь, чтобы я в разведку пошёл? Смерти моей желаешь?

– Ничего я не желаю. Я залечиться нормально хочу.

– Ну… хочешь я перед командиром бригады походатайствую, чтобы тебе для госпиталя дали справку, что в связи со сложной оперативной обстановкой ты отказался от госпитализации, и в госпиталь поедешь позже? При оформлении выплаты приложишь её. А дополнительно оформим, будто ты в медпункте бригады лежал? Чем не стационар?

– Это теперь неважно.

– Почему это? А что важно?

– Я ведь не струсил, товарищ майор. Мне ходить тяжело, – поймите это… Если завтра угодим в засаду, как мне в бою управляться с такой ногой?

– Сплюнь. Не угодишь.

– Обещаете?

– Обещаю… что к ордену представлю. Вот, что могу обещать…

– Посмертно, что ли?

– Тьфу, на тебя, Егор Бис!

– Сами так говорите – будто одолжение делаете.

– Ну какое одолжение? Ты честно заслужил. По факту ранения всегда представляли к ордену 'Мужество'.

– И что, даже дадут?

– Конечно!

– Ладно, поживу из любопытства. Подожду.

– Так ты согласен? – обрадовался майор. – Точно не придётся мне завтра идти вместо тебя?

– Не придётся.

– Поклянись! Казимирыч сказал: если завтра что-то пойдёт не так – ты не сможешь пойти или передумаешь – меня отправит в разведку…

Бис презрительно посмотрел на майора. Широко расставленные глаза стали холодными и злыми, моложавое лицо осунулось.

– Не передумаю, товарищ майор… Дальше не провожайте.

Хлебов остановился и вскоре вовсе исчез из виду. Обогнув по тропинке сварочно-ремонтный цех, ремроту, продовольственный и вещевой склады, не дойдя до палатки роты материально–технического обеспечения, где квартировал взвод химиков, Егор свернул налево.

– Вижу, вам спать тоже не хочется? – произнёс женский голос из темноты.

Егор вгляделся в вечерний сумрак. Луна в бледном радужном круге, обычно висевшая над сапёрной ротой тусклым фонарём засела за тяжёлыми облаками. Мгла подступила к влажной роговице, ощутив на ресницах бархат ночи, Егор включил фонарь.

– Наталья? – разглядел он в луче света медицинскую сестру. – Не ожидал вас встретить в такой час. Что вы здесь делаете?

– Тебя жду.

– Что случилось?

– Слава богу, ничего серьёзного, пока обходимся уколами.

– Ах, да! Совсем забыл, простите. У начальника штаба задержался.

– Как он?

– Застал его в непривычно хорошем настроении, песни напевал…

Егор почувствовал, что она улыбнулась.

– Надо было дневальному передать, что приходили, и не ждать, я бы сам в медпункт сдался.

– Не волнуйся. Я всё ещё здесь. Идём?

– Ступайте за мной, здесь –осторожнее, не споткнитесь.

Палатка сапёров была развёрнута внутри одноэтажного здания. Это было просторное помещение с примыкающим к нему гаражом. Они вошли внутрь. Егор накинулся на фанерную дверь тамбура барачно-санитарной палатки, отворил её и предложил войти.

– Давай, ты первый, – тихо сказала она. – Мало ли что? Всё-таки внутри мужчины…

– Ах, да… – ввалился Егор в палатку.

Внутри происходила привычная возня – потребовалось время, чтобы разобраться в обстановке. В жарко натопленном пространстве, освещенном тусклыми лампами то там, то здесь стояли, сидели на нарах или лежали вповалку солдаты. Стеклов уже спал. Кривицкий пил кофе со сгущёнкой, которое ему было всё равно, когда пить.

– Всё вполне прилично. По-спартански. Заходите, – произнёс полушёпотом Егор.

– Егор, ты, что ли?.. О, какие люди! – сипло воскликнул Кривицкий, едва завидев Наталью Шнеур.

– Привет, Ген, – сказала она.

– Какими судьбами?

– Судьба у нас одна – служение Отчизне… – мягко сказала Шнеур.

– Ага, точно. Только мы называем его экзаменом. Жаль пересдать нельзя в случае чего. Одна попытка у нас.

Наталья грустно улыбнулась.

– Присаживайся. Кофе будешь?

– Нет, Ген, спасибо. Я ненадолго.

– Опять уколоть этого чудака?

– Почему чудака?

– Это он любя… – сказал Бис, укладываясь на кровать.

– Что, в госпиталь уже не едешь?

– Нет. Здесь отлежусь.

– Я же говорил, что ты баран!

– Ты уж определись, Ген: баран или всё-таки чудак?

– Чудак, конечно, но на букву 'м'.

– Зачем так? Егор обидеться может?

– Не может – я ж любя. Как там Натаха моя?

– С тех пор, как ты стал ходить в разведку переживает. За столько лет успела привыкнуть, что ты повар и с тобой ничего не случится… И тут такое…

– Думаешь, это может стать поводом нам помириться?

– Надеюсь, – подготовила она шприц.

– Что ж, поживём, увидим… – сказал Генка.

