Мины на снегу (Книга первая)

На зубах что–то мешало, щепка или леска, или что–то похуже, похожее на рыбью кость. Он сплюнул, но лишь сильнее разодрал язык. Из открытого рта потекла алая кровь.

– Гвоздь, что ли? – первое, что пришло Бису в голову. – Нет, не он. Но это металл… Заноза? – инородный предмет неприятно захрустел на зубах. – Осколок, блин? Или стружка? – нащупал он языком.

Ей оказалась стальная лучина, вонзённая Егору в щеку и крепко впившаяся рваными кромками в плоть.

– Чертова железяка! – скрежетнул он зубами, нащупал тонкое тело осколка и, изловчившись непослушными пальцами, вытянул его из щеки. – Вот же, дрянь! Сука! – сплюнул он кровью, осмотрел отколовшийся кусок фугаса, едва его не убивший, и за ненадобностью отбросил в сторону.

Снова оказавшись на четвереньках Бис успел заметить разбегающимися глазами промелькнувшие мимо солдатские берцы, выросшие до размеров размытой фигуры, переметнувшейся через дорогу. Во что бы то ни стало требовалось подняться на ноги, но там наверху его мотало из стороны в сторону как тонкую рябину, а внизу поглощал зыбкий и неустойчивый мир, в котором вязли пальцы и казалось вот-вот перевернётся вверх дном и накроет с головой. Резкий прилив тошноты и рвоты задушил с новой силой, в результате на земле оказалась недавно съеденная яичница.

– Где моя рация? – Егор под действием самых низменных инстинктов и чувств, некрепко стоя даже на четвереньках отправился на поиски мобильных средств связи, перебирая по земле заплетающимися руками и такими же ватными ногами.

Сапёры и бойцы прикрытия во главе с прапорщиком Крутием последовали за противником в глубину частного сектора, откуда совсем недавно припомнил Бис, – буквально вчера вспомнил он наконец, – прилетела граната ручного противотанкового гранатомёта.

– Стойте, какого чёрта вы делаете? – что было сил прокричал Егор им вслед, но в действительности его жалкие слова прозвучали невнятным набором звуков, во время извержения которых на губах пузырилась кровь.

Заметив врезавшийся в него БТР и копошащегося в люке водителя, Егор зловеще улыбнулся, насилу поднялся, с трудом удерживая равновесие, и поплёлся к технике, а поравнявшись, пошатнулся будто его остановил кто ладонью в грудь и спустя мгновение рухнул без чувств.

– Товарищ старший?.. – выглянул водитель с перебитым носом, потеряв из виду минного офицера, секунду назад направлявшегося к нему. – Товарищ лейтенант?

Не в первый раз лёжа на земле Бис странно вздрогнул, пошевелив развалившимися по сторонам непослушными ногами как если бы его ударило высоким напряжением или невидимой молнией и вытянул руку вверх.

– Убью, суку! – прохрипел он.

Водитель приосанился и пропал в створе. Только этого ему не хватало, подумал он. Он и так едва не убился, потому что наблюдая за дорогой поверх смотрового бронеокна, в момент аварии разбил лицо о кромку посадочного люка и сейчас на переносице его зияла глубокая кровоточащая рана как от удара горской сабли. Некоторое время старший лейтенант ничего не делал, сидел на земле, смотрел на свои руки, не в силах удержать в привычном положении головы, затем снова попытался подняться. Так и воевал битых пять минут с равновесием. Но уличить старлея в слабости было нельзя. В конце концов поднявшись, он забрался на броню, обогнул безмолвный и холодный ствол башенного пулемёта, почему-то направленного в противоположную от происходящего сражения сторону, снова сплюнул кровью на землю, тяжело склонился над водительским люком, ухватившись для устойчивости одной рукой за край и богатырски замахнулся другой, чтобы ударить солдата в лицо, но тот неожиданно отступил, опрокинув спинку кресла назад, тем самым провалив низкоскоростной и неловкий выпад офицера, в результате которого Бис неудачно ударился головой о броню, снова впав в обморок, вися в открытом проёме.

Всё последующее Бис запомнил фрагментами изредка открывая воспалённые глаза: жилое пространство водителя–механика, жаркие места десантного отсека, холодный простор в ногах наводчика спаренных пулемётов, узкое пространство командирского места и наконец белый свет в конце тоннеля, льющийся в открытый люк, который Егор принял за ослепительный свет среди кучевых облаков. Запомнил и этих мятежных чертей, чумазых, облитых райским светом, что затащили его сюда, но на границе сознания Егору было всё равно до происходящего.

