Мины на снегу (Книга первая)

Скоро в хмуром небе Бис заметил птиц. Они изредка выныривали из облаков и пропадали, словно рыба в перевёрнутом над головой море, по поверхности которого стелился сизый туман. Егор мечтательно представил перспективы, думая над тем, как здорово наверное парить в небе и быть свободным, быть гражданином мира, летая в любые страны и пересекая континенты, удивляясь и радуясь неожиданным открытиям и знакомству с приятными людьми, а не перестрелкам с мятежными бородачами потомками афганских моджахедов в коротких боях в котловине Чеченской равнины.

Скажи Егору раньше, что после кровопролитных боёв за Грозный, в которых ему посчастливилось уцелеть, война не закончится, не будет мира и будет так же нелегко, он бы не поверил своим ушам. Не смог бы и представить такого. Но не теперь, когда он это видел воочию. Правда чувства эти оказались слабее прежних в силу того обстоятельства, что отныне ему было кое–что известно о войне, к которой на разных этапах его жизни – до поступления в военное училище, во время учёбы, и после – относился в соответствии со временем и сопричастности к событиям, считая войну беспощадной борьбой советских людей с фашистской нечистью, отголоском далёкого прошлого; позже – производной и корнем таких слов и их сочетаний, как воинский долг, войска, военная специальность; а вскоре, считая войну своим прямым назначением, желая увидеть и проверить себя в деле, в котором люди умирали молодыми и почитали стариков. Он знал и никогда не забывал о ней, что была абсолютным злом и горем, и в то же время храбростью, овеянной ореолом славы. Эдакое лоскутное одеяло истории из миллионов лиц, их подвига и бессмертия.

Занятый своими мыслями, Егор двигался к конечной точке разведуемого им маршрута, расположенного на окраине промышленно–индустриального района города. Он снова поднял глаза в поиске птиц, которым не было дела до сапёров, плутавших в лабиринте грязных улиц среди домов в окружении плодовых деревьев и унылых заборов, разрушенных до основания. Уцелевшего в городе было немного. Почти всё представляло собой печальное зрелище. Крыши, заборы, деревья, крыши и снова заборы тянулись по левой стороне улицы следующие полтора километра. Справа, за жиденькой грядой тополей мелькал пустырь, на котором то тут, то там, уцелели редкие постройки. Пустырь заканчивался комплексом зданий за колючей проволокой, в которых прежде располагалась администрация Старопромысловского района, а теперь квартировала военная комендатура. В этом месте дорога изгибалась влево, огибая территорию с сетью трубопроводов на железобетонных опорах, а асфальт сменялся раскисшей грязью, в которой плескались рельсы железнодорожных путей, идущие в никуда. Сразу за ними начиналась улица Индустриальная. Она брала начало от необычного памятника в виде обнажённого мужика гнущего рельсу. Памятник был посвящён пожарным, погибшим при тушении пожаров от налётов фашистской авиации в годы Отечественной войны и располагался рядом с пожарно–спасательной частью. С правой стороны от дороги начиналась небольшая возвышенность, с высоты которой открывался взору десяток прямоугольных крыш, разделённых кривыми тропами и спускающиеся к дороге узкими улочками с видом, будто по ним волна за волной сошли водогрязекаменные сели после таяния снега или обильных осадков. В начале одной из таких лежали груды камней, мусора, поваленное дерево и мёртвое животное. Дома в округе были разбиты. Лишь на одном уцелел указатель: 'Крекинговая'. С другой стороны Индустриальной дорога Химиков вела к искорёженным трубам нефтеперерабатывающего предприятия, которое генштаб Минобороны ещё в начале войны счёл объектом стратегической инфраструктуры и полностью уничтожил. Дальше Индустриальная вела на запад, мимо череды улиц-тропинок как Крекинговая и небольшой рынок как на Маяковского, рядом с которым располагалась самая удалённая от пункта временной дислокации застава. Командовал заставой старший прапорщик Щучкин. Это была окраина города. В этом месте маршрут сапёров заканчивался. Согласно таблицы сигналов место носило кодовое название 'Груша'. А от местных торговок Бис узнал, что располагался рынок между двух улиц, неуказанных на картах, вроде той же Крекинговой, и имевших названия – Строителей и Кирина. Здесь солдаты и офицеры дозора делали привал. Офицеры изредка пили пиво, чаще запасаясь спиртным впрок. А бойцы, разделив обязанности и заняв круговую оборону, несли дежурство и меняли солярку на сладкую газировку и полезные товары, какими нельзя было разжиться на вещевом или продовольственном складе бригады. После короткого привала дозор отправлялся в обратный путь.

