
Полная версия
Энн из Зеленых Крыш
Когда после обеда Энн перемыла всю посуду, она вдруг замерла перед Мариллой с решительным видом человека, готового мужественно встретить самый суровый приговор. Её хрупкое тельце мелко дрожало, щеки полыхали румянцем, а расширившиеся глаза казались почти черными. Сцепив ладони, она умоляюще произнесла:
– О, мисс Марилла, умоляю, скажите мне наконец – вы прогоните меня или оставите? Я всё утро крепилась из последних сил, но больше этой неизвестности мне не выдержать. Это невыносимая пытка. Пожалуйста, скажите правду!
– Ты забыла обдать кухонную тряпку чистым кипятком, как я тебе велела, – невозмутимо отозвалась Марилла. – Ступай и выполни распоряжение, Энн, а уж потом будешь сыпать расспросами.
Энн безропотно бросилась к плите и привела тряпку в порядок. Вернувшись, она вновь устремила на хозяйку полные мольбы глаза.
– Что ж, – произнесла Марилла, понимая, что предлогов для оттягивания разговора больше не осталось, – пожалуй, тянуть дальше некуда. Мы с Мэтью решили оставить тебя у себя. Разумеется, при условии, что ты будешь вести себя прилично и докажешь свою благодарность хорошим поведением. Господи, да что с тобой такое, дитя?
– Я плачу, – растерянно вымолвила Энн. – И сама не пойму, отчего. Ведь я счастлива так, как только может быть счастлив человек! О, слово «рада» тут совсем не подходит. Я радовалась нашему Белому Пути и цветущим садам, но это… это чувство куда сильнее обычной радости. Я безумно счастлива! Обещаю, я буду очень-очень послушной. Наверное, это окажется жутко трудно, ведь миссис Томас без конца твердила, будто я несносная и испорченная девчонка. Но я приложу все усилия, честное слово. И все-таки, почему же у меня текут слезы, вы не знаете?
– Оттого, что ты перенервничала и взвинтила себя попусту, – неодобрительно буркнула Марилла. – А ну-ка сядь на стул и успокойся. Слишком уж ты скора и на слезы, и на веселье, это никуда не годится. Да, ты остаешься здесь, и мы постараемся воспитать тебя как подобает. Тебе придется посещать школу, но до летних каникул осталось всего две недели, так что нет смысла начинать сейчас – подождем до сентября, когда возобновятся занятия.
– А как мне к вам обращаться? – поинтересовалась Энн. – Так и говорить всегда: «мисс Катберт»? А можно мне звать вас тетей Марилой?
– Нет, будешь величать меня просто Мариллой. Я к этому «мисс Катберт» сроду не привыкла, оно мне только слух резать будет.
– Но называть вас просто по имени… это ведь кажется таким непочтительным, – усомнилась Энн.
– Ничего в этом нет предосудительного, если говорить вежливым, уважительным тоном. В Эйвонли все от мала до велика зовут меня Мариллой, за исключением пастора. Тот величает меня мисс Катберт – да и то лишь когда вовремя спохватится.
– И все-таки мне бы так хотелось звать вас тетей Марилой, – тоскливо протянула Энн. – У меня ведь в жизни не было ни одной тетушки, вообще ни единого родственника, даже родной бабушки! Тогда бы я по-настоящему чувствовала, что я ваша, домашняя. Ну, пожалуйста, неужели нельзя?
– Нельзя. Никакая я тебе не тетка, и я терпеть не могу, когда людей называют чужими именами, которые им не принадлежат.
– Но мы могли бы просто вообразить, что вы моя тетя!
– Я подобной ерундой заниматься не стану, – отрезала Марилла.
– Неужели вы никогда-никогда не пытаетесь представить вещи иными, чем они есть на самом деле? – изумилась Энн, широко распахнув глаза.
– Никогда.
– О-о… – Энн глубоко вздохнула. – Ах, Марилла, вы просто не представляете, как много вы теряете!
