Убей меня быстро: Падение Дракона

— А всё ради чего… — продолжал он. — Я видел, как правитель, спасший город от чумы, через год утопил в той же реке полсотни вероотступников, детей и стариков. Говорил, очищает. Видел святую, что очистила столицу от скверны. Её сожгли как ведьму. И пепел развеяли над рекой, но река не приняла его. Пепел осел на дно, и теперь в той воде плавают рыбы с человеческими глазами. Разве не поэтично? — с хрипотцой продолжал Стейнар, его низкий, бархатный голос обволакивал, казалось, проникая в самое сознание. — А потом. Знаешь, чем они станут потом? — Он щёлкнул пальцами, и одна из свечей на столе погасла, оставив их в полумраке. — Гробницами. Кладбищами амбиций. Пищей для новых циклов проклятия. И придут новые. Ещё более слепые. Ещё более отчаянные. И всё начнётся сначала.

— Сначала?

Стейнар внезапно оживился.

— Скажи-ка, алхимик. Ты читал «Хроники Разбитого Колокола»?

— Нет.

— Жаль. Там есть глава. Про осаду Серебряных Башен. — Он щёлкнул ногтем по стеклу, издав чистый, ледяной звук. Сквозь безупречную дикцию прорвалось по-звериному низкое звучание. — Защитники держались три месяца. Ели кожу со щитов. А когда пали, победители спустившись в каменные утробы цитадели, нашли лишь трупный яд. Они защищали уже мёртвое. Просто ещё не знали об этом. Иногда то, что кажется крепостью — уже склеп. А тот, кто кажется защитником, всего лишь последний страж у запертой двери. — Стейнар отпил вина, смакуя его и следующую мысль. — А страж у такой двери уже не защитник. Несчастный. Свидетель. И его долг, не отбивать атаки, а помнить. Пока не кончатся силы, кожа на щите или разум.

Ричард молчал, пытаясь расшифровать намёк.

Стейнар продолжил напиваться. И в какой-то момент Ричарду показалось, что само Проклятие заговорило его устами. Голос дрогнул, и в нём появился отголосок. Хриплый, булькающий, словно кто-то клокотал сквозь слой грязи и пепла. Звук исходил не из горла, он сочился из стен палатки, из щелей, из самого воздуха.

«Они уже близко», — прошептало эхо. Это говорило Оно — то, что таится в темноте за пределами лагеря. За пределами барьера.

Юноша моргнул, и наваждение исчезло. Тон Стейнара снова стал обычным: холодным, насмешливым.

— Запомни эту историю, Ричард, — тихо закончил Стейнар, в его голосе впервые прозвучала настоящая усталость. — Когда-нибудь она тебе пригодится.

Внутри Ричарда, под слоем тревоги, что-то взбунтовалось. Всплыл образ, не героический, а жалкий даже: отец, сутулясь над своим котлом с простым целебным отваром, бормочет: «Главное облегчить страдание. Хоть на каплю. А там, глядишь, и солнце взойдёт». Глупая, детская вера ремесленника. Но в этот миг Ричард вцепился в неё, как в спасительную ветку над пропастью. Весь цинизм Стейнара, вся эта тяжёлая мудрость веков, проиграли. Они не оставляли места для той самой светлой капли.

Он не нашёл, что ответить вслух. Но взгляд, встретившийся с кровавыми ободками глаз вампира, уже не был пустым. В нём была упрямая, глупая, человеческая решимость.

Наконец Стейнар вырвался из пут мыслей и качнул бокалом в сторону юноши. Вино вспыхнуло за стеклом кровавым отблеском. Ричард невольно отметил во мраке, что изящные пальцы вампира, обвивающие тёмное стекло, заканчивались слегка заострёнными ногтями. Руки эти были одновременно красивыми и пугающими. На тыльной стороне, почти до самых костяшек, поблёскивал в тусклом свете покров тёмных волос, который придавал им некий дикий, первобытный шарм, почти звериную красоту.