Старший прапорщик Крутий приняв командование дозором, эвакуировал раненного офицера в медицинский пункт бригады, где Егора внимательно осмотрели и обработали кровоточащие раны. По жалобе на боль в шее методом пальпации обнаружили незначительные функциональные отклонения и диагностировали сотрясение головного мозга, не распознав подвывих шейного отдела позвоночника, что позволяло сделать исключительно рентгенологическое исследование. Разглядеть подвывих атланта, который часто оставался нераспознанным, можно было только на функциональных снимках в четырёх стандартных проекциях, обязательно в боковой – со сгибанием и разгибанием головы и прямой – через открытый рот. Но Егор от госпитализации наотрез отказался и от стационара тоже. Шею офицера заковали в жёсткий бандаж и отпустили в расположение роты. На долечивание. В качестве терапии в оба кармана напихали блистеры с разноцветными таблетками и наказали порядок приема, предупредив о неукоснительном выполнении всех назначений, напомнив, что спасение раненного, дело рук самого раненного. Правда на уколы обещали направлять медицинскую сестру три раза в день – утром, в обед и вечером. По причине отсутствия в полевом медпункте части необходимых средств диагностики, отказа раненного от госпитализации вследствие как казалось на первый взгляд несерьёзности травм и последствий подрыва, которые несомненно меркли на фоне тех, что порой случались, Егора доставили в расположение роты и уложили в постель. Ранения вроде сотрясения головного мозга, акустических травм и травм позвоночника, контузии тела или его обширных участков и внутренних органов нередко игнорировались и самими больными, несмотря на наблюдавшийся при таких травмах накопительный эффект, приводивший к серьёзным последствиям в более поздний период, в будущем, но заглядывать в будущее на войне или гадать было не принято. Война всегда была местом, где происходило полное игнорирование всего, где подобные заболевания переносили на ногах, сопровождая словами: 'Это спецназ, детка!' и 'Бегом, марш!' километров эдак на двенадцать, словно в спецназе наперекор школе учили считать с этой цифры и выживать после этой изнурительной дистанции, с которой всё только начиналось.

До ужина Бис безмятежно проспал на обезболивающих, а когда их действие угасло, очнулся от острой боли в шее, которую растревожил в беспамятстве, переворачиваясь со спины набок.

Отказавшись от ужина Егор остался в постели и одиночестве, но грустить пришлось недолго, вскоре на пороге появились военврач Николаев и медсестра Наталья Шнеур. Вместе они принялись кружить вокруг больного. Он молча потрогал лоб. Она без слов стащила штаны и ввела в ягодицу шприц с иглой и лекарством.

– Это должно помочь, – сказала она.

Егор ничего не ответил, лёжа на одной стороне.

– Как себя чувствуешь? – спросил Николаев.

– Плохо, – честно признался Бис.

Вместе они присели на соседнюю койку. Он сунул Егору под мышку градусник. Она принялась измерять давление.

– Поправишься, даже не сомневайся, – сказал Дмитрий. – Надо только отлежаться. А для этого постарайся реже вставать, постельный режим соблюдать. К нам заходил начальник штаба перед ужином, справлялся о тебе, мы ему всё что нужно сказали, так что лежи, напрасно не беспокойся. Зря ты не остался в лазарете, был бы под присмотром.

– Это не обязательно. Само пройдёт, – сказал сиплым голосом Бис.

– Само ничего не проходит!

Николаев похлопал Егора по плечу. Наташа поправила одеяло.

– Завтра утром приду, – сказала Шнеур. – Во сколько проснёшься?

Егор задумался, будто наутро у него было расписание из неотложных дел.

– Как обычно, – стушевался он. – Часа в четыре.

– Хорошо, – сказала Наталья, – приду в восемь.

– Поправляйся, – сказал Николаев.

Они вместе поднялись и друг за другом вышли.

Егор мучительно вздохнул, размышляя над тем, что начштаба заходил в медпункт не потому, что волновался за старшего лейтенанта, а совсем по другому поводу. Там Наталья Робертовна угощала его крепким чаем из фарфоровой чашки с блюдцем на белоснежной скатерти. Оказаться рядом с такой женщиной посреди хаоса войны всё равно что попасть в оазис посреди бесплодной пустыни… Не успел Бис подумать о запретном грехе, как в палатку вошёл начштаба в сопровождении старшего прапорщика Кривицкого. Снаружи они шумно спорили, будто обсуждая польское происхождение друг друга и искали общих родственников в окрестностях Варшавы, а на пороге замолкли. Крышевский, сотрясая палатку тяжёлыми шагами, особенно насторожил Биса.

