
Полная версия
Энн из Зеленых Крыш
– Вовсе нет, – вздохнула Марилла. – Я её ничуть не оправдываю. Повела она себя отвратительно, и её ждет очень суровый разговор. Но не стоит забывать, что хорошим манерам её отродясь никто не учил. Да и ты, Рэйчел, признаться, перегнула палку.
Марилла просто не смогла удержаться от этой шпильки, хоть и сама поразилась собственной дерзости.
Миссис Рэйчел выпрямилась во весь рост, являя собой пример уязвленного благородства.
– Ну, знаете ли! Вижу, отныне мне придется взвешивать каждое слово в твоем доме, Марилла, коли душевные раны безродных подкидышей ценятся здесь превыше всего. Ладно уж, я не обиделась, не переживай. Мне слишком искренне жаль тебя, чтобы таить глупую злобу. Хлебнешь ты еще лиха с этой девицей, помяни мое слово. Но если позволишь дать тебе совет – который ты, конечно же, пропустишь мимо ушей, невзирая на то, что я подняла на ноги десятерых детей и двоих схоронила, – то свой «суровый разговор» тебе лучше вести при помощи доброй березовой хворостины потолще. Уж поверь, этот язык такие приемыши понимают лучше всего. Нрав-то у нее, видать, точь-в-точь под стать огненной шевелюре. Что ж, доброго вечера, Марилла. Забегай ко мне, как время выкроишь. Но сюда я в ближайшее время ни ногой – не хватало еще, чтобы меня оскорбляли и мешали с грязью на старости лет. Такого позора я отродясь не знала.
Высказав всё, миссис Рэйчел величаво удалилась – насколько, конечно, может выглядеть величавой тучная дама, передвигающаяся исключительно вразвалочку. Марилла же нахмурившись, пошла наверх, в восточную комнатку под крышей.
Поднимаясь по ступеням, она лихорадочно соображала, как поступить. Недавнее происшествие не на шутку выбило её из колеи. Какая нелепость, что Энн устроила это позорное представление именно на глазах у миссис Рэйчел Линд! И тут Марилла поймала себя на крайне неприятной и постыдной мысли: её угнетала не столько сама безобразная черта характера Энн, сколько тот факт, что этот порок обнажился перед всезнающей соседкой.
Но как наказать девчонку? Сердобольное предложение насчет розги, неоспоримую пользу которой всё потомство миссис Линд могло подтвердить весьма жгучими воспоминаниями, Марилле претило. Поднять руку на сироту она просто не могла. Нет, требовалось подыскать что-то другое, что заставит Энн осознать всю глубину и чудовищность её проступка.
Марилла застала Энн рыдающей навзрыд уткнувшись лицом в подушку, причем девочка в порыве горя напрочь забыла стащить запыленные башмаки с белоснежного покрывала.
– Энн, – окликнула её Марилла довольно мягко.
В ответ не прозвучало ни звука.
– Энн, – повторила она уже строже, – а ну-ка спускайся на пол и слушай меня внимательно.
Энн покорно сползла с постели и замерла на жестком желтом стуле; лицо её распухло от слез, а упрямый взор намертво прикипел к половицам.
– Замечательные манеры ты нам сегодня продемонстрировала, Энн! Скажи на милость, тебе хоть капельку не стыдно?
– У нее не было никакого права называть меня дурнушкой и обзывать рыжей! – буркнула Энн с вызовом.
– А у тебя не было права впадать в такое неистовство и выкрикивать подобные дерзости, Энн. Я со стыда чуть сквозь землю не провалилась! Я так надеялась, что ты покажешь себя воспитанной девочкой, а ты выставила меня на посмешище. И ума не приложу, с чего вдруг лезть на стену из-за слов миссис Линд про твои косы и худобу? Ты ведь сама по сто раз на дню твердишь то же самое.