— Так выпей же со мной, алхимик. Ведь если империя ещё держится, значит, есть кому кормить проклятие своей кровью! Нашей кровью!

— Спасибо, я откажусь, пожалуй, — Ричард выдавил слабую улыбку. — Ещё со вчера голова гудит от эля.

Стейнар усмехнулся.

— Когда я был намного моложе. А это было два столетия назад, до твоего появления на свет, юноша. Я тоже питал веру. Считал, что мир делится на добро и зло. Удобная иллюзия.

— А раньше было лучше? — вдруг спросил Ричард, в голосе прозвучал не вызов, а искреннее, почти отчаянное любопытство. — Когда ты был молодым и верил? Или просто по-другому плохо?

— Раньше было проще. И от этой простоты сейчас тошнит. Потому что она была иллюзией. Но ты… — Он мягко указал на Ричарда пальцем с острым ногтем. — Ты ещё слишком привержен своей человечности, чтобы понять это по-настоящему.

Ричард нахмурился:

— Ты о чём?

— О том, — Стейнар улыбнулся, в его глазах промелькнуло нечто похожее на искренность или её безупречная, отточенная имитация, а голос лишился прежней резкости. — что я даю тебе шанс, Ричард. Узреть воочию, как вся твоя праведность, твоя вера в добродетель, рассыплется, когда столкнётся с настоящим выбором. С выбором, где нет правильного ответа. С осознанием того, что мораль — всего лишь иллюзия, оковы, а истинная свобода лежит в принятии всех сторон своего существа. Мир не добр и не зол. Он безразличен. Страдание — это не нарушение гармонии, а её иной лад. Как гниение. Как заживление. Есть только последствия и точки зрения. Они — часть пейзажа.

Стейнар вдруг снова рассмеялся, глядя на ошеломлённого юношу. В этом смехе Ричарду послышались нотки, от которых кровь стыла в жилах: так мог бы смеяться тот, кто только что выиграл в кости чужую душу.

— О, не смотри на меня так, будто я сейчас вырву твоё сердце! Я всего лишь проясняю суть инструментов, к которым ты так тянешься. — Вампир наклонил голову, что придало ему таинственный, заговорщический вид. — Знаешь, что самое забавное в людях, Ричард? Способность оправдывать любое деяние. А если оно служит высшей цели, тогда всё ещё проще. Скажи, алхимик… Если я попрошу тебя сварить зелье, которое убьёт сотню людей, ты откажешься? Изыщешь себе оправдание? Или согласишься? Ради открытий? Ради выживания? Или, может… — он выдержал паузу, голос упал до вкрадчивого шепота, — …ради меня?

Ричард молчал.

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и ядовитый.

Вампир допил вино и поставил бокал на стол. Стекло звякнуло.

— Не волнуйся, — продолжал вампир. — Я не собираюсь тебя испытывать. Я уже говорил, что когда-то был таким же, как ты. Верил. Но потом понял: разочарование — это не конец. Разочарование — это начало. Начало свободы.

— И что, по-твоему, свобода — это право убивать?

— Нет, — Стейнар покачал головой. — Свобода — это право выбирать. Даже если выбор убивать. Или спасать. Или мстить.

— Тогда это не свобода, — голос Ричарда дрогнул от внезапно подступившей ярости. Он впился взглядом в вампира. — Это вседозволенность. Безумие!

— О, какая тонкость мысли. — Стейнар язвительно улыбнулся, в уголках глаз заплясали опасные искорки. — Ты просто ещё не терял себя. И знаешь что? Тебе понравится. Если этот мир не избавится от тебя раньше. Людей губят слабости. В этой жизни правят не алхимики, Ричард. Здесь правят те, кто умеют быть сильными и брать. И я — один из них.

— Брать что?

— Что? О, я беру всё. И всегда возвращаю долги.