– Я не одобряю этих пустых фантазий, – возразила Марилла. – Раз Господь поместил нас в определенные условия, Он вовсе не желал, чтобы мы сбегали от них в мир выдумок. И это, кстати, напоминает мне о деле. Ступай в гостиную, Энн – только проверь, чистые ли у тебя ноги, и смотри не напусти в дом мух, – и принеси мне карточку с текстом молитвы, что стоит на каминной полке. Там отпечатано «Отче наш», и весь остаток дня ты посвятишь тому, чтобы вызубрить эти слова наизусть. Чтобы больше я тех вольных речей, как вчера, от тебя не слышала.
– Должно быть, я вчера жутко опозорилась, – извиняющимся тоном проговорила Энн, – но поймите, у меня ведь совершенно не было опыта. Нельзя же требовать от человека безупречной молитвы с первой же попытки? Зато когда я легла в постель, я сочинила просто потрясающий текст, как и обещала вам. Он вышел длинным, почти как у нашего пастора, и невероятно поэтичным. Но верите ли? Утром из головы вылетело абсолютно всё, до единого слова! Боюсь, мне вовек не придумать ничего столь же прекрасного. Почему-то вещи, когда пытаешься сочинить их во второй раз, получаются гораздо хуже. Вы замечали?
– Вот что тебе стоит заметить, Энн: когда я отдаю распоряжение, я жду, что ты исполнишь его сию же секунду, вместо того чтобы стоять столбом и разводить пустые дискуссии. А ну-ка марш выполнять.
Энн беспрекословно направилась через прихожую в гостиную – и пропала. Прождав добрых десять минут, Марилла отложила вязание и со строгим видом отправилась на поиски. Она обнаружила девочку застывшей перед картиной, висевшей на стене в простенке между окнами: руки за спиной, лицо поднято, а в глазах блуждают звездные искорки.
Мягкий изумрудно-белый свет, пробивавшийся сквозь густую листву яблонь и раскидистые плети дикого винограда за стеклом, окутывал хрупкую завороженную фигурку каким-то неземным, прозрачным сиянием.
– Энн, ты чем это тут занимаешься, ради всего святого? – резко окликнула её Марилла.
Энн вздрогнула, возвращаясь к действительности.
– Я смотрела вот на это, – отозвалась она, указывая на яркую цветную литографию под названием «Христос благословляет детей». – Я как раз представляла, будто я тоже стою там, среди них. Видите вон ту маленькую девочку в синем платьице, которая примостилась с самого края, в сторонке, словно она совершенно чужая и никому не нужная – точь-в-точь как я? Она выглядит такой одинокой и печальной, вам не кажется? Наверное, у нее тоже не было ни мамы, ни папы. Но ей ведь тоже безумно хотелось получить благословение, вот она и подкралась тихонько, надеясь, что никто, кроме Него, её не заметит. Я прямо всем сердцем чувствую, как ей было страшно. Небось и сердце у нее бешено колотилось, и руки похолодели – прямо как у меня, когда я ждала вашего решения. Она ужасно боялась, что Спаситель пройдет мимо и не обратит на нее внимания. Но ведь Он её заметил, правда? Я пыталась нарисовать это в мыслях: как она робко делает шаг за шагом, придвигаясь всё ближе, пока не оказывается у самых Его ног. И тут Он ласково смотрит на нее и опускает ладонь на её голову… О, какая благоговейная дрожь должна была пронзить её в то мгновение! Жаль только, что художник изобразил Его таким грустным. На всех картинах Он почему-то печальный. А мне кажется, на самом деле Он не мог быть таким мрачным, иначе дети просто испугались бы Его и близко не подошли.
– Энн! – прикрикнула Марилла, искренне недоумевая, почему не оборвала этот поток словоблудия гораздо раньше. – Прекрати немедленно. Это кощунство, самое настоящее кощунство!