– Ох, неужели вы не понимаете: одно дело, когда ты сама признаешь свои изъяны, и совсем другое – выслушивать эти упреки от чужого человека! – простонала Энн. – Ты можете прекрасно знать всю горькую правду, но втайне надеешься, что окружающие этого не замечают. Вы теперь думаете, что я чудовище, но я не могла сдержаться! Стоило ей открыть рот, как у меня внутри всё закипело и подступило к самому горлу. Огонь должен был вырваться наружу!
– Что ж, у тебя отлично получилось выставить себя на посмешище. Уж будь уверена, теперь миссис Линд обеспечила себя отменной байкой, которую раструбит по всей округе, – за ней не заржавеет. Так безобразно потерять самообладание – позор, Энн.
– Да представьте вы хоть на миг, каково это – выслушивать в лицо, что ты уродливая костлявая замарашка! – сквозь слезы взмолилась девочка.
И в сознании Мариллы нежданно ожило далекое, похороненное воспоминание. Она была совсем еще крохой, когда случайно подслушала слова одной из тетушек: «До чего же жаль, что девчонка уродилась такой смуглой, дурнушкой». Марилле перевалило за шестой десяток, а это воспоминание всё еще кололо сердце застарелой обидой.
– Я и не утверждаю, будто миссис Линд поступила благородно, наговорив тебе такого, Энн, – уже гораздо мягче произнесла Марилла. – У Рэйчел язык без костей. Но её бестактность не дает тебе права хамить. Она старше тебя, видишь её впервые, да к тому же она моя гостья – вот тебе три веских повода держать себя в руках. Ты вела себя дерзко и нагло, а потому… – тут Марилла наконец нащупала верный способ наказания, – ты отправишься к ней, признаешь, что раскаиваешься в своем безобразном поведении, и смиренно попросишь прощения.
– Да я лучше сквозь землю провалюсь! – решительно и угрюмо отрезала Энн. – Наказывайте меня как хотите, Марилла. Бросьте в сырой застенок, кишащий гадюками и жабами, держите на хлебе и воде – я и пикнуть не посмею. Но унижаться перед миссис Линд я не стану, ни за что на свете!
– В наших краях застенки как-то не прижились, – сухо парировала Марилла, – да и в Эйвонли со змеиными темницами дефицит. Но извиниться перед соседкой ты обязана, и ты это сделаешь. А до тех пор из этой комнаты – ни ногой, пока сама не явишься ко мне и не скажешь, что готова.
– Значит, мне суждено куковать здесь до скончания века, – сокрушенно выдохнула Энн. – Я ведь не смогу выдать ложь за правду и заявить, будто ракаиваюсь. Какое там! Ни капельки не раскаиваюсь. Мне безумно жаль, что я расстроила вас, но я счастлива, что высказала этой женщине всё прямо в лицо! На душе так полегчало… Как я могу вымолвить слова прощения, если внутри у меня всё поет? Я даже изобразить такое раскаяние не способна.
– Вот утро вечера мудренее, глядишь, к рассвету твоя фантазия и разгуляется, – произнесла Марилла, поднимаясь со стула. – Впереди целая ночь, чтобы поразмыслить над своими художествами и взяться за ум. Помнится, ты клялась быть шелковой, если мы разрешим тебе остаться в Зеленых Крышах, но сегодня твои клятвы гроша ломаного не стоят.
Запустив эту стрелу напоследок в истерзанную душу девочки, Марилла спустилась вниз. На сердце у нее было неспокойно, а мысли путались. Она злилась на саму себя ничуть не меньше, чем на строптивую девчонку: стоило ей воскресить в памяти ошарашенную физиономию миссис Рэйчел, как губы её предательски расплывались в улыбке, и внутри просыпалось крайне неуместное желание засмеяться.
Глава X
Извинение Энн
Накануне вечером Марилла решила утаить от брата подробности безобразной сцены; однако когда наутро Энн наотрез отказалась выходить к завтраку, пришлось выложить карты на стол. Марилла в красках расписала Мэтью вчерашнее происшествие, изо всех сил стараясь донести до него всю глубину и чудовищность проступка Энн.
