Мины на снегу (Книга первая)

– Оружия нет. Документ есть, – сказал он вполне доходчиво.

– Зачем остановился? – угрожая автоматом, спросил Бис, стараясь следовать хоть каким–то мерам предосторожности и держась на уровне передней стойки транспорта. – Что за свёрток выбросил на обочину?

Водитель смутился.

– Медленно выходим из машины! – приказал Бис. – Так, чтобы я видел руки!

В эту минуту из кустов, откуда вышел старший лейтенант, появился рядовой Гузенко в готовности открыть огонь, но совершенно растерянного вида. Позади легковушки подоспел сапёр Фёдоров, за ними кинолог Ульбашев и прапорщик Стеклов.

– Смотри, чтобы под ноги незаметно не выкатили гранату, – предупредил командир Гузенко.

– Так точно, – ответил солдат.

– И чтоб ничего по собственной инициативе, понял?

– Так точно, – кивнул Гузенко.

– Володя, внимательно! Они что–то скинули на обочину. Досмотри второго.

Стеклов принялся ощупывать складки одежды щуплого пассажира, в то время как Бис обыскал водителя. По ряду признаков оба чеченца могли быть потенциальными противниками и в то же время оба могли ими не быть.

– Что в свёртке? – Бис ткнул автоматом в спину водителя.

Чеченец болезненно сжался.

– Что в свёртке, спрашиваю? Руки держи на машине!

– У меня есть документ.

– Мне в хуй не упёрся твой новенький паспорт! Знаю, как вы их получаете!

– Ульбашев, примени пса, – приказал Стеклов.

– Ищи, Гром. Ищи, – негромко приказал кинолог.

Собака минно–розыскной службы принялась обнюхивать землю вокруг, неторопливо подбираясь к свёртку. Биса по–прежнему удивляла устойчивая психика собак на войне. Казалось, они воспринимали поиск мин не как ответственную работу, а как увлекательную игру, за которую полагалась награда в виде любимого лакомства или игрушки из каната. Он познакомился с минно–розыскными собаками недавно и было непривычно видеть, что собаки за работой не реагируют на внешние раздражители будь то запах тушёнки или очень громкие звуки. Гром обнюхал свёрток, фыркнул и вернулся к хозяину.

– Товарищ старший прапорщик, чисто, – доложил Ульбашев.

– Гудзон, досмотри свёрток, – приказал Бис.

Солдат перевёл автомат за спину, вооружился сапёрным щупом и исчез ненадолго за машиной.

– Тьфу, блядь! – вскочил он на ноги, размахивая руками, будто угодил в пчелиный улей и теперь отбивался от атаки насекомых.

– Что там? – спросил старший лейтенант.

– Сука! Там отрезанная собачья голова, – доложил Гузенко.

– Зачем она здесь? –переключился молодой офицер на чеченца, снова ткнув его стволом в бок.

– Я не знаю!

– Врёшь, сука! – коротко ударилБис водителя прикладом по ноге.

– Мне дали свёрток и сказали, чтобы я оставил его здесь, у дороги.

– Зачем?

– Не знаю.

– Кто тебе приказал это сделать?

– Не знаю. Они поджидали меня у дома. Сказали так сделать, если не хочу проблем.

– Открывай багажник! – отступил старший лейтенант на два шага. – Руки держи на виду!

Водитель приставными шагами отправился к багажнику в обход машины, держа руки на крыше. Егор двигался справа на расстоянии – метр или полтора. Мужчина распахнул отделение багажа.

– В сторону, – прозвучала очередная команда.

Вытянув шею, старший лейтенант задрал голову как можно выше и заглянул внутрь, пытаясь разглядеть содержимое.

– Бери предметы по одному левой рукой и клади их друг за другом на землю, – снова приказал офицер, внимательно наблюдая за водителем и его вазомоторными реакциями. Егор был настолько сосредоточен этим занятием, что не заметил, как неподалёку остановилась машина и из неё вышли трое. Одета троица была как военизированные волонтёры в зоне боевых действий или партизаны, когда гражданская одежда на человеке преобладала над военной или её предметы и детали выдавали их ярко выраженную принадлежность. Но это было не всё. Их выдавала походка, особая осмотрительность и осторожность.