Стейнар замолчал, уставившись куда-то сквозь стенку палатки. Словно прислушивался к чему-то, недоступному человеческому слуху. Исчез аристократ, исчез циничный философ. Проявилось существо, вспомнившее о своём голоде. Он облизнул губы и сглотнул. Ричард успел заметить, какими острыми были клыки, чуть показавшиеся в этот момент.

Глава шестая

Кровь и Пламя

Не успел Ричард переварить последние слова вампира, как тяжёлый полог палатки резко откинулся, и трое воинов грубо втолкнули внутрь двух мужчин со связанными руками. Их швырнули на утоптанную землю у ног Стейнара. Лица пленников были искажены страхом, взгляд метался, а рты были плотно заткнуты кляпами из грязной, побуревшей от крови ткани. Глухие, сдавленные стоны пробивались сквозь неё.

Стейнар проследил за взглядом Ричарда, застывшим на трепещущих фигурах, и в его голосе прозвучала не просто ледяная констатация, а скорее холодное, отточенное веками кредо:

— Не удивляйся, алхимик. Таков порядок, высеченный не в лицемерных скрижалях, а в самой сути мироздания. Мне скармливают отбросы, предателей, захваченных врагов. Победитель пожирает побеждённого. Это естественный ход вещей.

Время для Ричарда словно загустело. Ледяные мурашки пробежали по коже. Он моргнул.

В этот момент Стейнар исчез. Словно его стёрли из реальности.

В ту же секунду он возник за спиной одного из мужчин. Тот замычал сквозь кляп, но бледная рука уже впилась ему в горло. Вампир рывком прижал жертву к себе и вонзил клыки в шею. Раздалось мычание, похожее на вой вспоротого животного, которое перешло в сдавленный хрип. Ужас в широко распахнутых глазах человека невозможно было передать. Это было зрелище, одновременно отвратительное и в своей первобытной мощи завораживающее.

Ричард оцепенел, к горлу подкатила желчь. Собственное сердце, загнанное куда-то в горло, принялось молотить по черепу изнутри, оглушая мысль. Он почувствовал, как мир уходит из-под ног. Он видел смерть, видел раны на поле боя, но это… это было иное. Методичное, почти ритуальное, пугающе обыденное для того, кто это совершал, и оттого ещё более чудовищное. Это стало реальностью, происходящей в паре шагов, до которой сузился мир, отсекая всё остальное, оставляя лишь хищника и жертву.

Оставив попытки вырваться, пленник лишь жалобно стонал, тело его содрогалось от отчаяния, транслируя некое извращённое подобие экстаза перед лицом неотвратимого. Кляп хорошо выполнял свою работу, превращая вой в приглушённые, мучительные всхлипы.

Стейнар, как питон, обвивающий добычу, медленно покачивался, глотая кровь. Это напоминало объятие, будто он хотел утешить плачущего, который вскоре утих, словно засыпая.

Стейнар оторвался, вытаскивая окровавленные клыки, издав при этом долгий, жадный выдох. В глазах не было голода, но было нечто куда более тревожное — развлечение.

Он разжал пальцы.

Тело глухо рухнуло на землю.

На губах вампира не оказалось крови, лишь тонкая алая каёмка, которую тот слизал кончиком языка. Движением нарочито неторопливым, почти интимным, смакуя момент. Лицо преображалось на глазах, а в осанке появилось больше властной уверенности. И тогда он, взглянув на Ричарда, ласково улыбнувшись, спросил:

— Не хочешь присоединиться, алхимик? Сегодняшняя победа и твоя заслуга. А победа и власть, это право наслаждаться.

Ричард не ответил. Оцепенение охватило его, сухой язык едва шевельнулся во рту. Под этим оцепенением, в самой глубине потрясённого сознания, всколыхнулся не только страх, но и жуткое, почти кощунственное любопытство к философии вампира.

Стейнар перенёс внимание на второго пленника, плотоядно сверкнув глазами. Это был не взгляд, а немой, беспощадный приговор.