– Да и поделом этой Рэйчел Линд, давно пора было её осадить. Вечно сует нос в чужие дела, старая сплетница, – выдал Мэтью неожиданно.
– Мэтью Катберт, у меня просто слов нет! Ты прекрасно знаешь, что девчонка устроила форменный кошмар, и всё равно выгораживаешь её! Чего доброго, ты еще предложишь и вовсе оставить её без наказания?
– Ну, зачем же… нет, я вовсе не то имел в виду, – заерзал на стуле Мэтью. – Проучить-то её, конечно, надо. Ты только дров не наломай, Марилла, полегче с ней. Не забывай: сирота ведь, подсказать-то добрым словом некому было. Ты… хоть покормишь её, голодом морить не станешь?
– С каких это пор я воспитываю людей голодом, скажи на милость? – оскорбилась Марилла. – Кормить я её буду трижды в день, как и всех, и сама стану таскать подносы наверх. Но из комнаты она не выйдет до тех пор, пока не попросит прощения у миссис Линд. И это мое окончательное решение, Мэтью.
И завтрак, и обед, и ужин прошли в гробовом молчании: Энн держала оборону и сдаваться не собиралась. После каждой трапезы Марилла поднималась в восточную комнатку со щедро нагруженным подносом, а спустя время уносила его обратно практически нетронутым. Мэтью с растущей тревогой провожал взглядом каждую возвращающуюся тарелку. Неужели девчушка совсем ничего не ест?
Едва Марилла под вечер отправилась на дальнее пастбище за коровами, Мэтью, карауливший этот момент у амбара, тенью проскользнул в дом и, точно воришка, крадучись стал подниматься по лестнице. В обычной жизни его маршруты ограничивались кухней и его собственной каморкой внизу; изредка, сгорая от неловкости, он переступал порог парадной гостиной, да и то лишь когда пастор заглядывал на чашку чая. На второй же этаж своего дома он не поднимался с той самой поры, как года четыре назад помогал сестре переклеивать обои в гостевой комнате.
На цыпочках миновав коридор, он добрых пять минут нерешительно топтался у двери восточного мезонина, пока наконец не набрался духу робко поскрести костяшками пальцев по дереву, а затем осторожно приоткрыл дверь.
Энн сидела у окна на строгом желтом стуле, уныло уставившись в сад. Вид она имела столь сиротливый и несчастный, что у Мэтью защемило сердце. Он бесшумно притворил за собой дверь и подошел ближе.
– Энн, – зашептал он, испуганно озираясь, – ну как ты тут, Энн?
Энн вымученно улыбнулась.
– Да ничего, терпимо. Я без конца фантазирую, так что время летит быстрее. Скучновато, конечно, скрывать не стану. Но к одиночеству мне не привыкать, пора бы уж свыкнуться.
И она снова улыбнулась, словно выказывая готовность мужественно встретить долгие годы заточения.
Мэтью спохватился, что нужно выложить главное, ради чего он затеял этот опасный поход, пока Марилла не нагрянула раньше времени.
– Послушай-ка, Энн, – горячо зашептал он, – а не лучше ли тебе уступить да и покончить с этой канителью? Рано или поздно всё одно придется сдаться, ведь Марилла у нас твердая, характер у нее железный, Энн. Пересиль себя, извинись, и дело с концом.
– Вы хотите, чтобы я попросила прощения у миссис Линд?
– Ну да, повинилась перед ней, именно так, – подхватил Мэтью, воспрянув духом. – Сгладила бы это недоразумение. Я именно об этом.