Желание Биса заглянуть в новую столовую на обратном пути только окрепло. Причиной послужило лёгкое опьянение, пробудившее адский аппетит. Добравшись до 'площади трёх дураков', бронемашины свернули у блокпоста курганских омоновцев направо, втиснулись в улицу проходившую рядом с первой девятиэтажкой и остановились у бывшего салона для новобрачных. Бис и Стеклов спрыгнули на землю.

– Идёшь? – спросил снизу Стеклов Крутия.

Юра отмахнулся и прикурил сигарету.

– Как хочешь, – сказал Стеклов, подымаясь на крыльцо.

– Стой! Куда прёшь! Колоши для начала оботри, – остановил Бис кинолога, – а то занесёшь сейчас в новый храм здоровой пищи полпесочницы грязи.

– На свои посмотри.

Подпихнув игриво друг друга локтем в бок и обтерев ботинки, оба наконец вошли внутрь.

– Ты посмотри, Володя, какая красота! – развёл Егор руками.

Опьянение часто шло угрюмому и хмурому по характеру Бису на пользу. Он становился чрезмерно весел и игрив, что не всегда нравилось Стеклову, хотя он и привык давно к такому. Ничего не ответив, Владимир остался у входа, внимательно наблюдая за обстановкой. Обеденный зал был пуст. На раздаче оказалась юная чеченка, почти ребёнок. На голове её был повязан дорогой платок, зелёные глаза на бледном лице испугано смотрели на пришельцев, тонкие кисти рук были сцеплены внизу живота в замок.

– Здрасьте, – сказал Егор, жадно разглядывая интерьер, по пути заглянул в витрину и стоявшую в стороне морозильную камеру.

– Здравствуйте, – произнесла она в ответ, требовательно осмотрев обоих.

– Вот, зашли посмотреть, чем кормите, – объявил Егор о цели визита. – Будем ходить к вам кушать… Ух ты! – неожиданно воскликнул он. – Мороженое? Пломбир? – удивился Бис, обнаружив десерт в морозилке.

– Мороженое, – ответила она, едва сдерживая волнение.

– Тысячу лет не ел мороженого! Володя, а ты будешь?

Владимир кивнул.

– Так, сколько нас?

– Двое, – мгновенно сосчитал Стеклов.

– Нет. Сколько нас всего?

– Человек двадцать – двадцать пять…

– Двадцать пять штук положите, пожалуйста.

– Нет, – неожиданно сказала она.

В голосе юной особы зазвенели едва уловимые нотки волнения. По красивому лицу скользнула грозовая тень, а глаза потемнели. В воздухе застыло напряжение.

– Что значит, – нет? – удивился Бис.

– Нет столько мороженого.

– Давайте сколько есть.

– Мы не продаём мороженое русским оккупантам, – наконец заявила она.

– Что? – опешил от такой наглости Бис, но быстро пришёл в себя. – Повтори?

– Мы не продаём мороженое оккупантам…

Глаза Биса вдруг сделались злыми, рука потянулась к рации.

– 'Башка', я 'Водопад', приём, – сказал он, зажимая побелевшими от напряжения пальцами тангенту.