И тут человек, очнувшись от ступора, резко вскинув голову, отчаянно замотал ею и закричал сквозь кляп. Кое-как извернувшись, сумел выплюнуть окровавленную тряпку.

— Подожди!

— Ну, ну, не суетись.

— М-мне сказали… т-ты берёшь предателей… врагов… Я невиновен! Пожалуйста!

Мужчина пополз на коленях к вампиру, приподняв связанные руки в молящем жесте. Ричард отчётливо видел, как трясутся грязные пальцы.

Вампир слегка склонил голову набок. Он наблюдал с холодным, почти нечитаемым любопытством охотника, что разглядывает бьющегося в силках зверька.

— Ах, невиновен… Излюбленная песня тех, кого поймали. И за что же тебя удостоили моей аудиенции?

— Меня подставили! — выпалил мужчина. Он весь трясся от страха и отчаянной надежды; спутанные волосы прилипли ко лбу, мокрому от пота. — Клянусь чем угодно! Я могу это доказать, только дай шанс! Прошу тебя!

— Доказательства… Они в твоей крови. — Стейнар наклонился к нему, и голос прозвучал тихо, почти доверительно, от этого ещё более жутко. Мужчина вжал голову в плечи.

Рука уже поднималась, чтобы схватить обречённого, и вдруг…

Волна. Острая, обжигающая волна чужого страха, тошнотворного отвращения и паники накатила на Стейнара, ударив в сознание с такой невероятной силой, будто эти эмоции были его собственными. Он ощутил их как сложный узор, сотканный из дрожащих в воздухе нитей.

Вампир нахмурился, задумавшись на мгновение, что сделал не так? Он медленно, очень медленно повернул голову в сторону того места, где мгновение назад стоял Ричард.

Тут же пришло запоздалое осознание, холодное и ясное, как течение под толщей льда. Мальчишка. И его буря эмоций. Примитивная человеческая природа вызвала такой шквал.

Ричард уже был снаружи. Он выбежал из палатки, не помня себя, задыхаясь не столько от бега, сколько от ярости и омерзения, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Словно всё человеческое в нём восстало, не в силах вынести этой сцены.

«Ричард, вернис-сь…» — голос, спокойный, вкрадчивый, прозвучал где-то на грани реальности, то ли вслед, то ли в голове, как шёпот самой смерти из заброшенного склепа.

«Прочь из моей головы!» — про себя возмутился алхимик и вздрогнул, вцепившись в виски. Не разбирая дороги, он рванул прочь в сторону деревьев, спотыкаясь о корни, почти падая. Лишь бы уйти, лишь бы не слышать, не чувствовать.

Он ворвался в чащу.

Воздух здесь был другим, прохладным, пахнущим влажной землёй и прелыми листьями. Запах крови и смерти, казалось, отступил, оставшись позади. Кроны над головой мягко шелестели. Ричард шёл между стволов, всё ещё пошатываясь, как пьяный, пока не выбрался на открытый склон холма. Перед внутренним взором всё ещё стояла леденящая кровь картина, выражение лица убитого мужчины отпечаталось в памяти с пугающей ясностью.

Красота вечернего неба заставила отвлечься. Оно пылало, как гигантский костёр, разливаясь немыслимыми оттенками расплавленного золота, алого и глубокого пурпура. Облака, подсвеченные снизу, казались островами в этом огненном море. Медленно, величественно, солнце опускалось за дальний зубчатый горизонт.

Ричард смотрел, как гаснет день, и чувствовал, как вместе с последними лучами солнца уходит тепло, оставляя лишь подступающую ночную прохладу. Когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, небо стало быстро темнеть, превращаясь в глубокий индиговый бархат. Первые звёзды робко проклюнулись в высоте. На востоке ясно засияла луна. Серебряный свет ложился на траву и листву деревьев, которые тихо шелестели под ночным ветерком.