Энн уставилась на нее с неподдельным изумлением.
– Но ведь я говорила с величайшим благоговением, какое только есть в моей душе! У меня и в мыслях не было святотатствовать.
– Ну, допустим, умысла у тебя и не было, но рассуждать о таких вещах столь панибратски всё равно недопустимо. И запомни, Энн: когда я посылаю тебя за вещью, её нужно приносить немедленно, а не застревать перед картинами, предаваясь бесплодным мечтаниям. Уяснила? Забирай карточку и шагом марш на кухню. Садись в угол и учи текст, пока от зубов отскакивать не будет.
Энн принесла карточку на кухню и прислонила её к кувшину с яблоневыми ветками, которым она еще утром умудрилась украсить обеденный стол – Марилла этот жест заметила, но ворчать не стала. Подперев кулачками щеки, девочка несколько минут прилежно вчитывалась в строчки.
– Мне нравится, – объявила она наконец. – Очень красивые слова. Я их и раньше слышала – как-то раз приютский смотритель читал эту молитву в воскресной школе. Но тогда она мне совсем не понравилась. У него был такой скрипучий, занудный голос, и он бубнил её так уныло, точно исполнял какую-то каторжную повинность. Это, конечно, не стихи, но на душу ложится точь-в-точь как поэзия. «Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое…» Звучит прямо как музыкальный мотив. Ах, Марилла, до чего же я рада, что вы велели мне выучить эти слова!
– Вот и учи молча, не отвлекайся, – оборвала её Марилла.
Энн нежно приклонила голову к кувшину и запечатлела поцелуй на розовом бутоне яблони, после чего еще на какое-то время углубилась в чтение.
– Марилла, – снова подала она голос несколько минут спустя, – как вы думаете, встречу ли я когда-нибудь в Эйвонли настоящую подругу?
– Какую еще подругу?
– Ну, настоящую! Близкую-близкую, понимаете? Истинную родственную душу, которой я смогу без утайки рассказать самые сокровенные тайны своего сердца. Я всю жизнь мечтала о такой встрече. И пускай раньше мне казалось, что это несбыточная мечта, сейчас, когда исполнилось столько моих заветных желаний, может, и это сбудется? Как по-вашему, есть надежда?
– На Садовом Склоне живет Диана Барри, она как раз твоих лет. Очень милая, воспитанная девочка. Глядишь, и станет тебе подружкой, когда вернется из гостей – она сейчас гостит у тетки в Кармоди. Только имей в виду: вести себя придется безупречно. Миссис Барри – женщина строгих правил и страшная придира. Она ни за что не позволит Диане водиться с невоспитанной или капризной девчонкой.
Энн перевела на Мариллу сияющий взгляд сквозь кружево яблоневых цветов.
– А какая она, эта Диана? Волосы у нее не рыжие, случайно? Ой, хоть бы нет! Ладно, уж мне самой нести этот крест, но видеть рыжие косы еще и у лучшей подруги я бы просто не пережила.
– Диана – девочка очень хорошенькая. У нее смоляные волосы, черные глаза и румянец во всю щеку. А главное – она послушная и смышленая, что куда важнее капризной красоты.
Марилла обожала нравоучения ничуть не меньше Герцогини из «Алисы в Стране чудес» и была свято уверена, что к любому замечанию, брошенному ребенку, необходимо намертво припечатать мораль.
Однако Энн эту нотацию благополучно пропустила мимо ушей, ухватившись лишь за восхитительную перспективу.