– На приёме 'Башка', – прорвался сквозь треск и шорохи голос наводчика–оператора.

– Ну–ка, поверни на 'три часа' КПВТ и разнеси к хуям собачим эту террористическую харчевню! – приказал Бис, не сводя глаз с юной чеченки.

Его слова напугали её.

За толстым стеклом, снаружи, пришла в движение башня бронетранспортёра. Поднятый кверху ствол крупнокалиберного пулемёта опустился на мягких цапфах и, выбрав цель, произведя горизонтальную наводку вращением купола, уставился в витрину жерлом пламегасителя, будто проницательный кровожадный глаз. Чеченка не выдержала вида из окна, отвела взгляд в сторону и зажмурилась. На грубую брань из кухни прибежала пожилая женщина. Она без промедления открыла морозильную камеру и разложила по полиэтиленовым пакетам два с половиной десятка стаканчиков мороженого.

– Забери и уходи, – сказала она.

– Сколько я должен денег? – поинтересовался Бис.

– Забери и уходи, – повторила женщина строго.

Егор положил деньги на прилавок.

– Сдачи не надо, – сграбастав пакеты, он направился к выходу, но вдруг остановился. – Завтра заеду снова. Только посмейте сказать, что пломбир закончился!

Распахнув дверь, Бис и Стеклов проследовали наружу. Егор забрался на броню, без сантиментов и чувств бросил пакеты с мороженным в люк и злобно уставился в окно, куда смотрел ствол крупнокалиберного пулемёта. Пулемёт, в отличие от Егора, был сдержан и холоден. Заметив в прицеле за окном командира, наводчик–оператор противоречивую во всех смыслах ситуацию оценил трезво и, несмотря на приказ, огонь открывать не стал.

– Поехали! – приказал Бис.

БТР рыкнул, выплюнул облако едкого дыма и скрылся из виду. За ним – второй. Женщины за окном с облегчением вздохнули.

Время перевалило за полночь. В палатке давно спали. Все, кроме дежурного по роте ефрейтора Котова, сидевшего за столом у входа в палатку в свете ночника, и ротного – на своей постели в свете ручного фонаря.

– Все дороги ведут в Рим… – бормотал Егор себе под нос, сжимая в руках карманный календарь 2000 года, на котором цифры были проколоты швейной иглой.

Подавляющее число людей перечеркивали или обводили цифры шариковой ручкой, но не Бис. Егор любил цифры прокалывать. Так, он считал, не ошибёшься в подсчете, отмечая уходящий день даже в кромешной темноте: ведёшь иглой по поверхности с проделанными отверстиями и через три миллиметра от последнего безошибочно делаешь прокол истекшей даты.

– Все дороги ведут в Рим… Всё идёт от Рима… И даже этот чёртов римский календарь…

– Я! – приняв бормотание командира за обращение к нему, отозвался Котов.

Егор взглянул на дежурного исподлобья в свете ручного фонаря, подсветив лицо снизу, и отмахнулся. Вышло очень даже зловеще.

– Хотите чаю, товарищ старший лейтенант? – предложил Котов.

– Чаю? – подумал Егор. – Почему бы и нет? Давай чаю.

Егор поднялся и подсел к столу.

Ефрейтор достал из стола опаленную армейскую кружку, протёр её изнутри рукавом растянутого свитера, налил кипятка и украдкой закинул пакетик, припасенный в боковом кармане камуфлированных брюк. Поставил алюминиевую кружку перед командиром на стол и сел напротив. Егор с интересом заглянул внутрь.

– Ты знаешь, Котов, что одного из римских императоров звали Нума Помпилий? Скажи, дурацкое имя?

Котов пожал плечами.

– Первое, что он сделал, когда стал императором, распустил армию телохранителей.

– И как же он без телохранителей? – спросил Котов.