И тогда, словно откликаясь на безмолвный зов ночи, на лугу проявились светлячки. Сначала один-два, потом десятки, сотни крошечных изумрудно-золотых огоньков вспыхнули в темноте. Они кружились в медленном, завораживающем танце, усеивая траву мириадами мерцающих точек.

Ричард замер, наблюдая за ними. Вспомнилась старая легенда. Считалось, что некоторые из этих огоньков — души детей, что появились на свет мёртвыми, и теперь обречены блуждать во тьме.

Он осторожно протянул руку. Один из светлячков, описав плавную дугу, опустился прямо на ладонь. Крошечный тёплый свет мягко пульсировал. Ричард слабо улыбнулся. В этот самый момент он почувствовал, как тяжесть переживаний, давившая на плечи, начала постепенно отступать. Пусть ненадолго, но он снова ощутил облегчение, простую человеческую радость и свою причастность к чему-то большему — к этому миру, который, несмотря на всю его жестокость и ужас, умеет быть красивым и дарить умиротворение.

Ричард медленно опустился на землю, прислонившись спиной к шершавому стволу старого дуба, и продолжал наблюдать за волшебным танцем светлячков. Их огоньки мерцали в унисон с далёким, протяжным уханьем совы, доносившимся из глубины леса. И тогда он прикрыл глаза, позволяя себе на мгновение забыть обо всём. Тревога уступила место хрупкому, мимолётному покою. Внезапно что-то заставило его открыть глаза. Он повернул голову и в лунном свете увидел силуэт, идущий по дороге.

«Зачем он пришёл? — мелькнула мысль. Ричард почувствовал, как к лицу приливает краска. Лицо стало горячим. — Жестокий он, а сквозь землю провалиться хочется мне».

Стейнар поднялся по склону холма и опустился на траву рядом. Не слишком близко, но и не слишком далеко. Какое-то время они сидели в напряжённом молчании, нарушаемом лишь ночными звуками леса и уханьем совы. Ричард не смотрел на него, упрямо изучая свои ботинки.

— Возвращайся в город, — наконец сказал Стейнар.

Юноша лишь коротко кивнул, не поднимая головы.

Стейнар помолчал, словно подбирая слова.

— Мне не следовало делать этого при тебе.

Ричард всё же поднял взгляд.

— Тебе нужна кровь. Идёт война. Логикой понимаю. Но я к такому не привык. Для тебя людей убивать, как семечки щёлкать.

— Мои дни, по большей части, исчисляются сражениями, алхимик. Со временем перестаёшь различать лица. Остаются лишь составляющие: враг, соратник, расходный материал.

— Тот парень... Он кричал, что невиновен. Ты… ты его убил?

— Нет, не убил. Он говорил правду. Его подставили.

Ричард почувствовал укол надежды, смешанный с недоумением.

— Но как ты…

— Я увидел это в его крови.

— Увидел? В крови? Как это? И… — Ричард запнулся, следующая мысль настигла его с опозданием. — Если ты можешь видеть правду, почему не проверяешь всех? Почему вообще есть невинные, которых к тебе приводят?

Стейнар медленно перевёл на него взгляд. В глазах отразилась привычная усталость от этого вопроса.

— Кровь хранит память, но не подобно книге. Это вспышки. Обрывки. Чтобы увидеть нечто внятное, нужна тишина, сосредоточенность. Их страх, их боль, сквозь них нужно пробиться. Нужно больше времени, нежели есть у военного трибунала, которому требуется быстрый приговор и виновный к утру. А главное, им нужны их виновные, Ричард. Моё слово, слово существа, которое они терпят, но никогда не примут, против протокола, показаний двух свидетелей и благонадёжности какого-нибудь вельможи? — Вампир усмехнулся. — Я проверяю, когда могу. Когда вижу колебание в глазах или когда устаю от этой кровавой комедии. Сегодня устал. И увидел. Вот и вся магия.

Стейнар отвернулся, глядя на горизонт. В глубине его зрачков на мгновение сверкнул хищный жёлтый отсвет, как у волка, поймавшего лунный луч. Голос стал жёстче, отстранённее.