– Какое счастье, что она красавица! Раз уж самой мне не суждено родиться хорошенькой, то иметь прекрасную подругу – это лучший подарок судьбы. Знаете, когда я жила у миссис Томас, в гостиной стоял сервант со стеклянными дверцами. Книг там не водилось, хозяйка держала на полках парадную посуду да баночки с вареньем – ну, когда оно у нее вообще бывало. Одна дверца была разбита вдребезги – мистер Томас раз кокнул её по пьяному делу. Но вторая уцелела, и я повадилась представлять, будто мое отражение в этом стекле – живая девочка, которая обитает по ту сторону. Я назвала её Кэти Морис, и мы стали не разлей вода. Я болтала с ней часами напролет, особенно по воскресеньям, поверяя ей все свои секреты. Кэти была единственным утешением в моей горькой жизни. Мы напридумывали, будто этот шкаф заколдован, и если бы я только знала заветное заклинание, то смогла бы открыть стеклянную створку и шагнуть прямиком в её комнату, оставив позади приютские тарелки и хозяйское варенье. И тогда Кэти Морис взяла бы меня за руку, и мы ушли бы в сказочную страну, где всегда светит солнце, цветут прекрасные бутоны и порхают феи, и жили бы там припеваючи до скончания века. Когда меня забирали к Хэммондам, у меня сердце разрывалось от боли из-за разлуки с Кэти Морис. Ей тоже пришлось несладко, я знаю: она горько плакала, прижимаясь губами к стеклу, когда мы целовались на прощание. У миссис Хэммонд никаких сервантов не было. Зато повыше по реке, неподалеку от дома, тянулась узкая зеленая лощина, где жило потрясающее, звонкое эхо. Оно откликалось на каждое слово, даже если шептать совсем тихонько. И я вообразила, будто там прячется девочка по имени Виолетта. Мы стали неразлучными подругами, и я полюбила её почти так же сильно, как Кэти Морис – ну, самую малость поменьше, понимаете? Накануне моего отъезда в приют я пришла попрощаться с Виолеттой, и её ответное «прощай» вернулось ко мне таким печальным, таким надрывным стоном… Я так привязалась к ней, что в приюте у меня уже просто не повернулась душа выдумывать новую подругу, да там и места-то для фантазий не оставалось.
– И слава богу, что не оставалось, – сухо оборвала её Марилла. – Не одобряю я этих бредней. Ты ведь, чего доброго, сама начнешь верить в свои выдумки. Настоящая, живая подружка пойдет тебе на пользу – живо выбьет эту дурь из твоей головы. Но смотри мне, даже не вздумай брякнуть миссис Барри про своих Кэти Морис и Виолетт, не то она решит, что ты отпетая лгунья.
– Ой, да что вы, ни за что на свете! Я бы никогда не стала трепаться о них с кем попало, память о них для меня священна. Мне просто хотелось, чтобы вы были в курсе. Ой, поглядите, какой огромный шмель только что вывалился из яблоневого цветка! Вы только представьте, до чего же это упоительно – жить внутри яблоневого бутона! Засыпать в нежных лепестках, пока весенний ветерок баюкает твою колыбель… Не родись я человеком, я бы точно хотела стать шмелем и порхать среди цветов.
– Вчера ты спала и видела себя чайкой, – фыркнула Марилла. – Какая же ты все-таки ветреная и непостоянная девица. Я тебе велела молитву учить, а не языком чесать. Но тебя, похоже, невозможно заставить замолчать, пока рядом есть хоть один слушатель. А ну-ка марш к себе в комнату, там и доучивай.
– Да я уже почти всё запомнила, кроме самой последней строчки!
– Не пререкайся, а делай, что сказано. Ступай к себе, вызубри текст без сучка и задоринки и сиди там, пока я не позову тебя помогать к чаю.
– А можно мне взять с собой эту веточку яблони, чтобы не было так одиноко? – взмолилась Энн.
– Нет. Нечего таскать в комнату всякий сор. Следовало оставить цветы на дереве, там им самое место.
– Я и сама это чувствовала, – покаялась Энн. – В глубине души я понимала, что негоже укорачивать их прекрасный век ради минутной прихоти. Будть я сама яблоневым цветком, мне бы ужасно не хотелось, чтобы меня сорвали. Но соблазн оказался сильнее меня. А вы как поступаете, когда сталкиваетесь с непреодолимым искушением?