– Пожалуй, ради вас я переступлю через себя, – немного подумав, произнесла Энн. – К тому же кривить душой не придется: сейчас мне и вправду совестно. Вчера-то на меня затмение нашло, злоба душила. Всю ночь глаз сомкнуть не могла, трижды просыпалась в полном исступлении! Но к рассвету угар рассеялся. Ярость утихла, и внутри осталась лишь гнетущая, противная пустота. Мне так стыдно за свою несдержанность… Вот только мысль о том, чтобы пойти на поклон к миссис Линд, казалась невыносимой. Настоящее унижение! Я уж думала сгнить в этой комнате, но не сдаваться. И всё-таки… ради вашего спокойствия я готова пойти на попятную, раз вы просите.
– Конечно, прошу. В доме без твоего щебетания тоска смертная. Ступай, помирись с ней – будь умницей.
– Ладно, – со вздохом покорности согласилась Энн. – Едва Марилла вернется, я объявлю ей, что готова просить прощения.
– Вот и ладно, вот и чудно, Энн. Только уговор: Марилле ни гу-гу о нашем разговоре. Не то она решит, будто я лезу не в свое дело, а я клялся не вмешиваться.
– Да меня хоть на дыбе пытай – не выдам тайну! – торжественно поклялась Энн. – Любопытно только, откуда пошло это выражение про дыбу и тайны?
Однако Мэтью, испугавшись собственной дерзости и небывалого успеха, уже ретировался. Он поспешил укрыться на самом дальнем краю выгона, чтобы сестра ничего не почуяла. Сама Марилла, воротившись в дом, была немало удивлена, уловив доносящийся сверху жалобный оклик:
– Марилла!
– Что там еще? – отозвалась она, выходя в прихожую.
– Я раскаиваюсь в своей ужасной вспышке гнева и готова принести извинения миссис Линд.
– Что ж, прекрасно.
Скупая реплика Мариллы ни единым намеком не выдала того колоссального облегчения, которое она испытала. А ведь она уже всерьез ломала голову, как выходить из тупика, если девчонка упрется намертво.
– Закончу с коровами и отведу тебя к ней.
И вот, окончив дойку, Марилла и Энн зашагали по дорожке: взрослая вышагивала чинно и победоносно, а девочка плелась следом, являя собой пример уныния и покорности. Однако на полпути хандра Энн испарилась как по мановению волшебной палочки. Она гордо вскинула голову, походка её сделалась летящей, а взор устремился к пылающему небосводу; во всей её фигуре проступил какой-то таинственный, торжественный подъем. Марилла уловила эту перемену с явным неодобрением. Перед ней шагала вовсе не та сокрушенная, кающаяся грешница, которую следовало явить взору оскорбленной соседки.
– Это о чем же ты замечталась, Энн? – строго оборвала она её мысли.
– Я сочиняю покаянную речь для миссис Линд, – мечтательно отозвалась девочка.
Ответ был вполне благонравным – по крайней мере, должен был таковым казаться. Однако Мариллу не покидало смутное ощущение, что её воспитательный метод дал серьезную осечку. Наказанному ребенку явно не пристало лучиться таким вдохновением.
Это сияние не покидало Энн до той самой секунды, пока они не предстали перед миссис Линд, чинно вязавшей у кухонного окна. В тот же миг воодушевление как ветром сдуло. На лице девочки проступило выражение глубочайшего, скорбного смирения. Прежде чем взрослые успели вымолвить хоть слово, Энн внезапно пала на колени перед ошарашенной миссис Рэйчел и молитвенно воздела к ней руки.
– Ах, миссис Линд, я раскаиваюсь до глубины души! – воскликнула она прерывающимся от волнения голосом. – Мне не хватит никаких слов во всем мире, чтобы передать, как мне совестно, даже если я вызубрю весь толковый словарь! Вам придется самой вообразить масштаб моего раскаяния. Я вела себя гнусно и отвратительно, я навлекла позор на моих благодетелей, на Мэтью и Мариллу, которые проявили ко мне милосердие и приютили в Зеленых Крышах, несмотря на то, что я девочка! Я неблагодарное, скверное существо и заслуживаю самого сурового порицания и изгнания из общества порядочных людей.