– Товарищ старший лейтенант! – окликнул Биса сапёр Фёдоров, заметив посторонних.

– Привет, парни! – сказал тот, что подошёл первым в сопровождении автоматчиков.

Егор оглянулся.

Это был мужчина крепкого телосложения с лицом молодого Жан Клод Ван Дамма. Егор на мгновение оцепенел от такого поразительного сходства. Он был одет в засаленные спереди на бёдрах джинсы, короткую куртку на синтепоне, примятую в тех местах, где обычно прилегают лямки разгрузочного жилета. Обут он был в чёрные ботинки. На голове вязаная шапка с отворотом, отверни которую наверняка оказалась бы с прорезями для глаз и быть может рта.

Ещё двоих Егор разглядеть не успел. Заметил только краем глаза, что тот, что справа был высоким и невероятно худым, и, показалось, с трудом держался на своих двоих, будто вот–вот рухнет 'Ван Дамму' под ноги, точно сломанная стремянка.

– Кого задержали? – кивнул двойник бельгийца.

– Кто такие? – спросил Бис в ответ.

– Свои, – не раздумывая, сказал Ван Дамм.

– Свои на базе сидят, не шастают. Ждут, когда дороги проверим.

– Так вы, сапёры? – догадался Ван Дамм. – А мы, офицеры комендатуры Ленинского района.

– Ясно, – Бис смерил троицу внимательным взглядом. – Принимайте тогда.

– Что случилось?

– Эти двое подъехали сюда на машине, выбросили на обочину свёрток. Что в нём не признались. Говорили, что сами не знали. Мы решили отнестись к нему как к фугасу. Расколдовали. Оказалось, что внутри отрезанная голова собаки.

– Собачья башка?

– Да. Лежит в свёртке.

– Живодёры? Или сатанисты?

– Этого не знаем. Допросы – не наша специализация.

– Можем доставить в отдел, – предложил офицер–волонтёр, по всей видимости, старший группы.

– Не возражаю, – согласился старлей.

– Витя, прыгай в их тачку, поедешь за нами, – распорядился Ван Дамм, коснувшись предплечья того, что стоял слева.

Только сейчас Егор разглядел третьего. На вид ему было около тридцати, может быть, немного больше или немного меньше. Среднего роста, среднего телосложения. Всё в нём казалось средним: вязанная шапка, сдвинутая на затылок обнажала на лбу слипшиеся волосы средней длины, небольшие и немаленькие глаза, некрупный нос. Двух– или трехдневная чёрная щетина. Зелёная флисовая рубашка, коричневая тёплая куртка. Разгрузка. Автомат Калашникова складной укороченный. Чёрные военные брюки, какие носили танкисты. Кожаные ботинки на молнии, потёртые и потрескавшиеся, заляпанные отвердевшей грязью.

– Где ключи? – зыркнул он.

– В замке, – выпятив подбородок, признался водитель.

– Одевай на головорезов браслеты и сажай их в 'Уазик'. Едем, – приказал Ван Дамм долговязому. – И эту… как его… голову не забудь, – кивнул он на свёрток. – Давай, пацаны, удачи! – пожелал он сапёрам.

– Взаимно, – ответил Бис.

Когда обе машины скрылись из виду, свернув на ближайшем перекрёстке направо, Бис бросил взгляд назад, на солдат, укрывшихся по обе стороны дороги. Жадными глазами они смотрели на командира дозора, ожидая его команды.

– По местам! – подал команду Бис, наблюдая, как отовсюду повыскакивали солдаты, занимая места в боевом порядке.

– Какие мысли по такому случаю? – спросил Владимир, оказавшись рядом с Егором. – Что означает голова собаки?

– Это предупреждение. Нас обещают убить, как собаку… или ещё хуже, – сказал Егор.

– Ты правда так думаешь?

– Весь день напролёт. И тебе советую.

– Да я серьёзно между прочим!

– Так я тоже, серьёзней некуда.

Егор вернулся на место, где на широкой полосе твердой как кость земли лежали останки автомобиля и множество других железяк. Он взглянул вдаль, откуда провёл к своим ногам невидимую линию. Взмахом руки подал команду на движение и сделал шаг вперёд.