— А теперь уходи. Возвращайся к своим колбам и книгам. Эта война… Здесь требуется хладнокровие. Расчёт. А тобой движут эмоции. Порывы. Не будем доводить ситуацию до трагического финала. Нелепой, но героической смерти твоей пылкой натуры. Тут богатый выбор, от чего погибнуть. И вот ты уже будешь угасать в луже собственной крови, бормоча что-то о красоте закатов.

— О красоте закатов… — Ричард невесело хмыкнул и шаркнул ботинком по земле, поднимая облачко пыли. — Да уж… Мне уже говорили подобное. Отец говорил. Пожалуй, ты прав. Мне здесь действительно не место.

Юноша полез в карман и вытащил старые карманные часы на цепочке. Стекло было целым, но стрелки замерли. Часы выскользнули из пальцев и упали в траву. Ричард поднял их, бережно очистил от земли и пылинок, несколько раз перевернул, рассматривая.

— Что это? — спросил Стейнар.

— Напоминание. Об отце.

— Отец тебя не учил держаться подальше от неприятностей?

— Пытался, — вздохнул Ричард, глядя на застывшие стрелки. — Постоянно.

— И где же он сейчас, твой предусмотрительный отец?

— Он крикнул «Беги!» за мгновение до того, как его сбила карета. А я… я выжил, потому что послушался. Эти часы я нашёл потом, среди его вещей. Они остановились. Странно.

— Почему?

— Время потеряло для меня смысл тогда.

Ночной ветер донёс с равнины слабый, но отчётливый запах гари и едва уловимую сладковатую вонь гниющей плоти — напоминание о битве, от которой они ненадолго отвлеклись.

— Эта война, — тихо, словно продолжая свои мысли вслух, сказал Стейнар, — она пожирает нас по частям. Так будет продолжаться, пока мы играем по старым правилам, отмеряя жизнь отступлениями и тактическими победами. — Он повернулся к Ричарду, и в глазах вновь вспыхнул тот самый холодный, стратегический огонь, что вытеснил усталость. — Чтобы сломать правила, нужна иная сила. Поэтому скоро я отправлюсь за помощью, к одному моему давнему соратнику. В иное измерение. Возьму с собой нескольких проверенных людей.

— А что это за измерение? Как называется?

— Бакхалесси.

— Бакхалесси?! Но там же энергетические бури рвут плоть в клочья! — Ричард попытался совладать с голосом. — Сама ткань реальности там нестабильна.

— Бури там случаются, но не часто. Их можно предвидеть и переждать.

— Это старые сведения. Сейчас они там бушуют часто из-за увеличения нестабильных потоков энергии. И… Погоди… Ты сказал соратник? Но ведь в Бакхалесси нет ни людей, ни других разумных рас, кроме… — Ричард осёкся, глядя на вампира во все глаза. — Кто твой соратник, Стейнар?!

Стейнар улыбнулся.

— Его имя Ксилотран. Древний, как сами горы. Мудрый, как вечность. Чешуя его темнее ночи, а глаза подобны расплавленному золоту.

— Дракон?! — ошеломлённо выдохнул Ричард. — Но как?

— Давно то было. Маги учинили ловушку на полуострове Вечных сумерек, сковали его древним заклинанием, ранили и пытались перевезти на корабле. Дракон был настолько массивный, что едва вмещался на палубу галеона Громового Океанского Исполина. Хвост его, подобно бичу, сметал всё вокруг. Я присутствовал на причале в тот день. Вырвавшись из магических пут, он взмахнул крыльями. Матросы взлетали в небо, как куклы. Ветер поднялся такой силы, что затрещали мачты. Ранен он был копьём проклятым, легендарным, специально сотворённым, чтобы наносить иссушающие раны. — Стейнар коснулся своего предплечья, показывая место ранения. — Заклятье было столь мощно, что извлечь его означало бы ускорить кончину дракона. Ксилотран медленно угасал. Дабы вернуться в мир свой без портала, ему надлежало пересечь целое море, что с такой раной стало невозможно. Я вмешался. Обладая некими познаниями и, скажем так, определённой стойкостью, решился на рискованный шаг. Совершил ритуал, используя часть своей крови. Я смог осторожно извлечь острие. Заклятие развеялось. Затем отыскал искусных целителей, которые согласились помочь срастить крыло.