– Как самочувствие? – спросил он.

– Нормально, товарищ подполковник, – расхрабрился Егор, неожиданно для самого себя заёрзав в постели, словно собирался вскочить, замереть по команде 'Смирно!' и звонко доложить 'Жить буду!' – но со словами справился плохо, подняться не смог, смутился, стесняясь своего положения, и натянул одеяло до подбородка, будто так было велено правилами больничного режима.

– В госпиталь едешь? – спросил Крышевский, присев на место, где некоторое время назад сидела медсестра Шнеур.

– Наверное, нет… – нетвердо решил Егор. – Бровь сшили. Осколки из плеча и шеи достали. Пожалуй, здесь отлежусь. Дома ведь, говорят, и стены помогают… – скосил он припухшие глаза на стену за спиной, где висела фотография жены с маленьким сыном на руках. Припухшее и вместе с тем доброе лицо старшего лейтенанта озарила глупая улыбка.

– Хорошо, отлёживайся, – сказал начштаба, прервав полные светлости мысли Егора. – Времени у тебя, – до утра.

От изумления Егор открыл рот, изо всех сил стараясь подняться, но не сладил, словно бандаж его удерживал в постели против воли. Единственное, с чем он справился, так это сдержал эмоции на бледном лице.

– К несчастью замены тебе нет и в ближайшее время не ожидается. Капитан Лютнев, вроде как болен, от выезда отказался.

'Вот же сука трусливая!' – сощурил глаз старший лейтенант.

– Кошелев и Матвеев в отгулах после выполнения служебно-боевых задач. Кубриков только сменился. У нас есть ты и Кривицкий. Согласно директивы к разведке допускаются исключительно офицеры-сапёры, а у нас по второму маршруту вообще прапорщик гуляет, – с видом глубокой озабоченности доложил Крышевский о пугающей перспективе и тяжёлом кадровом дефиците.

'Вот как это теперь называется? – зыркнул Бис, нахмурив брови. – Гуляет, значит?'

– Подполковник Виноградов пока на пути в бригаду.

Бис вывернул глаза от удивления.

– Новый начальник инженерной службы, – пояснил Крышевский, – академик. Но ты на него не рассчитывай, он поменяет Кривицкого… Дело смертельно опасное, – продолжил начштаба, глядя на молчуна, – кого ни отправь, окромя сапёра, чревато потерями. Сам знаешь, подрывы носят почти ежедневный характер.

'Тоже мне новость! – снова удержался от комментария Бис, едва не выпрыгнув от негодования из кровати. – Будто это не я сегодня подорвался на фугасе, а кто–то другой! Ещё про сложную оперативную обстановку расскажите!' – ёрзал он от нетерпения.

– Да, что я тебе рассказываю? – сказал Крышевский, будто заметил немое бурлящее возмущение старлея. – Сам видишь. Обстановка сложная, – вздохнул он. – В прошлом месяце на одном фугасе капитан Кубриков разом потерял троих.

Егор опустил глаза, не разделяя слова начштаба.

'Ни при чём тут Кубриков… – мысленно перечил Бис подполковнику. – Командира группы прикрытия вините!'

– В Группировке выразились ясно – гибель на фугасе одного человека, сапёра, можно считать единственным допустимым, но безусловно нежелательным результатом, – закончил свою речь начштаба.

Егор поднял мутные глаза: подполковник Крышевский лукавил. Его слова являлись страшной аксиомой современной военной стратегии выпестованной штабом Объединённой группировки войск на Кавказе и доведённой до всего личного состава в итоговом донесения уходящего года. То, которое Бис основательно изучил. Это был объемный официальный фолиант размером в половину стандартизованного размера листа, исполненный на бумаге цвета слоновой кости, что неоспоримо придавало ему особенный вид и статусность, где на двух десятках страниц излагалось о положении и состоянии войск Группировки, о численности и характере действий противника, главным образом сосредоточенного на ведении минно-партизанской войны в первый зимний месяц. Приведённый анализ Егор кропотливо перенёс на карту минной обстановки условными знаками военной топографической науки. Но, что впечатлило его сильнее фронтовой сводки, так это крайне безжалостный и бесчеловечный тезис обезличивший пыльных оловянных солдат стоящих длинной мертвой шеренгой на одиннадцати тысячах кладбищах и сотнями крестов у обочин чеченских дорог, сформулированный чудовищно неосторожными словами: 'считать отличным показателем'.