Примерно на пятьдесят метров тянулась полоса земли, покрытая пожолклой травой, сникшей с наступлением ощутимых холодов. За ней, словно спина дельфина с плавником, из земли показался тротуар, сопровождаемый строем редких деревьев. Прямо перед Егором трава смешивалась с низкорослым кустарником и стелилась к ограждения ещё одной заброшенной территории. Требовалось сделать сорок шагов, чтобы оказаться у покосившихся ворот похожих на решето и заглянуть в подходящее для глаза отверстие выбрав из десятка, а то и сотни похожих друг на друга пробоин и убедиться, что там ничего не происходит, кроме царящего упадка и запустения. Дальше открывался вид на широкий перекрёсток на пути к которому стоял двухэтажный дом с разрушенный до основания стеной, покосившейся крышей и лоджией на втором этаже, удерживаемых незримой силой на тощих железобетонных колоннах. За перекрёстком располагалось четырёхэтажное приземистое здание всё из того же красного кирпича, похожее на один из корпусов Красных казарм Екатерининского дворца в Лефортово, но исполненного не в стиле позднего ампира конца восемнадцатого века, а в современном, какие стояли в пункте постоянной дислокации. Дойдя до Т-образного перекрестка, Егор развернулся. С этого места открывалась прямая как стрела дорога, скрываемая между деревьями и ограждением предприятия, сразу за которым выступали разрушенный стены производственных корпусов. Спустя минуту в этом месте показался головной бронетранспортёр сапёров. Высокая стена, косматые деревья, узкие обочины, никаких кюветов, полоса дорожного движения проходила словно по тоннелю, затем обочины и кюветы появлялись снова, а сама дорога устремлялась дальше вперед, но уже без деревьев. Перекрёсток Маяковского и Старопромысловского шоссе был довольно крупным транспортным узлом. За тоннелем и лесопарком взору открывалось широкое пространство, неприятное, как и вся городская урбаническая среда, посреди которой, будто обугленные пеньки, торчали низкорослые здания, вроде 'Красной казармы' и серого Дома печати, касавшегося плоской крышей тяжёлых облаков.

Мать Мусы Аллагова, Амина, работала в медицинском колледже, возобновившем учебный процесс в полуразрушенном здании с апреля прошлого года. Уборщицы, преподаватели, студенты разгребли разрушенные аудитории, обломки кирпичных стен и деревянных парт, собрали осколки разбитых окон, пепел сожжённых книг и снова уселись за парты. Колледж, где работала Аллагова, располагался на Маяковского. До работы Амина добиралась пешком мимо завода 'Красный молот', Дома печати, через сквер памяти журналистов. Время от времени случалось, что ходила вместе с сапёрами. Правда, после того, как попала с ними под обстрел, обрушившийся вслед за оглушительным взрывом, старалась избегать совместных прогулок, совпадающих по времени, а если не получалось, ходила другим более длинным путём в отличие от сапёров, которые маршрут изменить не могли. Вместе с тем отмечала, что ходить с сапёрами ей было спокойнее. Она не боялась солдат, украдкой разглядывала их, пытаясь понять зачем они здесь и что им нужно от чеченского народа, и не презирала, понимала, – её мужа убила большая авиабомба, а не эти мальчишки, что–то высматривающие на холодной земле.