– А вот так. Образованный был человек… Набожный… Защиты от других людей не искал… Разделил год на двенадцать месяцев, добавил в него январь и февраль, и придумал календарь, на основе которого позднее создали юлианский. Тот, которым мы сейчас пользуемся. Произвёл подсчёт всех римских земель и их межевание с помощью каменных столбов. Двадцать третье февраля учредил праздником в честь бога Термина, охранявшего межевые камни на границах земельных участков. Поделил горожан на девять ремесленных коллегий по их занятиям. Запретил человеческие жертвоприношения. И ни с кем ни разу не воевал. Как–то так… Вот бы сейчас распустить армию, а? Нет армии, нет войны?

– А что? Это можно! – улыбнулся Котов.

– Как дал бы! – замахнулся Бис на бойца, от чего ефрейтор с шумом свалился со стула на пол. – Что вы за люди такие, лишь бы не служить?

– Товарищ старший лейтенант, я же пошутил.

– Ладно тебе, Котов, – отхлебнул Егор чаю, – я это тоже в шутку… Пойду спать.

– Идите, товарищ старший лейтенант. Спокойной ночи!

– Взаимности не жди, Котов. Бдительного тебе дежурства, – улёгся Бис.

– Спасибо, товарищ старший лейтенант.

В постели Егор затих, заломив руки за голову. В такие минуты он часто грезил о молодой жене. О сладких любовных чувствах. Правда воспоминания о них затмевала память о днях, предшествующих горькой разлуке.

– Я нe xoчy, чтoбы ты yeзжaл. Moжeт, oткaжeшьcя? – Катя заговорила об этом сразу, как только подошёл срок собираться. Говорила тиxo, знaя каким будет oтвeт.

– Я офицер, Катя, и командир. Я не могу отказаться, – сказал Егор. – Ты же знаешь, в какой я служу бригаде? Я не в восторге от того, что надо ехать чёрт–те куда… многие не в восторге, – откровенно врал Егор супруге, зная настроение офицеров спецназовцев, – но отказаться ехать, Катя, означает навлечь на себя позор! Придётся переводиться в другую воинскую часть.

– Я согласна! – без раздумий согласилась Катя. – Согласна на перевод.

– Но я не согласен, – парировал Егор. – И это не выход. В какой части нужен отказник, если отовсюду посылают в Чечню?

– Но ты же воевал в Дагестане и штурмовал Грозный? Ты уже доказал, что не отказник и не трус?

– Это ничего не будет значить, если отказаться сейчас. Ecли вce oткaжyтcя exaть, ктo бyдeт вoeвaть?

– Те, кoмy этo нpaвитcя…

Егор виноватыми глазами посмотрел на жену: он любил её, для него были невыносимы её страдания, но он был уверен, что находится там, где должен быть, где у мужчин есть их дело.

Подобные рaзгoвopы никогда не заканчивались чем–то определённым и для Егора были сравнимы с хождением по минному полю. Их тяжecть, как и тяжесть пpeдcтoящeй paзлyки, дaвилa нa нepвы обоих, но прервать разговор означало обидеть жену равнодушием, на которое он нe peшалcя.

– Отправку не перенесли? – спросила она.

– Нет.

– Выходит, выезд послезавтра?

– Выходит, так, – согласился Егор.

На другой день всё повторялось.

– Как я справлюсь одна? В чужом городе. Матвей такой маленький. Тебя не будет три месяца. Я уже нe нахожу себе места.

– Ты справишься, – Егор поцеловал Катю в губы. – Я люблю тебя.

Из глаз жены текли слезы.

– Всё будет хорошо, – старался он успокоить жену.

– Откуда тебе знать? – всхлипывала она на его груди. – Там убивают. Многие оттуда не вернулись.

– Пожалуйста, прекрати, слышишь? – чувствовал, что сам готов расплакаться.