– Ну, что скажешь? – прервал мысли Биса начальник штаба. – Сможешь возглавить завтра дозор?

– Так точно, – собрал все силы для ответа Егор.

Крышевский положил широкую ладонь на плечо Биса, поднялся и, широко шагая, отправился к выходу, наклонился, чтобы не удариться головой о притолоку и вышел наружу.

– Вот ты баран? – сказал Кривицкий, упав на свою койку, когда начштаба скрылся из виду.

– Почему баран? – спросил Бис, нисколько не обидевшись. – Немного упрямый, только и всего.

– Как ты завтра пойдёшь вообще? Ты себя в зеркале видел?

– Не знаю, не видел, – поморщился Бис, свыкаясь с ограничениями 'ошейника'. – Утро вечера мудренее. Лучше отправь посыльного за Крутием. Хочу услышать его рассказ о том, что вообще сегодня приключилось.

Старший прапорщик Юра Крутий не заставил себя ждать.

– Ну ты как, синоптик? – заулыбался он с порога.

– Нормально, – признался Бис, что не очень соответствовало действительности.

– Какое давление ртутного столба ощущаешь? Дождь или снег ожидаются в ближайшие деньки?

– Что–то я никак в толк не возьму, это шутки у тебя такие?

– Ну, конечно, шутки, – уселся Юра рядом с Кривицким на постель.

– Расскажешь, что на рынке произошло? – скосил Егор глаза, из-за мешающего бандажа. – Ни черта не помню. Не складывается у меня картина произошедшего и всё тут.

– Случается порой такое, что иногда на голову не натянешь. Кофе нальёте со сгущёнкой, расскажу, – назначил Крутий цену за информацию.

– Ты не на базаре, чтобы торговаться. Может, булок с повидлом тебе ещё раздобыть? – возмутился Егор.

– Было бы неплохо, только я знаю, что у вас их нет. Так что кофе будет достаточно. Со сгущёнкой!

Кривицкий поднялся и направился за чайником и кружками. Бис жалобно смотрел на Крутия, как смотрят четвероногие 'бойцы' Стеклова из ошейника выпрашивая любимое лакомство.

– Да не смотри так, – улыбнулся Юра.

– Рассказывай, что видел, – грозно сказал Бис, отвергая своё жалкое состояние.

– В том то и дело, Егор, что ничего я толком не видел. По сторонам в эту минуту смотрел, чтобы как вчера из гранатомёта не шарахнули. И вдруг впереди на обочине взрыв, там, где секунду назад твой БТР был. Гляжу, а уже всё чёрным дымом заволокло и земля сверху посыпалась, – взглянул Крутий на Кривицкого с чайником. – Короче, всё, как Генка любит говорить…

– Это как? 'Всё загадочно', что ли? – уточнил Кривицкий, фрикативно гэкая.

– Ну да, – согласился Крутий, кивая: всё загадочно. Мы через задымлённый участок полетели и в вдруг, – бац! Все посыпались с брони как зелёный горох и понеслась стрекотня.

– Зачем людей в переулок повёл, ты же выступал против этого?

– Зачем с БТРа нырял?

– Я нырял? Ты своей 'коробкой' меня сбил, – возмущённо сказал Егор. – По твоей вине я метров восемь летел! Едва шею не свернул. Вот какую штуку вынужден носить неудобную.

– Бог с тобой, какие восемь метров? Никуда ты не летел. Свалился камнем, только и всего.

– Я себя метрах в восьми от твоего БТРа нашёл! Головой в луже ледяной!

– Притормози, не так это было. Ты свалился, а БТР откатился подальше, чтобы ты в ногах не мешался, – озарилось лицо Крутия.

Егор был в ярости от его счастливой улыбки, а Юрий притворяясь, что не замечает этого, продолжал потешаться над больным.

– Смейся, смейся… Вот поправлюсь – устрою тебе…

– Ладно, прости! Не хотел по такому поводу шутить. На самом деле пойти в проулок было первым, что пришло в голову. Не знаю почему. Может потому, что днём ранее ты сделал то же самое.