Я совершила страшный грех, набросившись на вас лишь за то, что вы открыли мне глаза на истину. Ведь каждое ваше слово – чистая правда! Я действительно костлявая, конопатая и безобразно рыжая дурнушка. Конечно, и мои слова в ваш адрес были правдой, но мне не следовало давать волю языку. О, миссис Линд, умоляю, смените гнев на милость! Если вы отвергнете мое покаяние, эта вина станет моим проклятием до гробовой доски. Вы ведь не пожелаете такой страшной кары несчастной сиротке, правда? Пусть даже у нее дурной, необузданный нрав? Я верю в ваше великодушие! Произнесите заветное слово прощения, миссис Линд!
Энн покорно склонила голову, сцепив ладони, и замерла в ожидании вердикта.
В искренности её раскаяния сомневаться не приходилось – неподдельное чувство сквозило в каждой интонации её голоса. И Марилла, и миссис Линд уловили этот чистый, честный тон. Однако Марилла с нарастающим ужасом осознала: девчонка получает извращенное удовольствие от собственного унижения, упиваясь пафосом покаяния! Куда подевался весь воспитательный эффект наказания, которым Марилла так гордилась? Энн ухитрилась превратить наказание в театральное действо.
Простодушная миссис Линд, обделенная излишней проницательностью, этих тонкостей не заметила. Она увидела лишь, что сиротка разбивается в лепешку, вымаливая прощение, и всякая обида мигом испарилась из её ворчливого, но отходчивого сердца.
– Ну полно тебе, поднимайся с колен, – добродушно промолвила она. – Прощаю, конечно, чего уж там. Пожалуй, я и сама хватила лишку, признаю. Характер у меня такой – что на уме, то и на языке. Ты на меня зла не держи, не принимай близко к сердцу. Что рыжая – то правда, тут уж против фактов не попрешь. Но помнится, училась со мной одна барышня, так у нее шевелюра была огненная, точь-в-точь как твоя. А как вошла в самую пору – волосы потемнели и отливали чудным, благородным каштаном. Так что я ни капли не удивлюсь, если и твои косы со временем потемнеют, вот увидишь.
– Ах, миссис Линд! – Энн восторженно выдохнула, поднимаясь с колен. – Вы подарили мне крылья! Я вовек не забуду вашей милости. Да я любые муки стерплю, лишь бы знать, что на склоне лет мои локоны станут благородно-каштановыми! Согласитесь, куда проще оставаться паинькой, когда у тебя приличный цвет волос? А теперь разрешите мне побегать по вашему саду и посидеть под раскидистыми яблонями, пока вы беседуете с Марилой? В затененных аллеях так вольно дышится фантазии!
– Иди, иди, порезвись. Можешь даже нарвать букет вон тех белых лилий в углу палисадника, если нравятся.
Едва за девочкой притворилась дверь, миссис Линд поднялась со стула, собираясь зажечь лампу.
– До чего же чудная девчонка, уму непостижимо. Присаживайся-ка на это кресло, Марилла, оно помягче, а то твое мы обычно работникам подставляем. Да уж, с причудами сиротка, спору нет, но есть в ней эдакое очарование, притягивает к себе. Я теперь и сама понимаю, отчего вы с братом решили её пригреть, и уже не считаю вас безумцами. Глядишь, и вырастет путная женщина. Выражается она, конечно, диковинно – больно высокопарно и напыщенно, но это выветрится, раз уж она попала в приличное общество христиан. Нрав горячий, пороховой, да только в этом и плюс: такие вспыльчивые натуры отходчивы, в них нет скрытной гнили или подлости. Опасайся тихушников, Марилла, от них все беды. В общем, пришлась мне эта девчушка по душе, честное слово.
На обратном пути Энн вынырнула из благоухающей прохлады сада, бережно прижимая к груди охапку белоснежных нарциссов.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.