Здание медколледжа стояло на узкой улочке, идущей параллельно с Маяковского, разделённые друг с другом сквером с фонтаном и прогулочной мощённой аллеей. Колледж располагался в одном ряду со старомодными домами, в конце которого улица как ручей, впадающий в реку, вливалась в проспект Победы. Здесь же стояла первая в Грозном девятиэтажка и дом с башенкой напротив. Первый девятиэтажный дом в Грозном был приметным. Стоял, упираясь в небо как свеча. Местные вспоминали, что до войны на первом этаже располагался салон для новобрачных с большими окнами–витринами. Затем, как и всё здесь, он был разрушен и заброшен. Но сейчас в нём снова зарождалась жизнь. Зрелые мужчины вставляли стёкла, ремонтировали двери, штукатурили фасад. На вопрос 'что здесь будет', незатейливо отвечали – 'столовая'. Жизнь медленно и нерешительно возвращалась в разрушенный город. Неподалёку от дома на широком просторном месте, окружённая клумбой с многолетними цветами стояла трёхфигурная скульптура из куска холодного гранита – чеченец, ингуш и русский, когда-то олицетворявшие нерушимую дружбу народов. В период двух войн памятник пострадал дважды. Прежде он страдал исключительно от острых языков. Как только его не называли, и 'Гикало и два шакала', и 'Два джигита держат бандита'. Но чаще – 'Три дурака', а место – 'площадью трёх дураков'. Все трое от войны потеряли головы, теперь это была безликая глыба мрамора только и всего. Всё, что осталось от былой дружбы, как оказалось, недолговечной. Сразу за монументом располагался опорный пункт из железобетонных блоков и плит, наверное, самый большой из тех, что встречались Бису на городских дорогах. На нём дежурили курганские омоновцы. Считалось, блокпост находился на стратегически важном направлении, ощетинившись, он смотрел чёрными бойницами во все стороны, в том числе на Дом Печати и дом с башенкой. А ещё считалось, что в этом месте сапёрами пройдена половина пути. Пожалуй, самая опасная половина маршрута. При удачном стечение обстоятельств сапёры добирались сюда часам к десяти.

В это же время на плацу пункта временной дислокации состоялось построение личного состава бригады, на котором ни Егора Биса, ни Володи Стеклова, ни Гены Кривицкого не оказалось. К этому времени старший лейтенант Бис привычно двигался по маршруту в районе завода 'Красный молот', а Кривицкий, который по распоряжению начштаба убыл с капитаном Кубриковым для приёма–передачи маршрута разведки, исступлённо любовался улицей Тухачевского с трудом сдерживая вскипевшие разом бешенство и неистощимый восторг от больших разрушений. Засидевшемуся в пункте временной дислокации Кривицкому всё вокруг сейчас казалось невероятно интересным и завораживающим. Он не видел подобного прежде и пребывал в восторженных чувствах, ещё не осознав в полной мере, как оказался в составе инженерно–разведывательного дозора, влачившегося по улицам Грозного и подвергавшегося частым нападениям и подрывам фугасов, и означало, всё равно что в смертельной опасности.

Причин для построения личного состава бригады в пункте дислокации было две. Первая – это традиционное доведение до военнослужащих поступивших в адрес бригады поздравительных телеграмм. Вторая причина – привычная по таким случаям контрольная поверка личного состава подразделений. Как выяснилось, нарушители режима тишины ещё с вечера оказались 'на карандаше' майора Хлебова, однако случаев грубого нарушения дисциплины исполняющим обязанности замполита бригады и по совпадению другом детства старшего прапорщика Кривицкого выявлено не было. Комбриг поблагодарил присутствующих за то, что ночь прошла без нарушений и инцидентов, и поздравил присутствующих с наступившим новым годом, пожелав крепкого здоровья и достижений, не меньше тех, что были сокрыты в красной папке, которой он изредка потрясал в воздухе, наконец соизволив раскрыть.

– Товарищи офицеры и прапорщики, сержанты и солдаты! – сказал он. – Из пункта постоянной дислокации в наш адрес поступила поздравительная телеграмма аналогичного содержания и приказ Командующего внутренними войсками округа о награждении отличившихся офицеров бригады государственными наградами, – комбриг передал папку замполиту, получив в ответ две алые коробки.

– Указом Президента Российской Федерации от 9 августа 2000 года номер 5373: 'За Мужество, отвагу и самоотверженность, проявленные при проведении специальной операции по уничтожению незаконных вооруженных формирований' старший лейтенант Копра Евгений Александрович награжден орденом 'Мужество', – зачитал телеграмму майор Хлебов.

– Старший лейтенант Копра, прибыть для вручения государственной награды, – приказал полковник Слюнев.

– Я! Есть, – звонко ответил Копра и, чеканя шаг, ринулся на комбрига. За три метра до командира он сбавил темп и с приставлением ноги, приложил к головному убору с кокардой защитного цвета руку. – Товарищ полковник, старший лейтенант Копра для награждения прибыл.

Полковник Слюнев приняв доклад, приблизился и закрепил на груди офицера боевой орден.

– Поздравляю! – сказал он. – Молодец! Встать в строй.

Копра развернулся лицом к строю и набрал полные лёгкие воздуха.