В последний вечер она замолчала. А на утро снова плакала и обнимала его сзади за плечи пока он собирал сумку. Он убеждал её, что всё будет в порядке. Она кивала и делала вид, что слышит. Он уговаривал её не плакать. Она закатывала красные от слёз глаза, стараясь не разрыдаться ему в лицо, и так до самой двери. Так и стояла перед его глазами эта проклятущая деревянная дверь съёмной однушки, обтянутая коричневым дерматином, из-за которой, когда за ним закрылась дверь, по подъезду разносились уже не в силах сдерживать горькие Катины рыдания. Каждый вечер Егор засыпал с этой горечью.

Незадолго до того, как дежурный по роте потрепал Биса за плечо, приснилось ему будто взбирался он по той самой 'лестнице' в виде длинного луча света исходящего сквозь кучевые облака, что видел днём у Дома печати. Но не плыл в светящемся потоке, а яростно, цепляясь руками, карабкался по нему, будто по канату с обмочаленным концом, свисающим с большой высоты. Он почти взобрался на самый верх, но чья-то невидимая рука потянула его за плечо назад. Канат стал ускользать сквозь пальцы, а он падать. От прикосновения дежурного старший лейтенант вздрогнул, растопырил испуганные глаза, разглядел в утренней мгле знакомое лицо ефрейтора, спустил ноги с кровати и, уперев локти в колени, запустил пальцы в копну тёмных взъерошенных волос, медленно приходя в себя. Так же медленно приходили в себя регионы необъятной страны, где праздновать Новый год на широкую ногу ничто не мешало, где за год война в Чечне всем уже надоела и отошла на задний план. Конечно, кроме тех, у кого здесь оставались дорогие им люди. В Грозном, где Новый год много лет естественным образом ассоциировался с первым штурмом города, после второго такого для многих был не более чем датой в календаре, вслед за которой перемен к лучшему уже не ждали. Для многих дни проходили буднично и однообразно. Даже для Егора утро четвёртого января ничем не отличалось от третьего или второго. На городских улицах всё было обычным. Те же дороги. Та же дымка над землёй. То же низкое небо. Но часам к семи стало проясняться. На хмуром небе появились просветы голубого свода. Земля подсохла и идти уже было куда веселее. А после сковороды яиц и горячего чёрного кофе на заставе Султанова жизнь и вовсе показалась прекрасной. Бис вынул из кармана разгрузки карту и развернул.

– Где взял? – спросил Крутий.

– В штабе.

– А эти данные?

– Из донесений.

– Это всё подрывы по Грозному?

– Только те, которые попали в сводку оперштаба Группировки за истекший месяц.

– А наши подрывы есть?

– Обязательно.

– И что ты делаешь с ними?

– Анализирую.

– Для чего?

– Боевики, подрывающие в этом и этом районах, – ткнул он пальцем в карту, – должны проживать где-то рядом. – Захлопнув карту перед носом Юры, Егор свернул её по существовавшим заломам и складкам и убрал обратно.

– А я уже решил, что ты на карте гадаешь? – улыбнулся Крутий добрыми глазами.

– К сожалению нет, не гадаю, не умею. Собираю информацию, копаюсь в обстоятельствах чужих подрывов, разгадываю головоломку идеального алгоритма действий по обнаружению и обезвреживанию фугасов.

– Наблюдаешь за обстановкой, значит, – сказал Руслан. – Хорошее дело.

– Вроде того. Как синоптик слежу куда дует ветер, – улыбнулся Егор.

– Буду называть тебя синоптиком минной обстановки, – ласково сказал Крутий.

– Иди ты… – отмахнулся Бис, поднял голову и во всеуслышание скомандовал. – По машинам!

Поблагодарив Султанова за завтрак, ребята направились к технике, где бойцы занимали места на броне.

– Ну, и куда уселись? – спросил Егор, подойдя ближе. – Живо под броню! – приказал он.

Те неохотно спешились.

– А что так медленно?