– Энн, ты глухая? Я кому велела идти в комнату?
Энн вздохнула, удалилась в свою комнату под крышей и села на стул у окна.
– Ну вот, теперь я знаю эту молитву наизусть. Последнюю строчку я доучила, пока поднималась по лестнице. А теперь я займусь обустройством этой комнаты, чтобы здесь навсегда поселились мои фантазии. Пускай пол покроется роскошным белым бархатным ковром с узором из алых роз, а на окнах затрепещут нежно-розовые шелковые гардины. Стены пускай будут обиты парчой, расшитой золотыми и серебряными нитями. А мебель пускай будет из красного дерева. Я его в глаза не видела, но звучит безумно богато! Вот здесь примостится изящная кушетка, заваленная горой великолепных шелковых подушек – лазурных, изумрудных, пунцовых и золотых, – а я буду грациозно лежать на ней. И пускай в огромном ростовом зеркале на стене отражается мой силуэт. Я высокая, величественная дама, облаченная в платье из тончайшего белого кружева со шлейфом; на груди моей сияет жемчужный крест, а в волосах поблескивают нити жемчуга. Мои локоны черны как полночная тьма, а кожа поражает благородной бледностью слоновой кости. И зовут меня леди Корделия Фицджеральд… Нет, не выходит. Ни капельки не похоже на правду.
Она вскочила со стула, подбежала к крошечному зеркальцу и вгляделась в него. Из глубины стекла на нее по-прежнему смотрело её собственное худощавое веснушчатое личико и серьезные серые глаза.
– Ты всего-навсего Энн из Зеленых Крыш, – строго произнесла она, обращаясь к отражению, – и ты вечно торчишь передо мной, стоит мне попытаться представить себя леди Корделией. Впрочем, быть Энн из Зеленых Крыш в миллион раз лучше, чем оставаться Энн неизвестно откуда, верно?
Она наклонилась вперед, нежно коснулась губами прохладного стекла и подошла к раскрытому окну.
– Добрый день, дорогая Снежная Королева! И вам добрый день, милые березки в лощине. И тебе привет, приземистый серый домик на холме. Интересно, суждено ли Диане стать моей единственной лучшей подругой? Хоть бы всё сложилось удачно, я ведь буду любить её до беспамятства! Только мне нельзя забывать Кэти Морис и Виолетту. Им будет безумно больно, если я вычеркну их из памяти, а я больше всего на свете не выношу причинять кому-то боль – пусть даже выдуманной девочке из серванта или лесному эху. Я обязана помнить о них каждый день и посылать им воздушные поцелуи.
Энн дважды прижала кончики пальцев к губам и послала поцелуи ветру, уносившему их мимо цветущих вишневых ветвей, после чего подперла кулачками подбородок и блаженно унеслась в безбрежное море своих дневных мечтаний.
Глава IX
Миссис Рэйчел Линд ужасается
Энн прожила в Зеленых Крышах уже две полных недели, прежде чем миссис Линд соизволила прийти и лично её осмотреть. Справедливости ради стоит отметить, что вины миссис Рэйчел в такой задержке не было. Жестокий и совершенно некстати подхваченный грипп приковал почтенную даму к постели с того самого дня, как она в последний раз наведывалась к Катбертам. Миссис Рэйчел хворала крайне редко и питала искреннее презрение к изнеженным людям, позволявшим себе болеть; однако грипп, по её глубокому убеждению, являлся недугом исключительным и мог истолковываться не иначе как особое испытание, ниспосланное ей Провидением.
Едва доктор позволил ей переступить порог дома, она тут же поспешила в Зеленые Крыши, сгорая от непреодолимого любопытства: ей не терпелось своими глазами увидеть приемыша Мэтью и Мариллы, о котором по всему Эйвонли уже судачили, строя самые невероятные догадки.