– Служу Отечеству! – прокричал он, что было сил и бегом отправился в строй.

– Указом Президента Российской Федерации… – продолжил замполит зачитывать очередную телеграмму, – от 27 июля 2000 года номер 9742: 'За Мужество, отвагу и самоотверженность, проявленные при проведении специальной операции по уничтожению незаконных вооруженных формирований' майор медицинской службы Шумейкин Андрей Михайлович награжден медалью Жукова.

– Майор Шумейкин, прибыть для вручения государственной награды! – огласил комбриг.

По строю прокатилась волна ожидания, но начмед из строя не вышел.

– Майор Шумейкин, ко мне! – громче прежнего произнёс Слюнев. – Медицинская рота, где начмед?

– Похоже, 'погиб' в новогоднем бою, Владимир Леонидович… – пробурчал майор Хлебов, чтобы услышал только Слюнев, которому и без того было известно, что начмед Шумейкин злоупотреблял спиртным. – Подорвался на вино–водочной мине… – продолжил шутить Хлебов.

– Заболел начмед, товарищ полковник! – доложил с места военврач Николаев. – Не может присутствовать!

– Не может?.. – разозлился комбриг, понимая, что Хлебов наверняка прав.

Полковник с минуту думал.

– Мне, по одному месту, что он не может! Не может ходить, несите на носилках! Вперед, за начмедом! – приказал, раскрасневшись Слюнев.

Военврач Николаев повернулся к строю, отправив за начмедом посыльных.

В очередной раз за истекшие сутки майора медицинской службы Шумейкина Андрея Михайловича вынесли из расположения медицинской роты на санитарных носилках. По строю прокатился сдержанный смех. Пострадавшего поднесли к комбригу и опустили к ногам.

– Что случилось, Андрей? – склонился полковник Слюнев, разглядывая распухшую бровь, наспех сшитую капроновыми нитками, чьи концы не были обрезаны и свисали на глаз шторкой.

– Виноват, товарищ полковник, – пробормотал майор Шумейкин. – Так случилось, что связался с дурной компанией.

– И что за компания? – распрямился Слюнев.

– Сапёрная рота, – смущаясь, доложил начмед.

– Опять они? – раздосадовано сказал Слюнев, бросив на строй недобрый взгляд. – Где Бис?

– На разведке, товарищ полковник, – доложил замполит Хлебов.

– А Кубриков?

– Тоже там.

Не найдя что сказать, Слюнев положил медаль Жукова майору на грудь.

– Несите с глаз долой, – приказал он.

– Служу Отечеству, – произнёс Шумейкин.

Егор вышел на аллею и, пройдя половину расстояния до фонтана, остановился на утоптанной полоске земли под деревом. Огляделся, оценил обстановку. Улица была немноголюдной. Впереди он заметил редких прохожих и несколько легковых машин на дороге у блокпоста. За спиной, от Дома печати в сторону колледжа, проскользнула женская фигура в чёрном одеянии. Амина смотрела себе под ноги. В силу традиций для здешних женщин существовало много строгих запретов, в их числе проявление симпатии или интереса к представителям противоположного пола. Смотреть под ноги было условием не только для местных женщин, в похожих условиях трудились и сапёры–разведчики, и вопреки известному тезису о том, что нет никакого смысла искать то, что не рассмотреть, они непрестанно сканировали глазами землю. Солнце уже поднялось высоко и подсвечивало тяжёлые облака из стратосферы, пробиваясь через просветы в них и формируя видимые световые столбы, известные как 'лестница Иакова'. Бис перевёл взгляд на крышу Дома печати, заметив тёмную фигуру, застывшую на самом краю. С некоторых пор она стояла там каждое утро. Стоило Бису заметить тёмного человека, тот приветственно поднимал руку вверх, будто они были знакомы. Поначалу он был озадачен, как 'тёмный' понимал, в какой момент Егор смотрел на него. Но вскоре понял, что тот разглядывал его в бинокль. Бис стал отвечать ему, приветствуя таинственного стража раскрытой ладонью. Это стало для обоих своеобразным ритуалом. В какой–то момент времени Егор всё–таки решил, что жест 'тёмного' соответствовал приветствию и тому, что ночью на этом участке маршрута было тихо и спокойно. Сколько Егор помнил, с появлением таинственного человека здесь не случилось подрывов. Пожалуй, это был самый безопасный участок пути.