– Давай, шустрее, – продублировал команду командира сержант Никулушкин.

Сапёры стали активно протискиваться в чрево БТРа.

– Так–то лучше! И не надо так смотреть, иначе в место отдыха по возвращению будем тренироваться делать это на время.

За истекший месяц львиная доля потерь среди военнослужащих Группировки без преувеличения была связана с подрывом личного состава на фугасах, который передвигался на технике, находясь сверху, а не внутри. Конечно, происходило это по вине командиров, многие из которых утверждали, что передвигаться 'на броне' для человека безопаснее, чем под ней. Почему они так решили – этот вопрос был к ним. Тестов на уязвимость брони БТРа никто из них, конечно же, не проводил. Известно было, что она не пробивалась из обычного автомата с пулями со стальным сердечником, но на практике бронебойными патронами можно было прошить боковую броню, заднюю и верхнюю часть лба с расстояния двести пятьдесят метров насквозь, а люки – обычной пулей – с расстояния и того меньше. Говорить о возможностях крупнокалиберных пулемётов, таких как пулемёт Дегтярёва-Шпагина и вовсе не приходилось. Вот только в случае с ДШК – пойди его ещё найди. А про снайперку разговоры шли откровенные и частые, будто кто–то стал случайным свидетелем или лично это проверил. Однако дело было не в стрелковом оружии, потому что если бы бои ограничивались только стрельбой из автоматов, никто никогда не покинул бы жилых отсеков БТРа. И если предположить, что у противника оказалась крупнокалиберная винтовка и бронебойные патроны, из которой он наверняка пробьёт броню быстрой и мобильной амфибии, он с высокой вероятностью поразит солдата, сидящего 'на броне', чем того, кто внутри. Ведь во втором случае ему даже не видно, где сидит боец и сидит ли вообще. По факту противник использовал гранатометы и их аналоги, которые не оставляли шанса ни экипажу, ни десанту в отделении. Правда и это было не единственной проблемой. Мины и фугасы ещё серьёзнее отягощали и без того опасную ситуацию, предлагая два варианта развития. Первый вариант, – в БТР с десантом внутри попадает выстрел РПГ или тот наезжает на мину, – внутри никто не спасается. Второй, – в той же ситуации, но десант 'на броне', – те, кто сверху кувыркаясь, летят с неё, но в целом большинство остаются живы. Но, как ни полагай, многое зависело от целого ряда условий: дистанции с которой вёлся огонь, типа боеприпасов, угла выстрела и ещё миллиона факторов для стрелкового оружия. Для мин и фугасов: момент движения, скорость транспортного средства, способность брони поглощать ударную волну, точность и сметливости подрывника, мощность взрывного устройства и количество поражающих элементов. Споров было много, как и суждений. Вот и приходилось младшим командирам под давлением солдат вестись на вроде бы вполне разумные и очевидные доводы, принимая порой непростое для себя решение. Впрочем для Биса выбор был очевидным – броня БТРа какая–никакая защита. И подобного права выбора он не позволял бойцам даже в исключительных условиях. Да и споры об этом пресекал очень быстро. Если были малейшие сомнения или опасения в безопасности такого нахождения, он в ту же минуту загонял всех 'под 'броню', разве что себе позволяя находиться сверху втайне рассчитывая, что противник не станет подрывать его одного.

– Давай к 'девятке', – указал Егор водителю следующую точку маршрута.

Две бронемашины стремглав пронеслись по Хмельницкого и, не сбавляя скорости, свернули на Маяковского. Сразу за рынком Бис прильнул к водительскому люку, выжидая момент:

– За автомойкой – стоп колёса, – приказал он.

Командирские часы показывали ровно восемь.