Энн тоже времени даром не теряла и за эти две недели с пользой проводила каждую минуту. Она успела свести тесное знакомство буквально с каждым деревом и кустом в округе. Прямо под яблоневым садом она отыскала заросшую тропку, уходящую в лесную чащу, и разведала её до самого тупика, восхищаясь каждым причудливым изгибом ручья, бревенчатыми мостками, тенистыми ельниками и живой аркой из цветущей дикой вишни. Ей открылись потайные уголки, густо заросшие изумрудным папоротником, и лесные развилки, окаймленные молодыми кленами и рябинами.
Настоящую дружбу она завела с ключом в лощине – тем самым удивительным, глубоким и прозрачным родником с ледяной водой. Вокруг него живописно раскинулись гладкие глыбы красного песчаника, а края обрамляли раскидистые, похожие на тропические пальмы заросли водяного папоротника; сразу за ключом через ручей было переброшено поваленное бревно.
Этот импровизированный мостик неизменно манил легкие, танцующие ноги Энн вверх по лесистому склону, где под сенью вековых пихт и елей замер вечный полумрак. Из цветов там выживали лишь бесчисленные хрупкие «июньские колокольчики» – самые робкие и очаровательные дети леса, да несколько бледных, почти прозрачных звездчаток, напоминавших призраки прошлогоднего цветения. Тонкие паутинки мерцали между стволов, точно серебряные струны, а пушистые еловые лапы ласково шелестели, словно вели доверительную беседу.
Все свои восторженные путешествия девочка совершала в те редкие свободные часы, которые ей выделялись на отдых и игры, после чего Энн буквально засыпала Мэтью и Мариллу лавиной рассказов о своих географических открытиях. Мэтью и не думал ворчать; он слушал её с безмолвной, довольной улыбкой. Марилла же терпела этот щебет ровно до тех пор, пока не ловила себя на мысли, что и сама начинает заслушиваться; тогда она мигом обрывала Энн строгим приказом прикусить язык.
В минуту прибытия миссис Рэйчел Энн как раз была в саду, гуляя среди высоких, колышущихся трав, озаренных багряными лучами предзакатного солнца. Благодаря этому гостья получила великолепную возможность во всех деталях расписать свои недавние страдания, смакуя каждую судорогу и каждое повышение пульса с таким нескрываемым удовольствием, что Марилла невольно подумала: пожалуй, даже болезнь имеет свои приятные стороны. Наконец, когда медицинские подробности исчерпали себя, миссис Рэйчел перешла к истинной цели своего визита.
– До меня тут долетели весьма странные слухи о твоих и Мэтью проделках.
– Сомневаюсь, что ты поражена сильнее, чем я сама, – отозвалась Марилла. – Я-то уж понемногу начинаю свыкаться со своими потрясениями.
– До чего же скверная вышла путаница, – с сочувствием в голосе произнесла миссис Рэйчел. – И что, неужели никак нельзя было отправить её восвояси?
– Отчего же, можно, конечно. Да только мы передумали. Мэтью к ней всей душой прикипел. Да и мне самой она, признаться, по нраву, хоть изъянов в ней – хоть отбавляй. Но дом с её появлением преобразился, этого не отнимешь. Она удивительно живое, солнечное существо.
Марилла разоткровенничалась сильнее, чем планировала, заметив явное осуждение на лице миссис Рэйчел.
– Ох, и тяжкое же бремя ты взвалила на свои плечи, – мрачно сказала соседка, – особенно если вспомнить, что ты с детьми отродясь дела не имела. Ты ведь, поди, ничегошеньки не знаешь ни о её прошлом, ни о скрытом нраве, а уж что из такого приемыша вырастет – одному Богу известно. Впрочем, я вовсе не собираюсь тебя отговаривать, Марилла.
– Меня и невозможно отговорить, – сухо парировала Марилла. – Раз уж я что-то решила, назад не отступлю. Кажется, тебе не терпится взглянуть на Энн? Сейчас я её кликну.