Бис поднёс к губам рацию и сообщил дежурному офицеру штаба о выходе к контрольной точке – 'Слива'. Затем переступил через клумбу, прошёл мимо фонтана, сместился влево на аллею и направился к блокпосту. Заметив появление пассажирской 'Газели' с гражданскими перед БТРом сапёров, он придирчиво взглянул на прапорщика Крутия, шедшего позади головной машины. Егор непреложно требовал от него, чтобы его бойцы препятствовали проезду гражданского транспорта, снующего в обе стороны и несущего опасность для сапёров не меньше мин и фугасов. Вдобавок Егор хотел, чтобы водители искали альтернативные маршруты следования и не мешали сапёрам выполнять их непростую работу. Бис прошёл пустой фонтан и здание колледжа, направляясь в сторону первой грозненской девятиэтажки. Он вспомнил, что мастера с натруженными руками, в которых слесарные молотки смотрелись точно игрушечные, говорили о том, что на первом этаже, где был салон для новобрачных скоро будет столовая и захотел проверить. По пути ему встретились женщины, что каждое утро ходили на ближайший водозабор с алюминиевыми бидонами на хозяйственных тележках и мужчины разных возрастов, неспешно бредущие к площади 'трёх дураков' откуда их везли автобусами на работу разбирать руины печально известной своими кровопролитными боями площади 'Минутка'.

Когда-то через площадь проходил рабочий поезд и останавливался всего на одну минуту, а в далёком девяносто первом она носила имя первого секретаря ЦК КПСС Никиты Хрущёва, возвратившего чеченцев и ингушей из депортации. В то же год на площади 'трёх дураков' располагался невольничий рынок, где продавали как скот рабов. Трудно было поверить, что происходило это не в древней Руси и не в девятом веке, а всего лишь девять лет назад. Самыми дешёвыми рабами были русские, проживавшие в самом Грозном и на Чеченской равнине. Спустя пять лет в наложницы угоняли солдатских матерей, разыскивающих в Чечне своих без вести пропавших детей после первой войны, и обманом оказывались в неволе. Почему они принимали этот ужасный выбор, отправлялись искать? Наверное, потому что такой неповоротливый и бездушный организм как Минобороны не мог ничего для них сделать. А ещё, потому что потеря ребенка – страшная штука. Особенно для тех, у кого он был единственным. С самого начала эти женщины вряд ли надеялись, что дети вырастут, станут успешными и подарят им квартиру с видом на Кремль. Но иметь что–то действительно особенное значило для них очень много. В особенности, если ничего другого не было. Следующими из рабов ценились русские строители, что приезжали в Чечню, Ингушетию и Дагестан на заработки. Среди таких рабов, крепких и выносливых, выделяли солдат и офицеров российской Армии. Этих можно было почти не кормить, не жалко убить. За ними в длинной шеренге рабов, которых держали уже не для работы, а ради крупного выкупа стояли крупные бизнесмены, назойливые журналисты или высокопоставленные чиновники, такие как бывший полномочный представитель российского Президента в Чечне Валентин Власов.