Очередную точку высадки – за рынком, напротив автомойки по правой стороне – Бис указал на пятьдесят метров дальше. Такой приём он использовал часто, дабы избежать ловушки, в которую мог угодить дозор, останавливаясь в одном и том же месте. Это могла быть организованная засада или подрыв на фугасе бронемашины и личного состава в момент десантирования. Но взрыв, который застиг БТР в следующую секунду, прогремел в тот момент, когда первая бронемашина мгновение назад проскочила место подрыва, а вторая – ещё не достигла его. Однако взрыв оказался такой силы, что заднюю часть бронетехники свезло на встречную полосу дороги. Сидевшего сверху Егора окатило рыже–огненной вспышкой и добротной дробью камней и осколков. Невидимой исполинской силой офицера швырнуло на нос машины, где он с трудом удержался в последнюю секунду успев ухватиться за рукоять крышки люка. В это же время Бис заметил вторую бронемашину дозора. Решив проскочить задымленный участок, водитель втоптал педаль газа в пол, выскочил из раскатистых клубов чёрного дыма и коричневой пыли и, кренясь вправо, на полном ходу врезался в раскоряченный на полдороги БТР сапёров. Егора как тряпичную куклу швырнуло на башню и в один миг стало темно.

Прошло какое–то время прежде чем улеглась пыль, рассеялся дым и прорисовались очертания улицы и дороги, на которой застыли БТРы. Они стояли недалеко друг от друга: первый, от столкновения скатился в неглубокий кювет, уткнувшись в тонкое дерево и дымил едким паром; второй – заглох на проезжей части. Бойцы групп прикрытия и инженерной разведки развернувшись в боевой порядок отражали нападение, и только никем незамеченный в пылу атаки офицер лежал у обочины, раскинув руки.

Егор с трудом разлепил веки, первым увидев грязное небо, в которое глядел одним глазом. Вязаная шапка, сбилась на сторону и закрыла другой глаз, смотревший в темноту. Тело было ватным, голова неподъёмной. Приложив недюжинную силу, он поднял перед собой руку и внимательно осмотрел её словно видел сейчас впервые. Действие доставило боль в шейном отделе позвоночника. Неподвижные седые облака вдруг быстрее пули поплыли по небу, вызвав прилив отвратительной тошноты. Старший лейтенант крепко зажмурился, разглядев плавное кружение белолобых светлячков во тьме прикрытых глаз. Это было невероятное по красоте зрелище, но длинная автоматная очередь, которую офицер ощутил внутри себя как клокотание воды в кипящем чайнике, выхватила его из тьмы. Егор растопырил во всю величину глаза, но оглядеться не сумел. Над головой снова прозвучала близкая стрельба, выбиваясь из неуловимого хаоса грохочущей вокруг перестрелки.

– Японский механизм! – напрягся он. – Заклинило?! – возмущённый, он пытался шевелить бесчувственными конечностями, как опрокинутый кверху лапками жук. Он безрезультатно вращал непослушными руками и ногами, пытаясь подняться, тянул голову, а затем неожиданно его правый глаз заволокло жёлтой мутью и ледяная вода хлынула в нос. – Что это? Что за фигня? – не понимая, что ему лучше не двигаться, он ошалело отпрянул назад, как глупый старый одёр, коснувшийся электрического ограждения выпаса. Пребывая на земле, он никак не мог сообразить, что его голова находилась в ледяной луже. Упади Егор лицом вниз наверняка захлебнулся бы в ней так и не придя в чувства. Он мучительно повалился набок, подбирая под себя непослушные колени, оказавшись лицом в воде. Собственное тело не слушалось. Пришлось задержать дыхание и погрузится под воду, но воздуха для того, чтобы бороться с острой болью и успеть подняться на ноги не хватило. Егор подавился водой, закашлялся, выплёвывая последние капли и повалился навзничь. Только со второго раза он оказался на четвереньках, но и здесь его постигла неудача, он упал, мятежная земля ни пяди не хотела уступать и утекла из-под слабых ног. – Где моя рация, чёрт побери? – обшарил он себя на холодной земле.