Спустя минуту Энн вихрем влетела в комнату, её лицо так и лучилось счастьем после прогулки. Однако заметив незнакомку, она смутилась и робко замерла у самого порога. В своем куцем, тесном приютском платьице из грубой шерсти, из-под которого её худые ноги казались несуразно длинными, она выглядела весьма причудливо. Веснушки проступили на лице ярче прежнего, а свежий ветер растрепал непокрытые волосы в такой буйный, огненный хаос, что они еще никогда не выглядели настолько вызывающе рыжими.
– М-да, за красоту тебя сюда точно не взяли, это уж как пить дать, – громогласно объявила миссис Рэйчел Линд. Миссис Рэйчел относилась к той категории прямолинейных и влиятельных особ, которые кичатся своим умением резать правду-матку в глаза, невзирая на лица и чины. – Кожа да кости, Марилла, смотреть не на что. А ну-ка подойди поближе, девица, дай я тебя разгляжу. Пресвятая Богородица, уродилась же такая конопатая! А шевелюра-то – чистая морковка! Иди сюда, кому говорят.
Энн действительно подошла, но совсем не так, как рассчитывала гостья. Одним яростным прыжком она перемахнула через всю кухню и выросла прямо перед миссис Рэйчел. Её лицо пылало от гнева, губы судорожно подергивались, а хрупкая фигурка мелко дрожала с головы до ног.
– Да я презираю вас! – исступленно выкрикнула она, с силой топнув ногой. – Ненавижу вас, ненавижу, ненавижу! – с каждым яростным выкриком она обрушивала каблук на половицы все громче. – Как у вас только язык повернулся назвать меня замарашкой и дурнушкой? Какое вы имели право обзывать меня конопатой и рыжей? Вы злая, невоспитанная, жестокая женщина!
– Энн! – в ужасе прикрикнула Марилла.
Но девочка продолжала бесстрашно возвышаться перед обомлевшей миссис Рэйчел: голова была вскинута, глаза метали молнии, кулачки были сжаты, а яростное возмущение окутывало её, точно грозовое облако.
– Как вы посмели наговорить мне таких гадостей? – распалялась Энн. – Каково бы вам самой было выслушивать подобное? Каково бы вам пришлось, объяви кто-нибудь прилюдно, что вы толстая, неуклюжая тумба и что в вашей голове нет ни крупицы фантазии? И не думайте, будто мне жаль ваших чувств! Напротив, я всем сердцем надеюсь, что ранила вас! Вы оскорбили меня глубже, чем кто-либо на свете, даже пьяный муж миссис Томас! И я в жизни вам этого не забуду, никогда, никогда!
Топ! Топ!
– Пресвятые угодники, ну и фурия! – только и смогла вымолвить ошарашенная миссис Рэйчел.
– Энн, сию же секунду марш в свою комнату и не смей выходить, пока я не приду, – приказала Марилла, наконец-то обретя дар речи.
Залившись горючими слезами, Энн бросилась прочь, с такой силой грохнув дверью прихожей, что жестяная посуда на полках веранды испуганно задребезжала. Энн вихрем взлетела по лестнице и захлопнула свою дверь с не меньшей яростью.
– Что ж, Марилла, не завидую я твоей доле, хлебнешь ты горя с этим отродьем, – с невыразимым апломбом сказала миссис Рэйчел.
Марилла приоткрыла было рот, собираясь сказать примирительные слова – она и сама толком не знала, хочет ли извиниться или сгладить углы. Однако сорвавшаяся с её губ фраза поразила её саму и продолжала удивлять всю оставшуюся жизнь:
– Знаешь, Рэйчел, тебе тоже не следовало так безжалостно честить её за внешность.
– Марилла Катберт! Уж не вздумала ли ты выгораживать эту девчонку после того дикого, безобразного припадка, свидетелями которого мы только что стали? – возмутилась миссис Рэйчел.