'Первое, что приходит в голову в нестандартных ситуациях нередко оказывается самым верным решением, – покрутил в голове Егор, не перебивая Юрия, – при этом противник мог использовать этот тезис как уловку для нанесения последующего сокрушительного удара на контрвыпад… Безусловно, он мог этого и не делать, если бы был глуп, но я-то знаю, что он не такой, противник хитёр и опасен…'

– Ну, а что в проулке? – спросил Егор.

– Да ничего. Пусто. Никто по нам огонь не открыл. Думаю, что и не думал. Весь огонь был наш, заградительный. Подрывник, сука, одиночка, наверняка наблюдал за нами из какой–нибудь дыры, только не из той, куда мы 'священного огня' отгрузили. Он вообще мог оказаться позади нас и посмеиваться, пока мы гонялись за ним как за привидением.

– Что было дальше?

– Дальше сняли твоё 'бездыханное' тело с брони и отвезли в лазарет.

– Ясно.

– А правду водила говорит, что ты хотел его избить? – спросил Юрий.

– Да, – не раздумывая, признался Егор.

– Зачем?

– Сам не знаю… Бес попутал…

– 'Бес попутал' сказал Бис – это смешно…

– Ага. Смешно. Думаешь, мне стоит извиниться?

– Нет. Этого не требуется. Думаю, он всё понимает. К тому же ущерба не было.

Бис успокоился.

– Не кажется тебе, что выстрел из РПГ вчера мог быть прелюдией к подрыву сегодня?

– Для чего? – удивился Крутий.

Егор вздёрнул плечами и снова скривился от боли.

– Смирно лежи, – сказал Кривицкий.

– Ну, хотя бы для того, чтобы посмотреть, как мы будем действовать: займём оборону, откатимся назад или будем преследовать? – предположил Егор. – Могло случиться так, что именно в этом месте, где был фугас, мы бы заняли позиции для отражения очередного обстрела? Всего один выстрел, чтобы вскрыть нашу тактику действий и в другой раз удержать нас на этой точке.

– Блин, не скажи ты сейчас, я бы даже не подумал о таком!

– Или боевики могли решить, что так мы будем внимательнее следить за проулками на левой стороне улицы и не заметим фугас на обочине справа, как думаешь?

– Могли решить, – представил Крутий.

– А могли заминировать проулок и ещё раз долбануть из гранатомёта? – спросил Кривицкий. – Рассчитывая на то, что вы снова сунетесь преследовать.

– Хорошая мысль, однако, Гена, – согласился Егор. – Поставить фугас на подступах к проулку на случай преследования – как нефиг делать.

Крутия подобные размышления не забавляли.

– Кто завтра на маршруте вместо тебя? – сменил он тему разговора в одностороннем порядке.

– А ты угадай с одного раза?

Крутий посмотрел на обоих.

– Ты, наверное, кто ж ещё? – сказал он. – Больше некому.

– Крышевский приказал поправиться к утру, – одной фразой передал Бис суть разговора с начштаба.

– Они там в штабе охуели в конец?!

– Ты же сам согласился? – обличил Генка Егора, отхлебнув крепкий напиток из кружки. – Нечего из себя теперь жертву строить?

– А что мне оставалось, когда начштаба у моей кровати как носорог пыхтел?

– Ладно, не горячись, прорвёмся. – Крутий допил остывший кофе и поставил кружку на прикроватную тумбу. – За то, что не помог сразу, прости. Я со стороны водилы сидел, не видел, что тебя оставили без сознания. Всё быстро случилось. Все попадали с брони и бросились отражать нападение. Это я так брякнул, что ты с БТРа нырнул, шутки ради. Сейчас же можно шутить, когда обошлось?

– Конечно, можно. Не парься.

– Выздоравливай. И спасибо за кофе.

– До завтра, – простился Егор.

Голова шла кругом и всё же Егор уснул, продолжая слышать голос Крышевского, будто проигрываемый на граммофоне как редкая звукозапись, что скрипнув на изломе снова и снова воспроизводила один и тот же фрагмент, на фоне которого он слышал разрывы фугасов, крики и автоматную трескотню:

'Подрыв одного сапёра на фугасе – единственный допустимый результат!'

Наутро тело Егора страшно болело. Боль растекалась по рукам и ногам, будто он упал с балкона высотного дома, но нокаутирующему удару оземь препятствовали многочисленные конструкции с верёвками для сушки белья. Егор не мог держать голову высоко как раньше и пройдя через толпу расступающихся и козыряющих разведчиков, отправился в медпункт бригады, расположенный неподалёку от места построения дозоров. По приказу начальника штаба инженерная разведка должна была начаться после того, как военврач Дмитрий Николаев осмотрит Биса перед выходом.