Небольшие глаза его сверкнули надеждой, худощавое лицо разгорелось.

– Ну вот, готово, – сказала Наталья. – С утра, пожалуйста, не забудь зайти…

– Хорошо, – согласился Егор. – Кулешов?

– Я, товарищ старший лейтенант! – отозвался дневальный.

– Проводи девушку до медроты.

– Есть.

– Что ты, не надо, Егор! – робко улыбнулась Наталья. – Я дойду.

– Не надо… Я сам, – вызвался Кривицкий. – Не будешь против?

На щеках Натальи вспыхнул румянец.

– А ты, – обратился Генка к Егору, – не вздумай уснуть до моего возвращения – есть у меня к тебе разговор.

Геннадий вернулся спустя четверть часа и, не раздеваясь, в верхней одежде завалился на кровать.

– О чём хотел поговорить? – спросил Егор, отложив дневник в сторону.

– Почему в госпиталь не поехал?

– Не поехал, и – всё.

– Ты же был настроен ехать, когда в штаб пошёл… Что изменилось?

Егор мечтательно закатил глаза.

– Возникли кое–какие обстоятельства…

– И какие же?

– Не хочу пока говорить, чтоб не сглазить.

– Чтоб не сглазить? – удивлённо переспросил Кривицкий. – Ты совсем малахольный, что ли?

– Чего вдруг сразу малахольный?

– Ну, а как тебя иначе назвать, если ты так себя ведёшь?

– Ну–ка, обоснуй?

– Давай, попробую тебе объяснить. Ты не думал о том, что первый твой подрыв был тебе весточкой?

Егор замолк, вспоминая обстоятельства и детали подрыва. Худое солдатское лицо его сделалось грубым и злым, как бы выражая собой: от кого весточка? что ты хочешь этим сказать?

– Весточка от Господа нашего Бога. Что было бы, если бы ты уехал в госпиталь после подрыва, а не ходил бы в этом ошейнике? – продолжил Кривицкий. – А я скажу тебе: не было бы ничего того, что произошло вслед за этим, – ни снайпера, ни дырки в ноге. Ты, наверное, не думал о таком?

– Нет, не думал.

– А вот, и – зря! Подумай на досуге. Но, чему я не нахожу объяснения, так это тому, почему у тебя не появилось этой мысли после второго ранения? Неужели ты в первый раз так сильно ударился бестолковкой, что она по сей день у тебя не соображает? Неужто и сейчас ты не находишь в произошедших событиях знака свыше? Два ранения с разницей в два дня – это не шутки! Я почти уверен, что идёт охота на тебя… Боюсь предположить, что может случиться послезавтра? Послушай заслуженного 'дедушку' российской армии, – сказал Генка, указав пальцем на потолок и закатив глаза за веки, будто что-то видел сквозь них, сквозь скаты барачной палатки, бетонное перекрытие и даже стратосферу, – какой божественный посыл во всём этом я вижу… Думаю, в первый раз, когда ты башкой КПВТ погнул, Господь Бог тебя, так сказать, предупредил: мол, Егор, притормози, остановись, подумай, что и зачем ты делаешь. А во второй раз – осознав, что ты упрямый и думать не хочешь, он буквально остановил тебя, – вложив оружие в чужие руки и подстрелив тебе ногу… Но ты, и – этого не понял!

Вид у Егора был такой, будто он хотел совершить ритуальное убийство и съесть из груди Кривицкого сердце.

– Что? Задумался наконец?

Между бровей Егора залегла упрямая морщина.

– Да. Задумался. Вот, лежу и думаю, не пора ли сообщить майору Хлебову, что старшего прапорщика Кривицкого требуется поставить на учёт у психиатра? Кончай ты, Ген, эту свою психологию!

– И это говорит мне тот, кто пять минут назад про сглаз заливал?

– Это я так сказал, – к слову.

За спиной Кривицкого поднялся Стеклов. Перевернулся на кровати в вертикальное положение, свесил ноги, упёрся руками для равновесия и какое-то время сидел с закрытыми глазами. Затем раскрыл их и заморгал каждым попеременно, стараясь расклеить, будто на оба глаза не хватало силы – знакомое многим ощущение полной слепоты, когда, как ни стараешься растопырить глаза, ничего, кроме глубокого мрака, не видишь.

– Вы чего тут? – спросил он, зевнув кислыми щами.

– А где нам быть? – оглянулся Генка.

– Утро ужо? – зевнул он снова.

– Не совсем.

– А что?

– Вечер пятницы.

С дурным видом Стеклов откинулся на подушку и, растопырив большие глаза, стал слушать разговор, словно ребенок, которому рассказывали никогда не надоедающую сказку.

– Ладно, – сказал Кривицкий. – Крышевского видел? Поговорили? Что он сказал?

– Видел. Говорил. Отговорил он меня…

– Как так-то?

– Да вот так! Наговорил мне на целую лекцию: ты, Егор, командир, а это значит, – отвечаешь… должен… обязан… в бою смены нет… и тому подобные коммунистические лозунги.

– И что ты намерен делать теперь?

– Намерен заслужить орден 'Мужество'.