Над входом в свадебный салон, который Егор так и представлял в фантазиях с помпезным и вычурным интерьером, теперь красовалась вывеска 'Столовая'. Остановившись под деревом, через огромное стекло витрины он осторожно наблюдал за тем, что происходило внутри. Небольших размеров обеденный зал, аскетичный и неброский, излучал свет свежевыкрашенных стен на фоне серого фасада и представлялся Егору репетиционной театральной сценой с каким–то действием, за которым он наблюдал из темноты пустого партера. Заготовленная еда под раздачу вместо мармитов, хранилась в алюминиевых кастрюлях на линии раздачи. Рядом со стопками глубоких тарелок и стеклянной витриной, где терпеливо дожидались своих поедателей стаканы с кефиром, сметаной и компотом. Время завтрака прошло, в зале было тихо и пусто. Не было очереди и не происходило ничего, что обычно происходит в час пик в кафе и столовых по всему миру, где кипят кастрюли, суетятся повара и официанты, где люди без конца едят и вся жизнь подчинена единственному и естественному мгновению – тому, что происходит сейчас. Егору ещё не приходилось бывать ни в одном ресторане Москвы, не то чтобы мира. Он никогда не был в театре и был убеждён – этому не суждено случится. Таким это казалось несбыточным. Смелые и немного глупые размышления увлекли его от суровой реальности, вернув лишь в тот миг, когда он заметил мужчин, сидевших за столом у окна: рыжие бороды, военная форма, боевая экипировка, оружие у стола. Это были чеченцы. Он уже слышал о чеченцах, что воевали на стороне федералов, но встречал только тех, что были против, и потому к тем, кого никогда не видел, надо было привыкнуть умом. Немного помедлив, Бис решил заглянуть в столовую на обратном пути, после разведки, когда не будет препятствий, чтобы незначительно отклонится от маршрута. Он свернул к дороге у блокпоста омоновцев, у входа в который топтались двое и, засунув руки в карманы, подкидывали ногами комья земли. Оглядевшись, Егор выбрал левую сторону улицы и направился к покосившемуся дому с выбоинами на фасаде от снарядов и крупнокалиберных пуль, съёженному до какого–то неестественного состояния, будто в момент опасности тот пытался уклониться от творившегося хаоса, будучи привязанным к земле крепким фундаментом и кадастровым номером. На другой стороне улицы через дорогу располагались руины заброшенных рабочих площадей. На земле вперемешку лежали панели бывших построек с торчащими из боков ржавыми арматурными проволоками. Из зарослей сухой травы выступали штабели кирпича, навалы песка и щебня. Со стороны казалось, что они располагались в бессмысленном порядке, но с высоты 'Красной казармы' было видно, что груды инертных материалов составляли разбитую в прошлом году глубоко эшелонированную оборону противника. Вспомнив о том, что пришлось пережить прошлой зимой, Егор закурил. Воздух, пропитанный мрачной безысходностью, хотелось затянуть завесой дыма в точности такой же, какую напустили в январе, год назад, вытаскивая с линии огня вражеского снайпера тяжелораненого друга, 'Магу' Велиева. Отбросив окурок, Егор не спеша пошёл по тротуару усеянному обломками. Огромный кусок стены вещим камнем лежал посреди узкой дорожки, являясь давним препятствием на пути. А камни поменьше, вперемешку с битым стеклом и шифером, со временем распинали по сторонам десятки солдатских сапог. Поблизости непролазным буреломом громоздились поваленные и обугленные деревья. Изредка поскрипывая под порывами сильного ветра, они словно люди стонали от боли. С незапамятных времён камни и деревья считались тотемными символами, такими как жертвенный камень и дерево–талисман. Но здесь они были только камнями и только деревьями, ежедневно проверяемые на предмет минирования, и никакая другая информация о них не хранилась так бережно в памяти сапёра, передвигающегося по левому краю проезжей части дороги и осматривающего обочину и прилегающую к ней территорию как эта. Малозаметные изменения в окружающей обстановке или нарушение земляного покрова, появление порой неприметных привычному глазу предметов, будь то окурок сигареты, сгусток слюны с насваем или оттиск тяжёлого ботинка станут для него сигналом к тщательной проверки. Даже появление на земле экскрементов бродячих животных непременно насторожит его. Широкая, многокилометровая дорога. Серьезная, ответственная задача. Опасная, кропотливая работа, которую выполняли два десятка человек и собака. Со стороны могло показаться, будто это рядовая прогулка и солдаты лениво брели по дороге, тыча палками, куда вздумается. А псина, вывесив язык, только и ждала привала. Однако это было не так. Этот передовой отряд, –ертаул или авангард, – во всех смыслах являлся сложноустроенным механизмом, вроде часов, встроенным в этот город и обладающим силой магического оберега и мгновенного гипноза, способный заворожить уличных зевак. Часовой механизм со взведённой пружиной и железной дисциплиной. И каждому его компоненту была отведена роль и ответственность, определена последовательность действий, согласованных по времени, скорости и дистанции. Одни решали свою задачу, другие – свою, обеспечивая первых, насколько это было возможным, защитой. Никто не нарушал тишины, обмениваясь информацией при помощи отчётливых сигналов и простых жестов. Команды голосом подавались сапёрами только при явной угрозе, и командиром – и только по делу.