– Как же так? – ничего не понимала Наталья Шнеур. – Дима, ты должен что-то сделать!

– Наталья Робертовна, я делаю.

– Нет! Ты должен это остановить! Ну как он такой пойдёт?

– Вы сделали ему укол?

– Сделала.

– Вот и идите. Дайте мне выполнить мою работу.

Наталья замолчала, оскорблённо посмотрела на Николаева и вышла. Дмитрий удалил полужёсткий ортез, осмотрел шею Егора, проверил рефлексы, приладил бандаж выемкой под подбородком и, застегнув сзади на липучки, неожиданно сказал:

– Одна арабская мудрость гласит, что победа говорит о человеке что он может, а победа над собой говорит чего он стоит.

Егор нахмурился.

– Как давно ты арабскими поговорками заинтересовался? – спросил он.

– Врага нужно знать, – совершенно серьёзно сказал Николаев.

– А… Ну, да… Точно… – выдал в ответ Егор.

– Ладно, мы свою работу сделали, – многообещающе заявил Дмитрий. – Сделай и ты свою хорошо.

– Сделай работу хорошо? – переспросил Егор, состроив гримасу. – Это что, клятва Гиппократа? Или это девиз медроты?

– Ага, – улыбнулся Николаев, – девиз.

Егор шагал по дороге осторожно, как по минному полю, и совсем не потому что боялся очередного подрыва, а потому что каждый шаг приносил ему страдания. Стеклов шёл рядом с сочувствующим видом. Узнав накануне о том, что Егору предстоит возглавить разведку в его состоянии, Владимир из солидарности решил поддержать брата по оружию и ремеслу и отправился с ним. Тем же вечером после посещения сапёрной роты начштаба Крышевский вместе с полковником Стержневым решили, что вместо группы старшего прапорщика Крутия пойдёт группа войсковых разведчиков младшего сержанта Бондаренко, которого Бис встретил на месте построения дозоров ранним утром, следуя в медпункт на осмотр. Задача Бондаренко была осмотреться на местности и выдать рекомендации. Правда, какими должны были быть рекомендации от Бондаренко, Бис не понимал: вряд ли Иван знал сапёрное дело лучше Егора. И всё же Егор считался с его мнением, ведь Бондаренко пусть и был младшим сержантом контрактником, за плечами имел немалый боевой опыт, много лет был командиром головного дозора, а это – кому известно, что за орган разведки – вселяло надежду. Кроме того Иван принадлежал к элите спецназа, был заслуженным обладателем крапового берета.

– Ну что, пацанчики, по пятьдесят? – подоспел Бондаренко.

Он сплюнул на ладони, растёр, и достал из-за ворота бутылку водки.

– Натощак пить не стану, – сурово взглянул Бис. – Не могу пить в пять утра, – пояснил он.

– Ну, как знаешь. Кто ещё не будет, в сторону.

– А закусить взял? – спросил Стеклов.

– Закуска градус крадёт, – ответил Иван. – С вечера надо было хорошенько поесть.

Глядя на счастливые лица, Егор передумал.

– К чёрту всё! Имею право себя не беречь, – сказал он. – Хуже чем есть уже быть не может.

– Вот это по–нашему! – сказал Бондаренко, протянув пластиковый стакан.

Егор выпил, что называется без удовольствия. Выждал время. Спустя которое по его оценке должен был ощутить облегчение или прилив сил. Решив, что это будет нечто схожее с большой штормовой волной, как на картине Айвазовского 'Девятый вал', где люди тоже в исключительных обстоятельствах и на обломке мачты балансировали между жизнью и смертью. Однако ни того, ни другого не наступило. Напротив страшно разболелась голова. В угнетённых чувствах Егор преодолел дистанцию от девятой заставы Панина до заставы Султанова. В спутанных мыслях снова вернулся к 'девятке' на перекрёстке Хмельницкого и Маяковского. По его команде сапёры спешились, выстроились в боевой порядок и принялись за работу. Сам он свернул направо за крепкий красный дом и там, где посреди широкой прямой улицы открывался придорожный базар, обогнув его, прошёл по задворкам, никого не встретив, не заметив ничего подозрительного. Вскоре он миновал первый проулок, на углу которого был небольшой магазинчик и направился в сторону автомойки, поравнявшись с местом вчерашнего подрыва, которое с безразличием прошёл мимо.