— Но как вы общались? Ты что знаешь язык драконов?

— Не знаю. Разум драконов глубок, Ричард. Он понял главное: я помогаю. Потом один из знакомых магов смог выступить переводчиком. Мы даже полетали на нём. Высоко-высоко над горами.

— А почему ты уверен, что он поможет сейчас? Спустя столько времени?

— Потому что я спас ему жизнь. Драконы не предают забвению долги, даже если пройдут столетия. Долг жизни — это не пустой звук для таких существ. В знак благодарности он сам предложил помощь и поведал, где его отыскать, если понадобится.

— Ничего себе! Ну и история.

Стейнар слегка усмехнулся:

— Знаешь, как смеётся дракон? Будто рушатся горы.

— Представляю.

Ричард медленно выдохнул, по лицу пробежала смесь неверия, восхищения и щемящей зависти к тому, кто видел такие чудеса.

— А поскольку ты, алхимик, сведущ о Бакхалесси, ты отправишься с нами.

Мысли Ричарда метались, пытаясь ухватиться за что-то знакомое в этом безумии.

Бакхалесси? Энергетические бури, рвущие плоть… К дракону? Внутри всё сжималось от старого, доброго страха. Он боялся. Боялся бурь, дракона, этого холодного взгляда, оценивающего его полезность. Он снова видел выражение лица того пленника. Слышал слова Стейнара: «расходный материал». Именно таким он там и окажется. Первым же смерчем его разорвёт на куски, и Стейнар даже не вспомнит его лица. Но поднималась и другая волна. Горячая, настырная. Там, в Бакхалесси, были места, о которых он читал только в книгах. Там были алхимические компоненты, рождающиеся в разрывах реальности. Знания. Открытия. А здесь он был тенью в лаборатории. Испуганным мальчишкой, от которого пахло рвотой и страхом. И между вероятностью навсегда остаться тем, кого используют и за кого решают, и вероятностью погибнуть, но пытаясь стать чем-то большим, выбор внезапно показался простым. Стейнар звал его не как воина. Как мастера.

— Хорошо. — Ричард напряжённо выдохнул. Голос прозвучал тише, чем он хотел. — Я поеду.

— Цель наша — логово Ксилотрана. Отыщем дракона и вернёмся. Собери всё самое необходимое, свои лучшие эликсиры. Особенно те, что от солнца. И будь добр, не спутай формулу. Как в прошлый раз. Задача ясна? Вопросы?

— Я понял. Всё сделаю.

Глава седьмая

Черта

Покои Стейнара в резиденции магов были императорским даром. Лунный свет просачивался сквозь тяжёлые бархатные портьеры, освещая массивный стол из красного дерева, заваленный военными донесениями, а также лежавшую в центре большую, потрёпанную карту империи. На неё были нанесены различные отметки.

За столом сидели трое. Справа, седовласый военачальник Хейган, в строгом военном облачении. Слева, Зимек, канцлер, худой и бледный, словно после хвори. Немного поодаль, ближе к камину, чем к гостям, расположился Кассиан.

Стейнар стоял около стола, и говорил ровным, безжизненным голосом. Его высокую стройную фигуру окутывала длинная накидка из чёрного бархата, отливающего в свете свечей глубоким багровым. Она была наброшена прямо на простую тёмную рубашку и запахивалась спереди, ниспадая мягкими, тяжёлыми складками почти до пола. Это было облачение для приватных битв, где оружием являлись расчёты и донесения. Свет от массивного канделябра падал на карту, оставляя его лицо в лёгкой полутени.